Однажды

Несколько раз открываю и вновь сворачиваю страницу в сети, никак не решаясь нажать на «забронировать билет». Понимаю, что сделать это необходимо, но всё равно испытываю смешанные чувства. Никогда не любил подобные разговоры. Те, в которых нужно быть максимально откровенным, едва ли наизнанку себя не выворачивая, обнажая душу до основания. С ним по-другому не получится. Несмотря на то, что отношение к нему у меня сомнительное, раз за разом напоминаю себе, что это я влез в их отношения, нарушил привычное течение событий, повернул их так, чтобы самому оказаться в выигрыше. Этан уверяет, что ничего особенного не произошло, так и должно было быть, но меня всё равно мучают угрызения совести. Нужно будет смотреть в глаза человеку, перед которым я неоднократно разыгрывал любительский спектакль, и который на это лицедейство покупался. Во всяком случае, если притворялся, то делал это мастерски. И пока я не услышу от него, что он, на самом деле, отпускает Этана со спокойной душой, не смогу отделаться от переживаний и сомнений. Мне нужны гарантии. Мне нужно быть уверенным в том, что мои отношения, в которые я столь отчаянно и неосмотрительно влипаю с каждым днём всё сильнее, не начнут развиваться по уже знакомому сценарию, от которого продолжает подташнивать по сей день. Билет на открытый чемпионат США по полдэнсу отправляется в корзину, и я всё-таки оплачиваю заказ, отбросив последние сомнения. Алан заявлен, как один из членов жюри. Даже не участник. Надо же. Высоко оценивал его выступления, но никогда не думал, что он может настолько серьёзно погрузиться в эту сферу деятельности. Для меня он всегда был и остаётся, в первую очередь, литературным критиком, а потом уже танцором. Пожалуй, он бы в этом вопросе со мной не согласился. Пожалуй, для него и то, и другое занятия находятся примерно на одном уровне значимости. До встречи с Аланом у меня в запасе несколько дней. Время на то, чтобы подготовиться морально. На то, чтобы не чувствовать себя конченной мразью, методично разрушающей чужую жизнь. Алан совсем не похож на тех омег, что, узнав об измене своих избранников, моментально превращаются в белок-истеричек, рвутся к противнику, желая расцарапать его лицо и вырвать в качестве трофея клок волос. Осознание этого, как ни странно, не успокаивает. Провоцирует напряжение в несколько раз сильнее. Потому что, как бороться с истеричками — известно, а как вести себя с теми, кто держит все эмоции при себе, — та ещё загадка века. О собственных планах не распространяюсь. Этана в известность не ставлю и не планирую делать этого до тех пор, пока встреча не состоится. Пока Алан лично не скажет мне, что их ничего не связывает, и я не пытаюсь строить собственное счастье на чужих страданиях. Можно сказать, что просто схожу с ума и лишний раз себя накручиваю понапрасну, но я мыслями возвращаюсь к периоду, отмеченному присутствием в моей жизни Дэвида. К тому, как меня передёргивало каждый раз от мысли о наличии у него супруга. Ладно, там не было любви, и подоплёка отношений представляла собой нечто иное, но факт оставался фактом. Определённого человека обманывали, водили за нос, продолжая заливать ему сказки о любви, одновременно с тем проводя время в постели с другим. Ещё одна причина для того, чтобы считать отношения с ним — грязью, отмываться от которой мне придётся ещё много-много лет подряд. Ловлю себя на мысли о том, что однажды мне придётся свести личное знакомство с папой Этана, и от этого становится не просто плохо — до отвращения муторно. Сильно сжимаю зубы на нижней губе, ощущая нечто странное. Во рту как будто немеет, и от этого становится не по себе. Столько проблем разом. Иногда мне кажется, что я из числа тех людей, что не умеют быть счастливыми. Это их отличительная черта, своего рода патология. Они живут в своём собственном мирке, где у них всё плохо, даже если по факту всё складывается отлично. И никто не в состоянии переубедить их, доказав обратное. Крышка ноутбука закрывается. Очередной виток прокрастинации. В большинстве случаев мне удаётся отключиться от проблем, погрузившись с головой в творчество, но в последнее время с этим тоже проблемы. Попытка поработать над чужим текстом помогла выбраться из творческого застоя, но не вернула к литературной жизни и активному созиданию в полной мере. Открываю текстовый файл авторства Томмена на экране смартфона. Глаза пробегаются по строчкам, выхватывая знакомые обороты, конструкции и стилевые композиции. Да, теперь в этом тексте немало моего, но проникнуться им до глубины души я так и не смог. А потому новости о том, что в необозримом будущем меня ожидает ещё несколько продолжений на редакцию, вызывает смешанные чувства. Перехожу на страницу конкурса, листаю новости, с ним связанные. Надо же! Организаторы не стали затягивать процесс и уже сейчас выложили лонг-лист. Пробегаюсь взглядом по строчкам, не сомневаясь в том, что приятель со своим опусом благополучно пролетел, как фанера над Парижем. Совершенно не удивляюсь, когда мои подозрения подтверждаются. Его в списках нет, ещё одна надежда на издание бесславно сгорела. Видимо, в ближайшее время стоит ожидать ещё один виток упрёков на тему написания текстов популярных, для массового читателя, готового глотать всё, что ему предложат, и элитарного искусства, которое способны оценить лишь гурманы от мира литературы. * Наверное, моя нелюбовь к массовым, многолюдным мероприятиям — это то, что уже никогда не изменится. На уровне подсознания и безусловных рефлексов. Когда рядом находится слишком много людей, я ощущаю себя потерянным. Толпа давит, заставляет чувствовать себя беззащитным. Единственный плюс в том, что здесь никто к моей персоне повышенного внимания не проявляет. Большинство собравшихся интересуют, в первую очередь, танцоры, а не писатель, решивший за каким-то хреном заглянуть на огонёк. Стараюсь затеряться в толпе и до определённого момента не попадаться Алану на глаза. Понятно, что вечно откладывать разговор в дальний ящик — не целесообразно, тем не менее. Стоит оказаться на одной с ним территории, и моя решимость тает, а нужные слова отказываются находиться. Словно я, в принципе, более даром речи не обладаю. Словно это не я могу, при желании, толкнуть вдохновенную речь. На мгновение в голову закрадывается совершенно нелепая мысль — скопировать ситуацию из прошлого, идентичную той, при которой мы с Аланом столкнулись впервые. В коридорах здания, где проходит конкурс, я вижу несколько кофейных автоматов, так что с этим проблем не возникает. Пару раз я замечаю в толпе самого Бишопа. Те же идеальные платиновые волосы. Та же белоснежная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами. Тот же беспроводной наушник. Выглядит, как представитель бизнес-элиты, обсуждающий детали сделки, со всем вниманием ко всему относящийся, во всё вникающий. Оптимальным вариантом для меня было бы не откладывать всё на «потом». Быстро решить все вопросы и удалиться. Но я держусь на расстоянии, а после направляюсь в зрительный зал — наблюдать за происходящим на сцене, хотя, мне не слишком интересны выступления незнакомых танцоров. Соревнования начинаются, и я пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит на сцене, но взгляд с завидным постоянством перемещается туда, где находятся судьи. Блондинистая макушка, на которой сконцентрировано внимание. Всё, словно пеленой затянуто. Ведущие представляют членов жюри по очереди. Наконец, произносят имя Алана, и тот поднимается с места. Раскланивается, отточенным жестом поправляет небрежный локон, выбившийся из причёски. В какой-то момент он замолкает, оборачивается и смотрит прямиком туда, где, в данный момент, нахожусь. Почувствовал постороннее присутствие? Моё внимание было настолько навязчивым? Не удивлюсь, если всё действительно так. Вообще ничего странного в этом не найду. Наши взгляды пересекаются. Вдоль позвоночника проходит лёгкий холодок. Предчувствую поток ненависти, направленный в мою сторону, вместо этого отмечаю лёгкую полуулыбку. Алан не прожигает меня взглядом, не пытается им же уничтожить. Первым разрывает зрительный контакт, вновь обращая внимание на участников и ведущих, при этом старательно игнорируя зрителей, пришедших без приглашения. Насколько откровенны его реакции? Его действительно ничто не задевает, или же он искусно притворяется? Ещё один лицемер высшего порядка, как и многие из нас? Мысленно пытаюсь поставить себя на его место. Смог бы я улыбаться в лицо другому человеку, зная, что он спит с тем, кто мне дорог? Смог бы удержать себя в руках, ограничиться цивилизованным разговором, а не наброситься с кулаками, желая уничтожить и стереть с лица земли? Едва ли. Мне никогда не доводилось оказываться в подобных ситуациях, но сама мысль о том, что Этан находит кого-то другого, шепчет ему на ухо слова о любви, целует в макушку, крепко обнимает, сводит меня с ума. Да, несомненно, наша комплементарность превращает данный расклад в невозможный по определению, но подозрительные мысли нет-нет, а закрадываются в сознание, заставляя мучиться. Прикрываю глаза, делая в голове рокировку. Представляю на месте Алана другого обманутого омегу, менее свободных взглядов, куда более любящего своего неверного альфу. Хоть Дэвид и убеждал меня в обратном, продолжаю верить, что Леон воспринимал их брак не как взаимовыгодную сделку. Омеги, в принципе, куда сентиментальнее альф, потому воспринимают всё иначе. Если Дэвид говорил, что их мало что связывает, это вовсе не означает, что так было на самом деле. И смотреть в глаза Леону мне будет ещё сложнее, нежели Алану. Перед мистером Бишопом-младшим я хотя бы могу быть откровенным. Могу рассказать ему о своих чувствах в Этану, упомянуть истинность, которой не в состоянии противиться. Перед Леоном я виноват в разы сильнее, и там никакими историями об истинности не отгородиться, потому как её не было и в помине. Чем дольше размышляю над сложившейся ситуацией, тем муторнее становится. Начинает привычно разламывать виски, к горлу подкатывает тошнота. И от самого себя, и от положения вещей, меня окружающих. Закрываю глаза, постепенно восстанавливаю дыхание. Однажды эта правда может тоже показаться на поверхности, однажды Леон тоже может понять, что за тварь согревала постель его мужа. И что я тогда скажу в своё оправдание? На этот вопрос ответа нет, потому что даже в перспективе эти разговоры представлять не хочу. По залу разносится знакомая музыка. Всё та же, знакомая всем и каждому «Tainted Love», под которую некогда ставил хореографию Алан. Мелодия словно вытряхивает меня из кокона, заставляет встрепенуться. Стою, опираясь на балконное ограждение, внимательно наблюдая за танцором. Их с Аланом трактовки разительно отличаются друг от друга. У незнакомого омеги — вероятно, начинающего — большая часть танца проходит в партере, к пилону он лишний раз старается не подходить, чтобы не налажать. Алан делал ставку на трюки, а партерная часть была совсем крошечной, хоть и блестящей технически. Ему этот трек подходил куда сильнее. Он его прочувствовал, прожил и продемонстрировал переосмысление во всей красе. Сделав ставку на ту же музыку, омега-участник, похоже, вытащил несчастливый билет. Алан так же, как и я, будет сравнивать его с собой, увидит несовершенное исполнение и низкую сложность трюков, отметит это, не позволит мальчишке пройти дальше. Отвлечённые мысли, как спасение от размышлений о роли любовника женатых — и почти женатых — альф. Позволяют избавиться от гнетущего ощущения, от начавшего пробуждаться отвращения к себе и своим поступкам. Хочется стряхнуть их с себя, словно пыль и идти дальше, но сделать это на практике гораздо сложнее, нежели в мыслях. Танцоры сменяют друг друга. После десятого выступления объявляют небольшой перерыв. Планирую спуститься вниз и всё-таки поговорить с Аланом, но он — поистине неуловимый — исчезает из поля зрения. Словно растворяется в воздухе. Оглядываюсь по сторонам, но его нет нигде. Ощущаю постороннее присутствие, поворачиваюсь резко и оказываюсь лицом к лицу с Аланом. На ловца и зверь бежит, что называется. В руках у Алана два стаканчика с кофе из автомата. За неимением лучшего. Перед глазами проносится сцена нашего знакомства. На мгновение кажется, что он полностью скопирует мои действия. Подойдёт ближе, изобразит приступ внезапно проявившейся неуклюжести, опрокинет на меня содержимое стакана. Улыбаясь радушно, принесёт извинения и предложит загладить вину совместным обедом или ужином, что реальнее, потому как спортивное мероприятие обещает затянуться надолго. Но Алан не работает по готовым шаблонам и перенимать мою тактику не торопится. Просто протягивает напиток, продолжая смотреть на меня, как на хорошего друга, с которым знаком много лет подряд, а потому всей душой и всем же сердцем радеет за его светлое будущее. Присаживается в кресло, хлопает по соседнему сидению, предлагая составить ему компанию. Теряюсь в догадках, то ли реально рад меня видеть, то ли это такая мастерская игра на публику в стремлении расположить собеседника к себе, а затем — нанести удар, выбивающий почву из-под ног. — Мистер Нивен, мы так часто пересекаемся, — произносит, щёлкая крышкой и прикладываясь к напитку. — Не иначе, как судьба сводит. — Всё может обстоять намного банальнее. — Например? — Я сам ищу встречи с вами, — поддерживаю его игру в аристократов, что прониклись безграничным уважением друг к другу. — Звучит интригующе. — Возможно. — Присаживайтесь, — говорит, вновь указывая на соседнее кресло. — В ногах правды нет. — Пожалуй, постою. — Если вам так удобнее, — кивает понимающе. Сверлит взглядом, отвечаю ему тем же. Не могу не. Нужно собраться, перестать откладывать решающий момент и начать говорить, но, в кои-то веки меня накрывает такими сомнениями. Язык едва ли к нёбу не прилипает. Вдоль позвоночника растекается знакомый холод. Не по себе. Чувство вины, прежде существовавшее в стадии зародыша, разрастается с каждой секундой всё сильнее, захлёстывает с головой. Накрывает, словно волна, не поддающаяся контролю со стороны. Алан рассматривает меня, словно стеклышко с образцами под микроскопом. Мне хочется, чтобы он первым нарушил установившуюся тишину, сказал хоть что-то, но он не делает этого, продолжая играть на моих нервах. Несомненно, понимает, насколько тяжело мне дался этот визит теперь, когда чувства к Этану перестали быть тайными. Когда их бракосочетание отменилось по моей вине. Когда на простынях, на которых должен был быть он, проснулся я. У него может быть ворох претензий, но он тоже пытается переложить ответственность на другого человека, отдав право начать разговор. Тоже прикладываюсь к стаканчику. Вряд ли туда что-то подмешано. Вряд ли я сдохну, если решусь выпить предложенный кофе. Алан не похож на того, кто берёт на вооружение подобные методы. — Отбросим формальности? — предлагает, поняв, что от меня толку мало. — В каком смысле? — Перестанем притворно раскланиваться и впустую тратить время. Будем обращаться друг к другу на «ты», а то мне становится неловко от этих мистеров и прочей мишуры. — Ты первый это начал. — Неловко тыкать тому, кого постоянно называешь любимым автором современности. — Даже теперь я не утратил этот статус? — А что, собственно, изменилось? — спрашивает Алан. Игра высшего уровня. Как будто бы действительно находится в счастливом неведении обо всём, что происходило у него за спиной. Просто милый мальчик, наслаждающийся кофе с карамельным сиропом, ведёт беседу с литератором, которого любит и уважает. — Многое. — Ты стал хуже писать? Герои стали плоскими и невыразительными? Может, ещё какая-то беда с ними приключилась? — Начнём с того, что я сейчас вообще не пишу. — Бывает, — понимающе кивает он. — Творческие застои и кризисы никто не отменял. Я обожаю пилон, но в какой-то период времени бросал занятия на несколько месяцев. Просто не тянуло, вдохновения не было. Только глухое раздражение, сменяющееся апатией. А потом всё вернулось. Думаю, это всем свойственно. Издательство ведь не разрывает с тобой контракт. Они продолжают ждать рукопись, о преданных читателях даже не заикаюсь. Они вообще никогда не теряли веры в твоё триумфальное возвращение, так что не вижу причин для такого кислого выражения лица. — Ты действительно такой понимающий и всепрощающий? — уточняю, крепко сжимая ладони на балконном ограждении; прижимаюсь к нему ещё и поясницей. — Неужели моё творчество — единственное, что тебя занимает, а всё остальное, что нас связывает... — Да? Запинаюсь. Не могу продолжить. Слова — «не имеет значения» — застревают в глотке. Застывают, превращаясь в острые кристаллы. Царапают, раздирая до крови. Всё же практика доказывает: я не из той породы, что кичится статусом любовника, и потому приходит на встречу с законным спутником жизни с гордо вскинутой головой. Не тот, кто насмехается. Не тот, кто старательно превозносит себя, попутно пытаясь опустить другого. Это не моя сильная сторона, не моя стезя. — Тейт, — зовёт меня по имени. Непривычно. Из его уст — вдвойне. Это совсем не то звучание, ставшее привычным в исполнении Этана. Ассоциации другие. Не дрожь, не предвкушение, не восторг искрящийся. Нечто другое. От этого обращения как будто веет холодом. Или же это всё — моё разыгравшееся воображение. — Тейт, — повторяет. Мы и так смотрим друг на друга неотрывно, словно загипнотизированные. Первым не выдерживает Алан. Опускает голову, позволяя растрепавшимся волосам частично закрыть лицо. Смеётся. Сначала коротко, как будто неуверенно, затем громко, заливисто, заразительно. Так, что напряжение слегка спадает, а я начинаю чувствовать себя ни много, ни мало главным героем какой-то пьесы абсурда, в которой оказался не по собственному желанию. — Под всем остальным ты, надо полагать, подразумеваешь Этана? — Его, — отделываюсь коротким ответом. — Мы не пара, — произносит Алан. — Никогда ею не были и становиться не собирались. Наши отношения — не более, чем прикрытие для посторонних. Знаешь, есть на свете такие люди, которых принято именовать однолюбами. Однажды они видят определённого человека и понимают: он единственный, кто им нужен. Только он. Никто кроме. В моей жизни подобный человек тоже был, но, к моему огромному сожалению, сейчас этот человек уже мёртв, а остальные мне не нужны. — Дэррен Эшберри. Имя само собой срывается с губ. Судя по тому, как искажается лицо Алана, я, сам того не желая, наношу выверенный удар. Бью прямиком по больному. Подобные эмоции невозможно изобразить, не испытав их в реальности. Похоже, Этан не солгал. И истинную ценность для Алана представляет совсем не он, а его — ныне погибший — старший брат, упоминание о котором заставляет мучиться, вновь и вновь переживая персональную трагедию. — Этан рассказывал? — В общих чертах. — Хоть это радует. — В плане? — Не люблю, когда другие люди трясут моим грязным бельём перед посторонними. Предпочитаю самостоятельно решать, с кем делиться подробностями, а с кем — нет. Просто история с Дэрреном... Она... Не знаю даже, как объяснить, чтобы было максимально понятно, но с минимумом откровенности, — говорит, нервно покусывая губы. — Если коротко, то мы с ним были истинной парой. Комплементарной, но при этом неправильной, потому что жить по их законам у нас не получилось. Его факт нашей истинности не обрадовал, и это привело к трагедии. Сразу к нескольким. Тем не менее, мои чувства к нему остались прежними. Я любил его прежде, при жизни. Люблю и сейчас. Ни меньше. И мне ни один альфа не нужен, кроме него, а его больше нет. — Этан... — Мой друг. Очень хороший. Близкий. Лучший, я бы сказал. И он совсем не похож на старшего брата. Я бы назвал их полными противоположностями. — Но там в кофейне... — Что именно? — Он ведь целовал тебя. — В твоём присутствии. Провоцируя реакцию. Пытаясь убедить себя в том, что тебя нужно держать на расстоянии, всеми правдами и неправдами отталкивая от себя. — Ему настолько претила мысль о том, что истинной парой может оказаться человек одного с ним пола? — Вовсе нет. О том, что его комплиментарный партнёр — альфа, Этан узнал давным-давно, когда во время своего самого первого гона умудрился попасть в больницу с осложнениями. У него брали кровь на анализ, тогда все и узнали правду о его будущей паре. Для семьи Этана это не было секретом. Не всем, правда, это нравилось... — Кто был против? Дэррен? — Нет. Леон. Он требовал провести повторное обследование. Когда оно подтвердило правдивость первых результатов, он был почти в бешенстве. Не представляю, как он примет эту новость теперь, но прежде она у него точно не вызывала восторга. Дэррен, мне кажется, готов был принять брата любым. И решения его — тоже, независимо от того, какую пару подобрал бы себе Этан. По большей части, он жил на сильных подавителях, и его никто особо не привлекал. До тех пор, пока он не почувствовал аромат истинной пары. Впрочем, его этот расклад не порадовал. Знаешь, почему? — Я уже высказал предположение. Оно оказалось неверным. — В корне. — Что именно его смущало и отталкивало? — Не знаешь? Улыбка окончательно исчезает с лица Алана. Он становится максимально серьёзным. Перед глазами проносятся картинки недавнего прошлого, в голове — варианты ответов, среди которых, несомненно, затерялся один верный, но именно его я не желаю озвучивать, потому что он самый мерзкий из всех. — Нет. Лживое замечание. То, что кривлю душой, вероятно, замечает, но под кожу не лезет и не обвиняет во лжи, хотя мог бы. — Условия, при которых он почувствовал твой аромат. Обстоятельства, не способствующие зарождению романтических чувств. По правде сказать, я сам узнал обо всё только недавно. После того, как Этан обнаружил в квартире Дэвида эти чёртовы дневники и прочитал их. До того момента хранил молчание и не посвящал меня в свои тайны. А, меж тем, твой запах преследовал его с давних пор. Пять лет. Впервые почувствовал его на отце, с тех пор не мог избавиться от мыслей о том, что его истинная пара не с ним, а с Дэвидом. Все эти пять лет ты был его наваждением, его безумием и его самым главным разочарованием, потому, когда вы столкнулись лицом к лицу, он пообещал себе, что переступит через истинность, сможет устоять перед ней и ни за что на тебя не посмотрит. Даже, если ты будешь ползать перед ним на коленях и хватать за штанины, он равнодушно пройдёт мимо. Но представляем мы всегда одно, а реальность щёлкает нас по носу и приводит к финишу с иными результатами. Он не смог устоять. Его к тебе тянуло так, что мне слов не хватит для описания этого. И там, в кофейне, и в доме общих друзей. Кажется, если бы его посадили на цепь и заперли за семью замками, он всё равно смог бы вырваться и пришёл к тебе. Опыты на нём я, конечно, не ставил, но мне и наблюдения со стороны вполне хватало, чтобы составить полную картину. — Твой запах, — говорю беспомощно. — Что? — Я тоже чувствовал на нём твой запах. Там, в доме Лиама и Джареда. У Этана как раз начинался гон... — Помню. Этан тогда совершил ошибку. Непростительную в его ситуации. — Всё-таки переспал с другом детства? — Всё куда прозаичнее. Он выбросил все свои блокаторы, решив провести эксперимент. Проверял, хватит ли ему выдержки. Сможет ли он удержаться на расстоянии от истинной пары, если перестанет закидываться таблетками. Эксперимент его очень быстро провалился, потому что самоконтроля там не осталось ни капельки. И, нет, мы с Этаном не переспали даже в тот момент, когда он с трудом себя контролировал. Правило комплементарности начало действовать уже тогда. Единственный человек, от которого Этану рвёт крышу — это ты. Любовь комплементарных пар неправильная, она больная, на грани одержимости. Понять её могут далеко не все, но я понимаю, потому что сам был частью такой пары. Жаль, что на моём истинном система дала сбой. Он так и не проникся ко мне тёплыми чувствами. Только ненавидел. До последнего дня своей жизни. Алан трясёт в воздухе стаканчиком. Пусто. Кофе закончился, а, значит, и наш разговор подходит к завершению. Разговор, получивший развитие совсем не в том русле, которое планировалось с самого начала. До последнего хотелось надеяться, что моя тайна является таковой для всех, кроме меня самого и Этана, волей случая наткнувшегося на дневники отца. Теперь выясняется, что есть ещё люди, посвящённые в подробности моих отношений с представителями разных поколений семьи Эшберри. От этого неприятные ощущения усиливаются в несколько раз. Словно кто-то — Алан, кто же ещё? — умудрился парой фраз содрать с меня кожу и заставил истекать кровью. Что ж, наверное, я это заслужил. Пальцы до боли стискивают ограждение. Смотрю себе под ноги, а не на собеседника. Настоящее искусство — умение выдержать изучающий взгляд, не отводя собственный. И в этом столкновении я проигрываю. Сдаюсь без боя. Алан без труда определяет направление моих мыслей. Сложно не догадаться. Сложно поверить, что мне совершенно наплевать на события прошлого. В то, что я горжусь этим, а не считаю постыдными страницами биографии, от которых хочется избавиться, но, увы, невозможно. — Я не осуждаю, — говорит, сминая стаканчик, но продолжая крутить его в руках, в отсутствие мусорной корзинки. — Не зная всей правды, не берусь судить, а подробностями со мной никто не делился. У всего всегда есть причины. Ты наверняка тоже чем-то руководствовался. Не поверю, что действительно влюбился в Дэвида и жизни своей без него не мыслил. Подобные чувства ты испытываешь, когда на Этана смотришь. Только слепой или тупой не заметит твоих чувств к истинной паре. Что там связывало вас с Дэвидом меня не волнует, но что-то общее у вас, очевидно, было. Трепаться об этом на каждом углу не планирую. Твоя жизнь, твоё прошлое. Не мне здесь рассуждать о правильности поступков, когда сам неоднократно совершал ошибки. Я обещал Этану, что сохраню в секрете историю твоих отношений с его отцом. От своих слов не отказываюсь. Никто и никогда об этом не узнает. От меня во всяком случае. — Спасибо, — выдыхаю, с трудом разлепив губы. Выталкиваю это слово. Не говорю, а именно выталкиваю. Оно даётся с трудом. Само осознание, что в историю посвящён кто-то посторонний, словно удар под дых. Солгу, сказав, что чувствую себя уютно. От мизерного количества уверенности, сопровождавшего меня с момента начала встречи, не остаётся ничего. Хочется провалиться сквозь землю. Хочется стереть Алану память, но подобными талантами от природы не наделён. Молчание — всё, что мне остаётся. Ловлю себя на мысли — в который раз за день? — что лучше было не соваться к Алану вообще. Не искать встреч, не пытаться вывести на откровенный разговор. С одной стороны, мне стало спокойнее, когда слова Этана подтвердил и другой участник их тандема. С другой, накрыло мощной волной сожаления о прошлых событиях жизни, от которых не отмыться никогда, как бы страстно мне этого не хотелось. — Мы с Этаном знаем друг друга и дружим... Столько не живут, — усмехается Алан. — Он всегда поддерживал меня в трудные минуты, я старался отвечать ему тем же. И я знаю, вижу, кто ему нужен для того, чтобы быть счастливым. Это не я, Тейт. Это ты. И если тебя мучают угрызения совести из-за свадьбы, которую мы отменили, то просто забудь о ней. Если бы она состоялась, в мире стало бы на двух несчастных людей больше. А так есть шанс, что мир пополнится двумя счастливыми людьми. Мысль об этом меня греет. — Неужели действительно всегда ставишь чужое счастье выше своих интересов? — спрашиваю, слегка прищурив глаза. — Нет, — отвечает, не раздумывая. — Внешность и улыбки обманчивы. — Серьёзно? — На самом деле, я бываю той ещё тварью и конченой сукой. Но это случается настолько редко, что, возможно, ты никогда не столкнёшься с моей тёмной стороной.