Однажды

Теория гласит: младшие дети неизменно становятся любимчиками семьи. Как только на свет появляется ещё один ребёнок, всё внимание родителей, — да и не только их, пожалуй, всех родственников — оказывается направлено на него. В реальности подобное утверждение не всегда отражает истинное положение вещей. Существует немало примеров семей, в которых именно младший ребёнок вызывает у окружающих глухое раздражение, и, как итог, его ненавидят все. Таким детям жить нелегко, и, не стану скрывать, мне никогда не хотелось оказаться на их месте. Я не мазохист, жаждущий страданий в режиме нон-стоп, не тот, кто мечтает идти в одиночестве против целого мира. Не тот, кто хотел бы жить на ножах с окружением. Моя жизнь — яркий пример, подтверждающий теорию о любимчике, о котором заботятся и сдувают пылинки, кидаясь при этом исполнять все желания. Стоит протянуть руку, указать на что-то и сказать, что мне хочется это получить, желание тут же исполнится. Может, даже договаривать не придётся, мои желания предугадают. Меня обожали и всячески баловали оба родителя. И отец, и папа. Не было такого, чтобы кто-то один любил, а второй ненавидел или же относился с прохладцей. Мне повезло в том плане, что и Дэррен, ушедший для родителей на второй план, не воспылал ко мне ненавистью. Напротив, обрадовался появлению ещё одного ребёнка в семье. Старался, по мере возможности, проявлять заботу и всячески поддерживал в трудную минуту. Я не был ябедой, а потому о проблемах, возникающих в обществе сверстников, особо не трепался, предпочитая решать всё самостоятельно, не втягивая в конфликты посторонних. Дэррен узнавал обо всём самостоятельно и вмешивался в конфликты по собственной инициативе, хотя мог пройти мимо. Как вариант, радоваться тому, что у человека, отобравшего у него внимание родителей, есть какие-то проблемы. Стоит признать, мне вообще во многом везло по жизни. Теперь всё становится в разы сложнее. И даже общий язык с папой находить не так просто, как прежде. Не знаю, чьей вины в этом больше. Возможно, никто из нас не виноват вообще, просто мы слишком разные, а папа превращается в человека, неспособного идти на компромиссы. С годами он становится капризнее и хочет, чтобы все его прихоти выполнялись по щелчку пальцев. Проблема в том, что всё его окружение давным-давно стало самостоятельным, от него независящим, потому и пресмыкаться в поисках одобрения не станет. Мне кажется, смерть отца развязывает ему руки. От былого образа, к которому я так привык, почти ничего не остаётся. Нет ни кротости, ни покорности, ни смирения, демонстрируемых окружающим долгие годы. Есть лишь недовольство и жёлчность. Осуждение, направленное в сторону большинства старых знакомых. Упрёки в адрес Дэвида, не ценившего сокровище, столько лет находившееся в его руках. На самом деле, в этом плане я папино негодование разделяю. Есть во мне что-то от записного идеалиста, не совсем понимающего, что может удерживать рядом двух людей, у которых не осталось ничего общего. Не верю словам о том, что, укладывая в свою кровать других альф и омег, Дэвид продолжал неизменно думать только о супруге. Что был ему благодарен и признателен за годы брака, за детей, за поддержку во многих деловых начинаниях, а потому вместо того, чтобы поблагодарить и подарить свободу, подав на развод, продолжал удерживать рядом. Теперь, когда Дэвида нет в живых, папа сворачивает привычный спектакль. Он больше не пытается делать вид, будто наша семья была идеальна. Не рассказывает о великой силе любви. Его мальчик вырос, всё понимает и не задаёт ненужных вопросов. Не умиляется, слушая придуманную историю о случайном знакомстве и любви с первого взгляда, вспыхнувшей в первый момент, но так и продолжавшей гореть до последнего совместного вздоха. Иногда во мне просыпается закоренелый циник, который подрабатывает змеем-искусителем и шепчет на ухо, что папа рад своему новому статусу. Став вдовцом, он получил свободу. Никто больше не давит его чувство собственного достоинства. Не заставляет чувствовать себя бесплатным приложением к деловому альфе, добившемуся успехов. Мистер Леон Эшберри, наконец, стал самостоятельной единицей. Плохо лишь то, что в нём проснулось стремление — контролировать не только свою жизнь, но и тех, кто в этом не нуждается от слова «совсем». Период обучения в университете и длительное пребывание вдали от дома сформировали моё мировоззрение. Я привык самостоятельно всё решать. Мне не нужны советы, забота и душащая опека, от которой становится тошно. В наших отношениях с папой есть ещё один камень преткновения, о который можно спотыкаться бесконечно. И убрать его с дороги, вернув гармонию в отношения, практически нереально. Дело в том, что с момента моего самого первого попадания в больницу, спровоцированного слишком сильными гормональными изменениями, и по сегодняшний день ничего не изменилось. Папа пришёл в ужас, услышав из уст мистера Баркина о перспективах, открывающихся передо мной. Удивительно, как он тогда умудрился удержать себя в руках, а не устроил театральное представление с заламыванием рук и падением в обморок от переизбытка чувств. Больше всего на свете он боится, что однажды я приду к нему и скажу, что окончательно сменил ориентацию, решив, что хочу связать жизнь с альфой. Его единственная отдушина — Алан, постоянно находящийся рядом со мной, официально носящий статус моего жениха. Алан, свадьба с которым должна состояться в самое ближайшее время. Пару месяцев назад я был на сто процентов уверен в том, что наш брак будет заключён. Никто и ничто не отменит этого решения. Сейчас прихожу к закономерному выводу: торжество стоит отменить. Я не хочу и не буду повторять путь своего отца, женившегося по расчёту, а потом постоянно изменявшего нелюбимому супругу. Я так не смогу. И Алан подобного отношения к себе не заслуживает. Даже при условии, что на меня, как на альфу, ему плевать с высокой башни, а, значит, никакой борьбы и страданий в перспективе не существует. Свадьба моих родителей была спектаклем, срежиссированным и поставленным представителями старшего поколения обеих семей. Наверное, именно поэтому сейчас папа жаждет взять инициативу в свои руки. Восполнить пробелы прошлого. Продемонстрировать собственное видение ситуации. Когда я говорю Алану, что свадебное торжество не состоится, он ухмыляется. Не глупый. Сам всё понимает. — Это карма, — говорит, забрасывая в рот несколько фисташек. — Каждый раз моя свадьба срывается за несколько недель до. Спасибо, что не прямо в день празднования ставишь в известность. — Ты бы хоть вид сделал, что удивлён или шокирован. — Зачем? — Для приличия. — Но я знал, что так будет. Я сам тебе что-то подобное пророчил. Видишь, какой у тебя предусмотрительный друг? Он многого не знает, а я не тороплюсь делиться откровениями. Не вываливаю на неподготовленного слушателя историю о том, насколько сильно меня затянуло в отношения с Нивеном. Это не просто спокойные тихие воды, в которых можно расслабиться и наслаждаться жизнью. Это водоворот, что захватывает тебя, поглощает в головой, затягивает на самое дно, не позволяя ни на секунду на поверхность подняться. Мягкие, обманчиво-ласковые прикосновения, погружающие в подобие прекрасного сна. Забвение, от которого не хочется избавляться. Чем больше шагов я делаю, идя навстречу своей истинной паре, тем меньше остаётся желания сопротивляться. Зато стремление признать его, поставить метку, заявить всем и каждому, что мы созданы природой друг для друга, увеличивается в десятки раз. Алан не знает, что я приезжал к Нивену домой. Не располагает информацией о том, что произошло между нами там. Его познания ограничиваются историей, имевшей место на территории дома Джареда и Лиама. Он не видел, с каким трепетом я прикасался к своему персональному произведению искусства, когда тот находился без сознания. Не знает о том, как я нервничал, мечась из угла в угол, в ожидании подавителей, необходимых Нивену для того, чтобы симптомы, присущие гону, отпустили и перестали его мучить. Не представляет, сколько усилий пришлось приложить, чтобы действительно развернуться и уйти, а не остаться рядом с ним. Задавая вопрос, он определил моё состояние, как край. И нет слова, способного дать более точное описание тому, что со мной происходит. Это реальный край. Черта, разделяющая привычную жизнь на две части. Ту, что была до встречи с Нивеном. Ту, что начинается после. Стоит, наконец, признать, что вторая захватывает намного сильнее, и, несмотря на немногочисленные сомнения на возможность нашего «долго и счастливо», я бы ни за что не отматывал время вспять. А, случись это, повторно не прошёл бы мимо, потому что именно мне суждено столкнуться с ним и раствориться в нём. В нашей совместной истории два новых эпизода. Книжная выставка, на которую он приезжает с минимальным опозданием, а потом долго и искренне извиняется перед своими обожателями, создавшими столпотворение. Сам Нивен характеризует себя, как не самого общительного человека, но в окружении читателей, высоко котирующих его творчество, он преображается. Открытый, радушный, не ради галочки им улыбающийся. Располагает к себе, отвечает на вопросы, хоть и уклончиво, не раскрывая душу перед каждым встречным. Удачный баланс между откровенностью и скрытностью. Он знает, что, как и когда сказать, чтобы это прозвучало уместно и актуально. Талант, которого не отнять. Всё ещё считаю, что нам необходимо поговорить, обсудив происходящее. Прошлая попытка сорвалась. Удивительно, но не по нашей вине. Не подхожу первым, не проявляю инициативу, перекладываю всю ответственность на посредников. Рэймонд, правая рука Нивена, его литературный агент, попутно выполняющий обязанности няньки при взрослом ребёнке во всём, что касается вопросов книгоиздания, тот, на кого делаю ставку. Через него передаю просьбу о разговоре с глазу на глаз, продолжая до последнего сомневаться в том, что план сработает. Стоит Нивену появиться на книжной выставке, и меня снова охватывает знакомым невидимым пламенем в его присутствии. Виной тому не до конца утихомирившиеся гормоны. Нивен принимает подавители, больше не рискуя здоровьем. Большая часть посетителей, присутствующих на выставке, не ощущает шлейфа из феромонов, окутывающих его. Многие, но не я. Ко мне они пробиваются, вновь провоцируя хищную часть натуры, заставляя её остро реагировать на близость истинной пары. Жду его в здании. Прислушиваюсь к каждому шагу, разочаровываясь каждый раз, когда оказывается, что мимо кабинета проходит кто-то другой. Глупые предлоги, не менее глупые поступки. Сидя в кресле, то и дело цепляюсь взглядом за букет тёмно-красных — без малого чёрных — роз, которые кажутся такими похожими на него самого. Вспоминаю кровь, запекшуюся на искусанных губах. Её оттенок точь-в-точь совпадает с цветом лепестков. Запах у роз тяжёлый, медовый, совсем не похожий на аромат самого Нивена. Он навязчивый, многое перебивающий, но не способный затмить Тейта. Когда Нивен оказывается на пороге кабинета, когда притворяет дверь, меня словно окатывают ведром ледяной воды, заставляя очнуться от продолжительного сна. Разговора, как такового, не получается. Все идеальные, детально прорисованные в мыслях схемы рушатся сразу после того, как я оказываюсь лицом к лицу со своим проклятьем, прожигающим меня насквозь синими глазами, в которых обещание вечности, разделённой на двоих. Сука! Когда только я успел настолько подсесть на него? Когда стал настолько зависимым от другого человека? Последние крохи самоконтроля покидают меня в тот момент, когда он, сидящий на краю стола, грациозно соскальзывает со столешницы и направляется прямиком ко мне. Всё, чего мне хочется, это уложить его прямо на этот стол. Впиться поцелуем в яркие, снова неоднократно прикушенные губы. Ощутить, как Нивен обнимает меня, как сам доверчиво прижимается, позволяя вести в нашем поединке, где нет ни одного победителя, ни одного проигравшего. Где вечная ничья. Где мы оба проигрываем природным инстинктам, где мы оба получаем то, о чём многим только мечтать и остаётся — истинность. Его руки пробираются под пиджак, поглаживая. В точности копируя действия, имевшие место в его квартире, и о которых он наверняка не помнит. Невероятный эффект от каждой секунды взаимодействия. Что ты творишь со мной, Нивен? Как тебе удаётся настолько умело мною манипулировать? Целую его. Отчаянно. Не желая отпускать. Он отвечает. Так же отчаянно, а, может, и с большим пылом. Жарко, страстно, самозабвенно, на грани пошлости. Я слышу его стон. Громкий. Жалобный. Признак капитуляции. Признание собственного поражения. От этого стона вся моя уверенность в том, что мы всё-таки удержимся от падения, исчезает окончательно, испаряется моментально, будто капли воды под жгучим солнцем. Тем удивительнее, что ему удаётся уйти. Упирается ладонями мне в грудь, отстраняя и отстраняясь. Скрывается за дверью, оставляя наедине с множеством разрозненных мыслей. Наша следующая встреча — результат его инициативы. Не знаю, что толкает его под руку, заставляя отправить мне сообщение с фотографией. Вижу послание, но не открываю. Жду продолжения, и оно вскоре следует за первым сообщением. Адрес, притом знакомый. Узнаю этот клуб ещё на фото, но в самом начале сомневаюсь. Теперь никаких сомнений не остаётся. Нивен действительно ищет забвение в странных, по мнению большинства, развлечениях. Отправляется туда, где собираются любители боли. Всех её видов, начиная от изысканной, выверенной, заканчивая той, что не знает границ. Место, куда не так просто попасть, а если ты человек с улицы, вовсе невозможно. Новые страницы в биографии известного писателя, обычно не позволяющего себе вызывающие поступки, способные очернить его репутацию. Давно известный факт, что предпочтения в постели — личное дело каждого, но далеко не все люди придерживаются этой точки зрения и принимают чужие привычки. Наша переписка короткая. Несколько строк. С моей стороны лаконичность зашкаливает. Знак вопроса, как попытка уточнить всё ли я верно понял. Нивен тоже не отличается многословностью. Более того, отправив сообщение с адресом, выходит из сети и выключает телефон. Попытки дозвониться к успеху не приводят. Решил забросить наживку и затаиться в ожидании. Знает, как и какими методами играть на моих нервах. Знает, чем зацепить. Знает, как пробудить во мне ревность. По сути, ему особо и не нужно ничего делать. В этом клубе собираются самые разные посетители. Альфы, которых привлекают представители своего пола, тоже на огонёк слетаются. Потому стоит поторопиться и забрать свой трофей, как можно скорее. Специфичные вкусы. Поразительное открытие. Нивен, такой сдержанный, воспитанный, на все пуговицы застёгнутый, внезапно оказывается любителем чего-то погорячее, нежели обычный секс. В «фиолетовый» клуб не пускают залётных, проявляющих исследовательский интерес. Там бывают начинающие, но точно знающие, что им это действительно доставляет. И я там тоже бываю периодически. Та сторона моей жизни, о которой не знает никто. Алан не знает тоже, и это хорошо. Потому что он не удержался бы от колких замечаний, увидев в моём шкафу коллекцию флоггеров, наручников, повязок и стеков. Далеко не всем это нравится. Далеко не каждый способен получать удовольствие от лёгкой — другую я не причиняю — боли. Большинство такие вещи пугают и порождают ассоциации, не имеющие сходства с реальным положением вещей. Но даже здесь Нивен умудряется меня дополнять и разделять страсть к некоторым особенностям. Из сотни качеств, которыми должна обладать моя идеальная вторая половина, он выбивает сто пунктов. Очевидно, что это не банальное совпадение. Это комплементарность, о которой некоторые говорят с придыханием, а кто-то со страхом, потому что настолько сильные чувства, привязанности и совпадения не могут не пугать... Если реакция Алана на моё заявление об отмене торжества предсказуема, то поручиться за папу я не в состоянии. Равно, как и подобрать нужные слова для того, чтобы сообщить ему новость о переменах в собственной жизни. Он строит планы, продумывает детали, жаждет увидеть Алана в белом фраке, пожалуй, сильнее, чем этим грезят родители самого Алана. Но этому не суждено сбыться. Я разговариваю с папой, но мысли фантастически далеки от всего, что он пытается донести до моего сведения. Ничего удивительного. Все прикосновения Нивена хранятся в моей памяти. Яркие до невозможности. Словно это не пару дней назад происходило, а сегодня утром. И его смазанные поцелуи, которыми он одаривает меня на прощание, и пронзительный взгляд, когда наши глаза направлены друг на друга. Не отворачиваемся, даже когда становится больно смотреть, когда хочется моргнуть. Предрассветный полумрак, не задёрнутые шторы. Нога, прежде согнутая в колене, но вмиг оказавшаяся на моём плече. Жёлтого цвета худи, надетый вместо привычных чёрных одеяний. Единственная вещь, выбивающаяся из общего стиля моего гардероба. Вещь, которую даю Нивену, чтобы он не испачкал свои шмотки и мои простыни мазью, которой я обрабатываю его спину. Разумеется, на ней нет глубоких ран, но меры предосторожности всё равно необходимы. Даже в новом нелепом наряде он выглядит так, словно сошёл с какой-нибудь картины, признанной шедевром мирового искусства. Разговоры — откровения, новые детали наших биографий, которыми делимся друг с другом. Выдаю ему в сжатом виде историю своих отношений с Аланом. Теперь он знает правду. Ширма, которой можно было бы отгородиться — попытаться хотя бы — исчезает окончательно. Вспоминаю все слова. Все действия этого человека. Вдоль позвоночника будто ток. Нельзя быть таким. Нельзя настолько цеплять. Нельзя. Но он нарушает все существующие запреты одним лишь фактом своего существования. Провожу ладонью по лицу, пытаясь сосредоточиться. Окончательно отогнать от себя видения. Не думать о том, что происходит между нами. — И ваша свадьба станет... Обрывки фраз достигают сознания. Не могу сконцентрироваться. Не могу воспринимать информацию в полном объёме, пока перед глазами эти колени, щиколотки, руки, закинутые за голову. Ехидные ухмылки. Пока в ушах — голос, задающий вопросы об отношениях, связывающих меня с Аланом. О том, буду ли я ползать перед ним на коленях, вымаливая прощения за измену? Или встану в позу и скажу с гордостью, что поступил как настоящий альфа? Ведь у них в крови — быть полигамными и соблазнять как можно большее количество партнёров. О том, что это должны быть омеги, благоразумно умолчим. Не в моей ситуации делать такие заявления. — Пап, — прерываю поток размышлений, заставляя собеседника замолчать. Леон осекается. Смотрит на меня изумлённо. Не понимает, что происходит. Я тоже не понимаю, но не теряю надежды разобраться со временем. — Да, сынок? Что-то случилось? — спрашивает заботливо. — Случилось, — говорю, глядя на него с вызовом. — Мы с Аланом долго к этому шли. Сомневались, обдумывали, обговаривали и вот, наконец, приняли решение. Свадьбы не будет. * Молчание убивает. Особенно, если наступает внезапно. Расставшись на позитивной, казалось бы, ноте, снова оказываемся на исходной позиции. А, может, всё даже хуже. Не знаю, что и думать. Король драмы идёт по проторённому пути, виртуозно играя на моих нервах. Может, делает это не специально. Может, оно у него само собой получается, но факт остаётся фактом. Разговор у нас не складывается. Телефонные звонки старательно игнорируются. В конце концов, я натыкаюсь на заявление электронного голоса, сообщающего, что абонент находится вне зоны действия сети, а потому единственное, что могу сделать — оставить сообщение. Возможно, мне повезёт однажды. До меня снизойдут, со мной решат поговорить. Но когда это случится — неизвестно. Несмотря на истинность, понимаю этого человека я далеко не всегда. Чаще всё-таки не понимаю. Хотя... Наверняка у него есть причины, чтобы вести себя подобным образом. И причина эта носит определённое имя. Я видел, как Роберт Джонсон, вечная заноза в моей заднице, взяв на себя роль змея-искусителя, что-то шептал Нивену на ухо после благотворительного матча. Хитрый ход. Сначала вывести человека из игры, потом под предлогом искренней заботы подобраться ближе. Воспроизвожу в мыслях все события недавнего матча. Разговаривая с Тейтом, этот хрен выглядел чрезвычайно довольным. Чувствовал своё превосходство, не иначе. Правило наших жизней гласит, что довольным этот гондон может быть лишь при одном раскладе. Ему хорошо, когда плохо мне. У него есть причины не любить меня и мою семью, но на людях он обычно старается поддерживать образ доброжелательно настроенного человека, который никогда никому ничего плохого не сделает. Это лишь видимость. Уверен, при первой же подвернувшейся возможности он подставит мне подножку или постарается воткнуть нож в спину. Тейт, если правда о наших отношениях, о самом факте нашей истинности, выплывет наружу, может стать пешкой в его руках. Методом воздействия на меня. Мысль об этом не даёт покоя, а потому я вдавливаю педаль в пол, увеличивая скорость и стараясь не думать ни о чём плохом. Все мрачные мысли испарятся из моей головы сразу же, как только я окажусь лицом к лицу с Тейтом. Как только увижу его, услышу голос. Смогу обнять. Как только он скажет, что всё, на самом деле, хорошо. А пока мне остаются лишь догадки. То, что Джонсон заинтересован в Тейте, понятно давно. Не зная об истинности, Роб уже делал ставку на этого игрока. Пытался переманить его к себе в издательство, обещал золотые горы и великолепные перспективы. Мне становится известно об этом буквально через пару часов после того, как Тейт встречается с Робертом. У всех свои источники информации. Мои максимально оперативны и надёжны, так что сомневаться в правдивости сказанного не приходится. Неудивительно, что Роб пытается. Удивительно, что на предложение его, щедрое и выгодное, Тейт в итоге отвечает однозначным отказом. Будь я на его месте, не стал бы сразу отвергать вариант, заявил бы, что мне нужно время на размышление. Но Нивен категоричен во всём. Он не признаёт тона и полутона. Для него всё чётко делится надвое. Никаких «может быть», только да или нет. Никаких переходов и граней, никаких оттенков. Только два цвета. Самые строгие, лаконичные и однозначные, если можно так выразиться. Только чёрное и белое. Навязчивая идея, провоцирующая опасения. Что мог наплести ему Джонсон? С чем были связаны его слова? Снова деловые предложения? Или нечто личное, заставившее Тейта погрузиться в размышления, предварительно отгородившись от внешнего мира? Мне необходимо узнать ответ на этот вопрос, как можно скорее. Мы уже пересекались на книжной выставке, и там Джонсон вёл себя, как мышь. Тише воды, ниже травы. Сама добродетель во плоти. Милые улыбки, показное радушие. Человек открытой души, не носящий камня за пазухой. Но лишь самый наивный новичок, только-только попавший в издательский бизнес, способен поверить, что две акулы могут существовать на одной территории мирно, не желая откусить противнику голову. Стоит признать, профессиональная сфера — не единственное направление, интересующее меня, когда речь заходит о взаимодействии моей истинной пары и моего же заклятого друга. Ни для кого не являются секретом предпочтения Джонсона. Он не скрывает их. Не кичится ими, конечно, напоказ не выставляет, но и не отрицает. Многие знают, что омегам он предпочитает альф. И на Тейта он смотрит не только, как на потенциального автора своего издательства. Есть в этих взглядах что-то большее, пробуждающее во мне очередные вспышки ревности. Действительно ревную. Открыто признаюсь в этом. Мне мерзко думать о том, что к Тейту прикасается кто-то посторонний. От размышлений о подобных перспективах меня почти трясёт. Ярость зашкаливает, а перед глазами появляется красная пелена. Ощущения столь же сильные и яркие, как прежде. Не побледнели, не выцвели. Возвращаюсь к мыслям об отце. О недавних откровениях Тейта. Чтобы собраться с силами и рассказать о том, как развивались отношения с Дэвидом, ему необходимо время. У него нет заранее приготовленной, выверенной истории, написанной на черновик, несколько раз профессионально отредактированной и представленной на суд читателей. В данном случае, одного. Он не пытается обелить себя, выставив однозначной жертвой и невинной овечкой, которой окружающие крутят и вертят, как им того захочется. Его голос не дрожит, и в уголках глаз не выступают демонстративные слёзы — отрепетированный неоднократно и отточенный до совершенства трюк. Голос ровный и спокойный. Нет наигранного раскаяния и заламывания рук. Он не старается казаться лучше, чем есть на самом деле. Признаёт, что достаточно меркантилен и тщеславен. Что хотел прославиться, в первую очередь, а уже потом обо всём остальном думал. Чистосердечное признание не обеляет его, не делает непогрешимым в моих глазах, но позволяет трезво оценить ситуацию. Тейт настоящий. Не из тех манипуляторов, что валят всю вину на другого человека, а вокруг себя рисуют ореол святости. Этим и подкупает, располагая к себе. Он курит, глядя куда-то мимо меня, но потом взгляды пересекаются, и он уже не отворачивается. Я — тоже не. Когда звук его голоса смолкает, какое-то время не нахожу подходящих слов или действий для ответной реакции. История достаточно грязная, сложная, неоднозначная. Но она — часть прошлого, и мы оба приходим к выводу, что довлеть над нами она не должна. Нам стоит перешагнуть через неё, приложив к этому все усилия. Я понимаю, что никогда и никому не отдам его. Ни призракам прошлого, ни реальным людям из настоящего. Тейт Нивен мой и только мой. И я сделаю всё для того, чтобы он был счастлив.