Однажды

23 Пионы не остаются невостребованными. Оказываются альтернативой розам, что признаны и активно используются всеми романтиками на земле. Этан обрывает с них белые, с розоватым отливом лепестки, собирая в кулак, чтобы вскоре разжать пальцы. Вихрь лепестков опускается на простыни в номере отеля. Того самого, где должно было состояться торжество, посвящённое заключению брака между Этаном и Аланом. Где по итогу оказываюсь я. Сценарий переписан, исполнителя одной из главных ролей в самый последний момент заменяют другим. Наверное, моя голова должна разрываться от множества самых разнообразных мыслей. От сожалений, угрызений совести и переживаний, но я легкомысленно от этого всего отмахиваюсь. Как говорил один из героев довольно известного романа, коим омеги зачитывались в прежнее время и продолжают зачитываться в наше: «Я подумаю об этом завтра». А сейчас это всё не имеет значения. Мне, несомненно, неловко, но я не настолько благороден, чтобы отказываться от собственных интересов в угоду чужим, чтобы жертвовать собственным счастьем ради чужого. Давно известный факт: большинство людей — эгоисты. Каждый заботится, в первую очередь, о себе и своём благополучии. С этим ничего не поделать. Да и нужно ли? Всё размеренно, неторопливо. Будто в замедленной съёмке происходит. Наблюдаю, стоя в отдалении, но в какой-то момент вновь оказываюсь в его руках, вновь ощущаю, как смыкаются руки вокруг пояса, как он притискивает меня к себе, прижимая так сильно, словно мы две части одного паззла, и он жаждет собрать эту картинку воедино. Прямо сейчас, не теряя времени даром. Ненадолго теряю равновесие, вскоре оказываюсь на кровати. Пальцы одной руки вплетаются в волосы Этана, чуть сжимая, но не оттягивая назад. Его губы на моей шее. Метят, клеймят, оставляют множество следов. Одно из преимуществ шарфов в том, что они великолепно замаскируют это безобразие, никто не увидит, не станет задавать вопросы. Не то, чтобы многие проявляли интерес и лезли в душу, но не стоит отрицать: в мире достаточно поразительно бестактных людей. Зачастую к их числу относятся те, кто не имеет собственной личной жизни, а потому максимально озадачен событиями, творящимися в чужой. Вторая ладонь скользит по гладкой поверхности простыней. Моя клишированная мечта, появившаяся в самом начале нашего знакомства, получает реализацию, пусть и не совсем точную. Они не чёрные, напротив, кипенно-белые. Скользит, а после сжимает, прихватывая, когда Этан, оторвавшись от моей разукрашенной шеи, прикасается к губам. У него горячее дыхание, тяжёлое, чуть сбитое, а взгляд шальной и немного мутный. Возбуждение накрывает стремительно, словно по щелчку пальцев. Раздеваем друг друга в четыре руки, и вскоре одежды не остаётся вовсе. Сейчас она совершенно не нужна, сейчас она лишняя и раздражающая, потому что хочется прикасаться напрямую к коже, чувствовать, какая она горячая, сладкая на вкус, если прикоснуться к ней кончиком языка, так соблазнительно пахнущая. Меня практически на части рвёт от запаха его кожи, мозги туманит, словно пеленой их затягивает. Мне до дрожи хочется оставаться в объятиях этого человека, как можно дольше. Хочется отдаться ему, как уже бывало. Но не меньше хочется махнуться с ним местами, оказаться не под ним, а над. Взять его, неотрывно глядя в глаза, считывая все эмоции и переживания, имеющие место в его мыслях. Мне хочется, чтобы он принадлежал мне целиком и полностью. Это голод своего рода. Это жажда, которую невозможно утолить. Это истинность, от которой нереально отмахнуться. Сделать вид, будто её не существует, и идти дальше. Самое пугающее явление, с которым мне когда-либо доводилось сталкиваться в своей жизни. Сколько помню, стоило услышать об этом явлении, как я отмахивался и даже не пытался сделать вид, что мне интересно слушать, потому что не слишком верил с реальность существования этого. Не думал, что действительно окажусь в числе тех, кому повезло встретить свою истинную пару. Не думал, что это возможно для неправильного альфы, на которого папа чуть ли не с самого рождения навесил ярлык бракованного создания. Сомнительной ценности мысли лезут в голову в самый неподходящий момент. Закрываю глаза, стараясь отделаться от прошлого. Под сомкнутыми веками картинки родом из прежних лет не пляшут. Они меркнут, гаснут и вскоре исчезают, позволяя в полной мере сконцентрироваться на ощущениях. На том, как кожа покрывается мурашками, но вовсе не от холода, а от сладостного предвкушения. От аромата истинной пары, который усиливается в момент возбуждения, который окутывает, оставаясь лёгким шлейфом на моей коже. — Нивен, — шепчет Этан, проводя кончиком языка по горлу. Снова за старое. — Тейт, — поправляю его. Обе ладони ложатся ему на затылок, пальцы ласково касаются волос. — Тейт, — эхом повторяет он, проводя рукой по моему бедру. Касается вначале внешней стороны, постепенно смещаясь к внутренней, гладит её. Вспоминаю собственные слова, прозвучавшие в туалетной комнате кофейни, но тогда лишь произнесённые просто так, ради того, чтобы привлечь внимание. Момент, когда признался, что хочу отсосать Этану. Он ничего такого не говорит, предпочитает не тратить время на разговоры — сразу переходить к делу. Его губы мягкие, тёплые, нежные и очень умелые. Может, на своём друге детства он и не практиковался, но совершенно точно успел набраться опыта на других желающих. В том, что их было немало, ни единого сомнения не возникает. Не удивлюсь, если узнаю, что в своё время к Этану выстраивалась очередь из желающих. И не поверю, если он скажет обратное. Дразнит. Играет. Водит по тонкой грани. Не заглатывает сразу, не пропускает за щёку. Целует обнажившуюся головку, кончиком языка лижет чувствительную кожу, медленно ладонью водит вверх и вниз. Смотрит на меня пристально. Наблюдает за мной. Я, опираясь на локти, наблюдаю за ним. Борьба взглядов. Очередное касание языка. Прошивает, будто молния. Ещё одна картинка из фантазий, ставшая реальностью. Ощущаю внутренней поверхностью бёдер колкую щетину. Прямо, как в тех мыслях, что преследовали по пятам. Насаживается ртом, языком рисунок вен прослеживает. Лижет, целует, гладит. Обволакивающее тепло, узость горла. С ума сойти и больше никогда не вернуться к нормальному состоянию. Мои пальцы вновь стискивают его волосы, чуть подталкивают вперёд, заставляя насаживаться сильнее. Толкаюсь бёдрами вверх, кусая губы, чтобы не начать стонать громко и пошло, отчаянно практически. Мне хорошо. Неебически хорошо. Найдите мне альфу, который не любит, когда ему отсасывают, и я скажу, что он патологический лжец, потому что большинство альф действительно сходит от этого с ума. Я не исключение. Мне доставляет всё, абсолютно всё, каждое его действие, каждый взгляд, каждое движение припухших, покрасневших, странно-блядских губ, скользящих по стволу, обхватывающих его умопомрачительно плотно. Как будто для этого и были созданы. Идеальное визуальное сочетание. Ощущения запредельные. Слюна становится вязкой, дыхание перехватывает. Хочется кричать и материться, хочется толкаться сильнее, проникать глубже, но я всё ещё держу себя в руках, не позволяя сорваться здесь и сейчас. Ладони соскальзывают на плечи Этана. Стискивают. До боли. С каждым мгновением контролировать себя становится всё сложнее. Кажется, сдавливаю даже не до синяков. Сильнее. Ногти впиваются в кожу, царапая. С губ срывается низкий гортанный стон. Внизу живота всё скручивает в тугой узел. Ещё мгновение. Ещё совсем чуть-чуть, и... Грёбанный облом, потому что кончить мне не дают, сжимая член у основания. — Сволочь, — выдыхаю на грани слышимости, в ответ получаю смешок. Целует грубо, жёстко, не церемонясь особо, прихватывая губы зубами, но до крови не прокусывая, как это было в доме общих знакомых. Идёт по тонкой грани, но контролирует себя. Ощущаю собственный вкус на чуть солоноватых губах. Языки вновь касаются друг друга, влажные, горячие, юркие и умелые. Мысль, прежде мелькавшая в голове, всё настойчивее. И я решаю испытать удачу. Этан оказывается на спине, я — сидящим на его бёдрах. Ничего необычного, никаких намёков или открытых заявлений. Пока. Скольжу, приноравливаясь. Как будто бы. Прихватываю мочку уха. Прикусываю, облизываю. Обдаю шею горячим дыханием, несколько коротких выдохов, несколько влажно-тёплых прикосновений губ к шее, в то время как ладони скользят по торсу, перемежая прикосновения нежные с лёгкими царапинами. Никаких следов, просто ногти чуть сильнее по коже проводят, и ему это нравится. Ему это доставляет. Он из тех, кто не любит сдержанность в постели. Из тех, кто хочет эмоций, чувств, ярких впечатлений. Тот, кто удовлетворён, когда их в полном объёме получает. Язык скользит по губам, облизывая, на мгновение задерживаясь в уголке рта. Медленно, дразняще. Сползаю ниже. Туда, где моё присутствие необходимо и крайне желательно. Мокрая головка утыкается прямиком в губы. Слизываю смазку, прикрывая глаза. С губ срывается тихий стон, как будто именно я — тот, кому доставляют сейчас удовольствие, а не тот, кто это делает. Кажется, мои ощущения окончательно перемешиваются между собой. Отсос, как отвлекающий манёвр. Язык скользит по стволу, обрисовывая все набухшие вены под огненно-горячей кожей. Смазка вместе со слюной тонкой струйкой стекает по губам, оказываясь на пальцах. — Тебя трахали когда-нибудь? — спрашиваю, заранее зная ответ на этот вопрос. Заранее представляя, какая реакция может на него последовать. Для того, кто большую часть жизни считал себя правильным и не засматривался на члены с узлами, это почти равнозначно предложению добровольно сигануть под поезд. — Странный вопрос. — Ни разу не хотелось попробовать? — Вопрос ещё более странный. — Никто до меня не рисковал об этом спрашивать? — Никто до тебя мысли об этом не допускал. — А ты сам? Нет? Никогда? Никогда-никогда? Даже в самых грязных своих фантазиях? Последние слова выдыхаю ему на ухо, прикасаюсь губами к щеке, поднимаюсь выше — к виску. Ладонью продолжаю ласкать член, истекающий смазкой и прижатый к животу. Большой палец на головке, движения выверенные. Знаю, что нужно делать, чтобы Этану было хорошо, чтобы способность здраво мыслить и рассуждать о чём-либо на время его покинули. Чтобы вместе с ними из головы его вылетели и сомнения, которых там ещё слишком много. Стереотипы, как они есть. Копирую один из его любимых жестов. Прихватываю подбородок, заставляя запрокинуть голову. Смотрю неотрывно в глаза, надеюсь, что не отведёт взгляд. Но сам сдаюсь первым. Первым же их прикрываю. Полуопущенные ресницы, взгляд невинный, совершенно. Игра для одного зрителя. Слова, совершенно не сопоставимые с подобными взглядами. Слова, в которых невинности нет ни грамма. — Не могу от этой мысли отделаться. Хочу драть тебя всю ночь, Эшберри-младший. Хочу, чтобы ты стонал подо мной, как конченная шлюха, умоляя взять тебя сильнее. В моих мечтах ты так сладко это делаешь... Не даю ему времени на раздумья. И сказать ничего в ответ не позволяю, закрывая рот поцелуем. На самом деле, нисколько не преувеличиваю, не обманываю. Мне действительно не даёт покоя эта мысль. Не помню, чтобы хоть с кем-то, кто оказывался в моей постели была связана настолько навязчивая идея. Чтобы в моих фантазиях фигурировали настолько яркие образы. Чтобы меня почти трясло от мысли о ком-то, кончающем от моего члена в заднице, и от моих зубов на загривке. Хотя, как ни крути, желание вполне естественное. То, что я предпочитаю видеть в своей постели альф, омегой меня не сделало. Естественно, что мне хочется быть не только принимающей стороной, несмотря на то что с Этаном мне безумно нравится и подобная раскладка. Не могу отделаться от мысли о том, какой он тугой, узкий и горячий. О том, как мои губы коснутся солоноватой от пота кожи на его загривке, зубы надавят чуть сильнее, а на языке появится вкус сумасшедше-прекрасной крови, от которой меня поведёт тоже. В момент нашей первой встречи у меня так отчаянно зачесались клыки и так активно начала вырабатываться слюна, что на мгновение почувствовал себя собакой, больной бешенством. Столь резких проявлений желания поставить метку больше не было, но сами мысли об этом... Они захлёстывают с головой. Он моя самая главная ценность в жизни, он же моя грязная пошлая фантазия, от которой не хочется отделываться никогда. Можно ли в нашем случае расценивать затянувшееся молчание, как знак согласия? Сложная дилемма. Этан продолжает молчать, при этом не торопится вновь подминать меня под себя, не расталкивает ноги коленом в разные стороны, не спешит натянуть на свой член. Мог бы. У него преимущество. Он физически сильнее. Бывший спортсмен, который и сейчас не забывает о прошлых успехах, потому уделяет время спорту, чтобы поддерживать себя в форме. У него идеальное тело, которым невозможно не любоваться. На которое невозможно не облизываться. У Бишопа, если они действительно не были любовниками, постоянно находясь рядом, выдержка поистине железная. Будь я омегой, пересекающимся изо дня в день с подобным альфой, тёк бы, не переставая. Впрочем, принадлежность к альфам, не мешала мне делать то же самое, просыпаясь с эрекцией каждый раз, когда Этан, сам того не желая, пробирался в мои сны. А делал он это довольно часто. Случай, когда я пожелал ему горячих, мокрых снов не более, чем ответная реакция. Чтобы мучиться пришлось не одному мне, чтобы это безумие оказалось разделено между нами поровну. Целую его шею. Прихватываю зубами нервно подрагивающий кадык. Ну же, Этан, скажи хоть слово. Не получив согласия, я так ничего и не сделаю. Не хочу поступать, как твой отец, воспринимавший моё молчание за невысказанное вслух желание, маскируемое показной добродетелью. Мне нужен однозначный ответ. Мне нужно, чтобы с этих губ, припухших, зацелованных, сорвалось одно, определяющее дальнейший ход событий слово. Если он откажется, настаивать не стану. Всё же нет ничего слаще и приятнее добровольного согласия. Нет ничего отвратительнее сделок со своими принципами и взглядами на жизнь, когда тебе этого не хочется вообще. Он не говорит ничего вслух, но даёт ответ с помощью действий. Впиваясь в мои губы поцелуем и не прижимая меня к кровати, а раздвигая подо мной ноги. На его щеках проступает едва заметный румянец. Надо же. Есть в мире что-то, способное заставить его смутиться и покраснеть. Ему явно неуютно. Он слабо представляет, что и как нужно делать. Он не обхватывает меня ногами за пояс, не забрасывает их мне на плечи. Просто широко их расставляет, и я с трудом сглатываю, понимая, что мне позволяют сделать то, что я хочу. Этан закрывает глаза, прикусывает губы. — Что я творю? — задаётся риторическим вопросом. Запечатлеваю поцелуй в уголке его губ. — То, о чём не пожалеешь. Предусмотрительно прихваченная смазка тонкой струйкой стекает по коже. Прозрачная, без пошлых ароматизаторов, от которых так хочется блевать. Прохладная. И я согреваю её, растирая между пальцами. Губы вновь обхватывают головку, оглаживаю мошонку, стараясь действовать максимально осторожно. Слишком чувствительная часть тела. Ласкаю внутреннюю поверхность бёдер, перемежая прикосновения с поцелуями. Пальцы скользят между ягодиц, оставляя на коже влажный след. Кружат вокруг входа, не проникая внутрь, лишь слегка поглаживают, давая привыкнуть к подобным прикосновениям. Конечно, он узкий и тугой. Иначе и быть не может. Чуть сильнее надавливая пальцами на края дырки, медленно проталкиваю один палец. Осторожно, не торопясь. Мой собственный опыт — не та история, на которую нужно равняться. Скорее, та, от которой следует отмахиваться всеми правдами и неправдами. На одну фалангу, обратно, снова внутрь, но уже больше, глубже. Ещё смазка, и два пальца, которые стараюсь протолкнуть синхронно, чтобы затем развести их в стороны, продолжая разрабатывать. Сильнее, глубже, находя простату, надавливая на неё, повторяя определённые действия несколько раз. Заставляя Этана запрокинуть голову, прижимаясь затылком к постели, заставляя застонать. Так сладко и так потрясающе развратно. Ни один порнографический фильм не может похвастать такой самоотдачей актёров и такой искренней реакцией. Смазки много, я лью её, не жалея. Пальцы вновь проникают внутрь разгорячённого тела, и податливая плоть обхватывает их. У меня стоит так, что почти больно. От мысли о том, что на месте пальцев в ближайшее время окажется член, раз за разом погружающийся в горячую глубину, пробирает не на шутку. Но спешить нельзя ни в коем случае, а потому я всеми силами стараюсь сдержаться, откладывая момент проникновения, позволяя Этану погружаться в сладкое, томное наслаждение, спровоцированное стимуляцией. Я знаю, что нужно делать и как, поскольку неоднократно практиковал подобное на себе. И от собственных пальцев кончал гораздо чаще, чем от действий любовников. С ними догонялся лишь за счёт дрочки, а наедине с собой мог и от одной лишь стимуляции кончить. Почти искусство — довести до оргазма альфу подобными методами, и я хочу, чтобы с Этаном это произошло, чтобы эмоции его были сильными, ни с чем не сравнимыми. Чтобы его оргазм был мощным, продолжительным, раскалывающим сознание на сотни тысяч разноцветных кусочков, а после — собирающихся заново в единую картину. Три пальца, и он дышит чаще. Немного сорвано. Пальцы продолжают комкать простыни, бёдра приподнимаются, он, сам того не замечая, втягивается в этот процесс, начиная подмахивать, сильнее насаживаясь, позволяя проникнуть глубже. Смазки много, но нет раздражающего, пошлого хлюпанья. Есть кожа, покрытая тонким её слоем, лаково поблёскивающая в искусственном освещении. Блядство. Мне так отчаянно хочется взять Этана не только пальцами, но сомнения никуда не деваются, в то время как перед глазами сотни картинок. Того, как я натягиваю его на свой член, как он принимает меня, при этом ему действительно нравится, и болезненные ощущения не убивают, а подкрашивают возбуждение. Мне хочется, чтобы он так же самозабвенно насаживался на мой член, чтобы из глаз никуда не девалась пьяная дымка, чтобы с губ продолжали срываться эти короткие стоны. Всего этого, а не пропавшей эрекции и рассуждений о том, что настоящий альфа не должен и не может получать удовольствие от долбёжки в задницу. Способен ли он заявить подобное? Не знаю, не уверен. Сомнений просто море, и всё же я тянусь к презервативам. Сумею остановиться, если ему не понравится. Не буду продолжать в угоду собственным желаниям и вопреки чужим. Рву упаковку зубами, раскатываю резинку по члену. Упираюсь ладонями в постель, по обе стороны от головы Этана. Провожу языком по его губам, постепенно втягивая в страстный поцелуй. Одна рука всё же перемещается на шею, поглаживая вдоль линии роста волос. Меня потряхивает от возбуждения, от предвкушения, от осознания. От мысли о том, насколько доверчиво раскрыты передо мной чужие бёдра. Член скользит между ягодиц, не протискиваясь внутрь. Знакомые, дразнящие движения, но на этот раз издеваюсь я, а не надо мной. Головка проникает внутрь. Медленно. Очень медленно. Я не вхожу в него резким рывком, реально натягивая на себя. Погружаюсь в горячее, всё ещё сопротивляющееся чужеродному вторжению тело, максимально выверенно и сдержанно, ощущая те самые жар и узость. Мышцы обхватывают настолько плотно, что приходится прикусить губу. Сильно и больно, чтобы слегка разбавить болью свои крышесносные ощущения. Чтобы не обкончаться в две секунды, подобно неопытному девственнику. Этан сжимает моё плечо одной рукой. Вторая скользит по спине. От лопатки, которую он словно обрисовывает кончиками пальцев, к пояснице, затем, к ягодицам. Сжимает, оттягивает одну, разводя их в стороны. На коже явно останутся следы от пальцев, если он продолжит стискивать столь же сильно. — Хочешь, помогу тебе поскорее дойти до грани? — спрашивает, поглаживая чувствительную кожу и проталкивая в меня сначала один, а после — два пальца. Сглатываю шумно, сильнее двинув бёдрами, проникая в него до самого конца. Ново, странно, непривычно. Оттого возбуждает в разы сильнее. Обостряет восприятие, по всем нервным окончаниям одновременно проходится. Я больше не сдерживаюсь, отпуская себя. Ощущения странные, словно не он один со мной, а сразу двое. Идеальных. Моих. Подстраивающихся под меня и мои желания. Один отдаётся самозабвенно, другой трахает меня, идеально подбирая действия. Мне хочется кричать о том, насколько это сильно по ощущениям, насколько мне хорошо. Насколько мне сладко. Но крик гаснет, застывая между нашими соприкасающимися раз за разом губами. Мы целуемся жёстко, грубо, практически одержимо, и никто из нас не пытается добавить в происходящее хотя бы каплю нежности. Он больше не сжимает моё плечо, гладит щёку, убирает от лица пряди волос, ласкает шею. Ведёт кончиком языка по скуле, и мне снова кажется, что прикосновение это острое, словно бритва. Как и все его прикосновения, не оставляющие меня равнодушным. Моя ладонь касается его возбуждённого члена, пальцы скользят по смазке. Дело принципа — заставить его кончить первым. Или хотя бы сделать так, чтобы это случилось одновременно. Для него, вероятно, тоже. Поэтому он так активно имеет меня пальцами, каждый раз задевая простату, каждый раз заставляя меня всхлипывать, потому что эмоции под контролем удержать не получается. Смазки он тоже не жалеет, выливает щедро в ложбинку между ягодиц. Мокро и липко. Должно быть противно, но меня заводит сильнее прежнего. Движения резкие, выверенные. Но моё тело больше привычно к подобным ласкам, потому и кончаю я первым, запрокидывая голову и срываясь на крик. Чувствуя, как меня кусают в плечо. Не до крови — просто сжимают зубы на коже, просто зализывают место укуса после. Ещё пара привычных движений, и ладонь испачкана спермой. Утыкаюсь лбом ему в плечо, стараюсь восстановить дыхание. Он дышит так же часто, шумно. Тянется за салфетками, вытирает живот, вытирает мою ладонь. Подносит её к губам, ведёт языком по пальцам. Никакого перерыва. Никаких сигарет. Даже одной, на двоих скуренной, мне не положено. Не даёт опомниться, укладывает на лопатки, прижимает к постели, руки за голову заводит. Из-под подушки белые ленты достаёт, обвивая их вокруг моих запястий, привязывая к изголовью кровати. — Зачем? — выдыхаю хрипло. — Инициатива наказуема, — отвечает. — Вот я тебя и наказываю за прежнюю инициативу. Не сомневаюсь. Он меня одним фактом своего существования наказывает, потому что до встречи с ним я никогда не чувствовал себя настолько зависимым от другого человека. Никогда ни в кого настолько не влипал, как в него. Никогда не думал, что однажды окажусь втянутым в отношения, столь стремительно развивающиеся, настолько меня поглощающие. Но при этом не уничтожающие мою индивидуальность. Целует, лижет серединку губ, прежде чем решается толкнуться языком в приоткрытый рот. Руки скользят по моему телу, оглаживая, вновь разжигая внутреннее пламя, заставляя пылать в непрекращающемся огне. Прокладывает дорожку невесомых поцелуев. По горлу, по ключицам. Лижет возбуждённые соски, накрывает один губами, играет с ним, зная, насколько чувствительными они становятся. Мне хочется освободиться от пут, вырваться из них, опрокинуть его на спину, оседлать бёдра, натянуться на член и дойти до яркого финала. Не позволить ему выйти из моего тела сразу же. Почувствовать, как набухает внутри узел, как становится больно и хорошо одновременно. Понять, что так обожают омеги, готовые этому самому узлу поклоняться. Мне нравится видеть этот голодный огонёк похоти, всё ярче загорающийся в глазах Этана, ощущать сильные руки на своём теле, прикоснуться в ответ, обнять, сжать, впиться ногтями, но вместо этого приходится лишь принимать его ласки. Но меня наказывают, потому что вырваться невозможно. Мастер узлов завязывает ленты так, что каждая попытка освободиться делает моё — без того незавидное — положение ещё более незавидным. Шёлковые ленты могут быть не только нежными. Они могут посоревноваться с острыми лезвиями, когда впиваются в кожу, а потому попытки оставляю. Закрываю глаза и плыву по реке собственных ощущений. Его губы, руки, язык — везде, они сводят меня с ума, они заставляют кричать, срывая голос, и крик этот не от боли или неприятия. Он от наслаждения, бесконечного, в которое меня погружают раз за разом. Освобождение желанно, но неожиданно. В какой-то момент он тянет ленты, развязывая, и мои руки вмиг обвиваются вокруг его шеи, обнимая. Нахожу губами его губы. Целоваться почти больно. Губы яркие, зацелованные, но не могу отказать себе в удовольствии и не прикоснуться к ним. Этан соединяет руки у меня за спиной, заставляя прогнуться, а после и вовсе — сменить положение. Мои колени по обе стороны от его бёдер. Тела соприкасаются, кожа к коже. Горячая невыносимо, чуть влажная. Я жадно вылизываю его шею, ловлю языком каплю пота, стекающую по коже, зарываюсь пальцами в волосы, в то время как пальцы Этана порхают лёгкими касаниями по пояснице. К моим губам прижимается прохладная серебристая упаковка, зубы рвут её за мгновение. Сам надеваю на него резинку, сам опускаюсь сверху, подставляя шею под поцелуи, прикрывая глаза и отдаваясь ощущениям, захлёстывающим, подобно цунами. Не поддаётся контролю, не поддаётся описанию. Эмоции зашкаливают, наслаждение достигает всех допустимых пределов, переходит через них. Вновь и вновь возвращаюсь мысленно к своим школьным сочинениям сомнительного содержания и минимальной художественной ценности. Грязные сцены описания секса, не имеющие сюжета. Сколько помню, папа, занимавшийся моим воспитанием после развода с отцом, всегда вбивал мне в голову мысль о том, что желания тела — отвратительны. Сексом никто никогда не занимается по собственному желанию, это всё лишь проявление животного начала, а не естественная потребность. Потому неудивительно, что собственный организм, требовавший удовлетворения, вызывал у меня отторжение и ненависть. Ничего удивительного в том, что занимаясь мастурбацией, а после — ложась в одну постель с другими людьми, я лишь сильнее себя ненавидел. Считал грязным, распущенным и достойным осуждения. С годами это ощущение не ослабевало, напротив, набирало всё больше силы, укоренялось и отравляло мою жизнь. Поразительно, насколько сильно повлияло на моё восприятие мира появление истинной пары, в объятиях которого каждая минута — наслаждение. Рядом с которым мысли о грязи отступают и растворяются, больше не отравляя мне жизнь. К которому мне хочется прикасаться, чувствуя ответные прикосновения на своей коже. Истинность, что приносит мне освобождение от мрачных мыслей. Истинность, которая уничтожает часть моей ненависти к самому себе. — Тейт. В его исполнении моё имя звучит по-настоящему восхитительно. Он повторяет его несколько раз, покрывая поцелуями моё лицо. Запускает пальцы в волосы, оттягивая назад, прижимаясь к шее, оставляя на ней очередной след в виде наливающейся бордовым цветом отметины. Почти не замечаю, как стираются колени о простыни, продолжая двигаться на его члене. Самостоятельно выбирая ритм и силу проникновения. Мне нужно совсем немного. Передо мной маячит тонкая грань. Та самая, отделяющая от ещё одного, оглушающего оргазма, от которого реальность стирается, превращаясь в размытое пятно, от которого практически теряешь сознание и забываешь собственное имя. Этан сжимает мои бёдра, жёстко их фиксируя, в последний раз знакомое движение. Приподняться, практически полностью позволяя члену выскользнуть из растраханной, податливой дырки, а после опускаясь на него и не сдерживая крика, кончая с чужим именем на губах, уделывая наши животы спермой. И понимая, что недавние мысли, казавшиеся иррациональными, претворяются в реальность. Потому что Этан не торопится выпускать меня из своих объятий, и член его по-прежнему находится во мне. Ощущаю его пульсацию внутри, вспоминаю ощущения того раза, когда мы трахнулись без резинки, и после сперма сочилась тонкой струйкой, пачкая внутреннюю поверхность бёдер и промежность. Как горячо и мокро было внутри. Как мне хотелось, чтобы он трахнул меня ещё раз, и сперма хлюпала внутри. Это было бы грязно, вызывающе, но мысль об этом меня заводила. Однако, очень быстро все мысли из моей головы вылетают, потому что на смену знакомым ощущениям приходят те, с которыми прежде сталкиваться не доводилось. Непривычно, странно, но безумно сексуально и, в каком-то смысле, волнительно. Вновь оказываюсь на спине. Касание прохладного шёлка к разгорячённой коже. Восхитительное ощущение. Пальцы, обрисовывающие черты моего лица. Губы, выдыхающие моё имя. Смятые лепестки пионов, усеявшие пол. Шёлковые ленты на запястьях, которые по-прежнему вокруг них обвиты, только что к изголовью не прикреплены. Картинки — воспоминания. Ощущения — ассоциации. Узел, на который меня всё-таки сажают, распирает изнутри. Всё смешивается воедино, смазывается, расплывается, словно картина, написанная акварелью, на которую щедро плеснули воды. Я кричу, почти срывая голос, и кончаю ещё несколько раз, сходя с ума от ощущений, неведомых прежде. И единственное, что не позволяет мне окончательно потерять связь с реальностью — объятия Этана, в которых он так крепко меня держит.