Однажды

На стойке передо мной коктейльная карта и несколько высоких бокалов-пабов, наполненных разноцветными жидкостями. Разнообразие. От прозрачных до вызывающе-ярких. Красные, жёлтые, синие, фиолетовые. Смотрю на бокалы, не зная, что именно выбрать из предложенного многообразия, обозначенного, как дегустационный сет. В конце концов, тянусь к одному из бокалов, доверху набитых льдом. Светло-голубая жидкость, несколько ягод для украшения. Игнорирую наличие трубочки. К самому напитку не притрагиваюсь, цепляю несколько пластинок тонко нарезанной клубники, использованной для украшения. Морщусь, ощутив на языке не только характерный кисловатый привкус, но и алкогольные ноты. Они мне не нравятся. Даже не знаю, зачем всё это заказал. Наверное, я всегда останусь верным себе и своим принципам. Даже, если покупаю алкоголь, в итоге к нему практически не прикасаюсь. Напрасная трата денег, не более того. Знакомое место. Тот самый клуб, в котором я некогда бывал с бывшими коллегами. В тот раз, когда отчаянно жаждал найти здесь Этана, но потерпел фиаско. Сегодня мы с ним пересекаемся здесь по предварительной договорённости. Вернее, должны пересечься, потому что я уже на месте, а он задерживается. В моём мировоззрении ничего не изменилось. По-прежнему недолюбливаю подобные места, отношусь к ним с осторожностью, стараюсь поскорее уйти, но, как ни странно, инициатива принадлежит именно мне. Причуда, блажь своего рода. Хочу, чтобы с этим местом у меня появились новые, приятные ассоциации. Не думать о том, что здесь Этан появлялся в гордом одиночестве, а домой уезжал с каким-нибудь омегой из числа завсегдатаев. Хочу, чтобы мы здесь побывали вместе. Эта вылазка не тянет на романтическое свидание. Сам не до конца понимаю, что на меня находит, но обратный ход не даю. Да, мы проведём вечер здесь. Говорят, местные бармены просто виртуозы своего дела. Говорят, если ты не попробовал здешние коктейли, жизнь прошла мимо. Чтобы убедиться в этом, я и заказываю сет из нескольких, самых популярных коктейлей. Никого, кроме Этана не жду, но моё одиночество нарушают, не спрашивая разрешения. Просто в какой-то момент понимаю, что не один, и это открытие совсем не радует. Не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто решил скрасить время ожидания, предложив свою компанию. Роберт Джонсон собственной персоной. Не знаю, каким ветром его занесло сюда, но присутствие поблизости этого альфы не радует от слова «совсем». Помню прекрасно, при каких обстоятельствах мы расстались в прошлый раз. Как он проезжался по моим чувствам к Этану, насмехаясь над ними, заставляя чувствовать себя ничтожеством. С каким превосходством смотрел, рассуждая о глупеньких мальчиках, чьи сердца разбиваются за считанные секунды, потому что взаимной любви им не видать, как собственного носа без зеркала. Прошлая встреча и отвратительный финал её — не единственная причина избегать этого человека. Помню, как глупо повёл себя в момент знакомства. Помню, как моя ступня скользила по его ноге. Помню, чем всё завершилось. И, к сожалению, он помнит тоже. Едва ли мне повезло настолько, что Джонсона накрыло внезапным приступом амнезии, а потому он позабыл благополучно о том, кто и при каких обстоятельствах довёл его до постыдного оргазма. И никак не отреагировал на сообщение о желании продолжить знакомство. Размышляя об этом, прихожу к выводу, что вся моя жизнь состоит из ошибок разного масштаба. Крайне редко среди неправильных решений встречается хотя бы одна здравая мысль. Увы. И ещё раз увы. Он не выглядит, как человек, замышляющий гадость вселенского масштаба. Напротив. В весьма располагающей атмосфере он радушен, мил и улыбчив. Именно это меня и напрягает. Он последний, кого мне хотелось бы видеть этим вечером, но судьба, будто нарочно нас сталкивает лбами, напоминая мне о промахах прошлого. Подтверждая теорию Этана о шлюхах, с лёгкостью прыгающих из одной кровати в другую. Джонсон не носит очки в повседневной жизни. Снова линзы. Снова рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Акулья улыбка, от которой становится не по себе. Адресованная мне, а не кому-то другому. Длинные пальцы прикасаются к толстому холодному стеклу, чертят дорожку, прослеживая путь капель. Не спрашивая разрешения, тянет к себе один из пабов. — Каково это — чувствовать себя победителем? — произносит, взяв трубочку, разрывая упаковку и потягивая коктейль. — Не совсем понимаю... — Да брось, Тейт, — даже не пытается играть в официоз. — Все наслышаны о твоей громкой победе. Пара, которая столько лет была вместе, отменяет торжество в самый последний момент и делает заявление о том, что они приняли решение остаться друзьями. Сложно не догадаться: здесь не обошлось без вмешательства третьей стороны. И мне на ум не приходит никто, кроме тебя. Во всяком случае, не припоминаю, чтобы кто-то ещё так отчаянно жаждал вмешаться в этот, как казалось когда-то, нерушимый тандем. Не буду скрывать. Искренне восхищён и поражён твоими талантами. Суметь повернуть безнадёжную ситуацию в свою пользу — это талант. — Что именно ты хочешь от меня услышать? — спрашиваю, перестав скользить взглядом по стене, впиваясь взглядом в насмешливое лицо визави. Музыка громкая, и, кажется, с каждым мгновением нарастает. Чтобы слышать друг друга, приходится разговаривать на повышенных тонах. Джонсон не собирается кричать. Вместо этого подаётся вперёд, нарушая границы личного пространства. Ощущаю его дыхание на своей шее, у самого уха. — Я ведь уже задал вопрос, — усмехается. — Каково это — выйти победителем из обречённого сражения? Добиться любви того, кто казался неприступной крепостью? — Тебе это зачем? — Проявление дружеского любопытства и такой же заботы, — говорит невозмутимо. — Как будто бы. Отстраняться не торопится. Со стороны его близость выглядит почти неприличной, и я не хочу думать о том, что напридумывает Этан, если придёт и застанет нас вдвоём. Отодвигаюсь, но Джонсон замечает мой манёвр, перехватывает за запястье. Крепкая хватка. Грубость, граничащая с жестокостью. Тянет обратно, ближе к себе. Взгляд заинтересованный максимально, изучающий. И я прекрасно понимаю, чем он спровоцирован. Из-под воротничка моей рубашки видна метка, оставленная Этаном. Рисунок, образовавшийся на коже сразу после укуса. Доказательство истинности. Не будь её, исчезла бы и метка. Не сразу, но исчезла бы. — Насколько же у вас всё серьёзно, — хмыкает Джонсон. — Прости. Действительно, недооценил твои способности, Тейт. Вы, оказывается, ещё и истинные. Фантастическое везение. — Какое тебе дело до моей жизни? — огрызаюсь, всё-таки высвободившись из захвата и растирая запястье. Всего лишь прикосновение пальцев, а ощущение такое, словно раскалённым металлом по коже прошлись. — Никакого. — Хорошо. Какое дело до жизни Этана? — Мы с ним давние друзья. Ты разве этого не знал? — выдаёт насмешливо. — Конечно. Охотно верю. Скажи, я похож на дурака? — Да. На влюблённого, однозначно. — Я серьёзно. — Я — тоже. — Никто и ничто не убедит меня в том, что владельцы издательств, конкурирующих между собой, находятся в прекрасных отношениях. Особенно после того, как ты пытался переманить меня к себе. — Если бы знал о ваших высоких отношениях, даже не стал бы и пытаться. — Теперь знаешь, поэтому, будь так добр... — Ты даже не представляешь, с кем связываешься, — замечает, отставляя в сторону опустевший бокал. — Может, сейчас, когда влюблённость застит глаза, ты искренне веришь, что младший Эшберри, как минимум, принц на белом коне. Но когда ты узнаешь его и его семейку поближе, пелена с твоих глаз упадёт. Правда, будет поздно. Так что лучше попытайся избавиться от своей слепоты прямо сейчас. Чем раньше, тем лучше. Хочешь, помогу тебе в этом? — Спасибо. Пожалуй, воздержусь. — Что ж, — тянет Джонсон. — Очень жаль. Ты казался мне куда более благоразумным молодым человеком. Но, видимо, люди не напрасно говорят, что любовь слепа. — Обойдусь без советов. — Удачи, Тейт. Рад был повидаться. Хорошего вечера. Дыхание обжигает. Губы касаются лба, чётко посредине его. Словно с покойником прощается, а не с живым человеком. В жесте нет заботы, есть угроза. Холод, пробирающий до костей. Отстраняется так же стремительно, как подошёл. Растворяется в толпе, стремительно исчезая из поля зрения. Меня трясёт. Ощутимо. Не знаю, чем это спровоцировано, тем не менее, не могу удержать эмоции под контролем. Хватаю первый попавшийся бокал и одним махом заливаю его в глотку, не ощущая ни запаха, ни вкуса. Пищевод обжигает. Мысли путаются. Моментальное опьянение и побочные эффекты, ему присущие. Проглотив содержимое бокала, тут же ловлю себя на мысли, что сделал это зря. Поступил крайне необдуманно. Но умные мысли приходят слишком поздно. * Сознание меркнет постепенно. Меня не швыряет во тьму сразу же, но в мозгах крутится и вертится адская карусель, от которой невозможно отделаться. С трудом поднимаюсь из-за барной стойки. Всё приходит в движение, хаотичное и непонятное. Пытаюсь отыскать точку опоры, чтобы не оказаться в мгновение ока на полу. Хватаюсь руками за воздух, ставший поразительно плотным, максимально осязаемым. Мне кажется, что пальцы проходят сквозь него, и на коже остаются вполне различимые следы. С трудом цепляюсь за барную стойку. Мир начинает раскачиваться сильнее прежнего. Прикрываю глаза, но лучше не становится. Напротив, ситуация лишь усугубляется. Разноцветные блики, вспышки, от которых разламывает черепную коробку. Хочется кричать, но сомневаюсь, что меня хоть кто-то услышит. Упорно иду вперёд, держась за стенку. Она кажется то ледяной, то чертовски горячей, едва ли не раскалённой. Дверь, ведущая в туалетную комнату, невероятно тяжёлая. Приходится приложить немало усилий, чтобы открыть её. В помещение, освещённое тусклым светом, не вхожу — вваливаюсь, словно мешок с мукой. Ощущаю щекой нечто холодное. Не сразу соображаю, что это плитка пола. Люди проходят мимо, не обращая внимания на меня и моё плачевное состояние. Кажется, провожу в подобном положении целую вечность. На деле — экран телефона тому доказательство — проходит не более пяти минут. Телефон звонит. Вижу фотографию звонящего крупным планом, его имя отпечатывается на сетчатке. Пытаюсь ответить, но пальцы снова не слушаются, отказываясь подчиняться. Как будто живут своей жизнью. Голос исчезает. Он тоже предаёт меня, как и тело, отказывающееся выполнять приказы. Несколько провальных попыток подняться на ноги. Ногти скребут по плитке. Кусаю губы. Мне жарко, и к горлу подкатывает тошнота. От разноцветной карусели перед глазами мутит в разы сильнее. Не с первой попытки, но мне удаётся доползти до раковины. Уцепиться за её края. Подняться. Сначала встать на колени, потом выпрямиться в полный рост. Повиснуть на той самой раковине, перехватить собственное отражение в слегка замызганном зеркале. Бледный, как сама смерть. Обкусанные губы, лихорадочный взгляд. Изломанные движения, не оставляющие ни единого сомнения: в коктейль мне подмешали какую-то дрянь. Открываю кран. Вода вырывается с шумом, сравнимым с ёбаным водопадом. Оглушительно. Пугающе. Пытаюсь засунуть голову под воду, чтобы слегка охладиться, потому что жар нарастает. Он пляшет под кожей, его необходимо потушить, как можно скорее, но это не представляется возможным. Вода не приносит облегчения. Застываю на месте, чувствуя, как она стекает по лицу, как теряются влажные дорожки под шарфом и воротником рубашки. Слышу, как в отдалении снова разрывается мой телефон, но даже не пытаюсь пошевелиться. Химия продолжает растекаться по крови, подавляя волю и превращая меня в безвольную куклу. Краем глаза отмечаю движение в зеркале. Хочется закричать во всю мощь лёгких, но вместо этого изо рта вырывается шипение, а после его и вовсе закрывают ладонью. Сопротивление бесполезно. В таком состоянии я никому не дам отпор. Даже толком не пойму, что именно происходит. Ясно лишь то, что ничего хорошего. Состояние, близкое к невесомости. Движение в неизвестном направлении. Голоса, долетающие обрывками. — Что с ним? — Мой приятель слегка перебрал. Ему необходима помощь. Сколько раз говорил ему... Сознание сопротивляется ещё какое-то время. С каждым мгновением это становится всё сложнее. В конце концов, оно всё-таки гаснет. Отключаюсь от реальности, проваливаясь в темноту, принимающую меня, окружающую со всех сторон. В моём нынешнем состоянии она представляется живым существом, пусть и своеобразного вида. Глупая улыбка расплывается на губах, не менее глупые поступки. Край обрыва, с которого стремительно падаю вниз, раскинув руки в разные стороны. Мне почти уютно в этой темноте. Только одно напрягает. В ней нет Этана. Пытаюсь позвать его, но вместо привычных слов доносится невнятное мычание. Язык не слушается. Веки тяжёлые, будто налитые свинцом. Чтобы приподнять их, приходится приложить немало усилий. Получается далеко не с первой попытки. Чтобы сфокусировать взгляд и начать различать предметы, приходится потратить ещё немало времени. Во рту сухо, словно в грёбанной Сахаре. Язык похож на кусок наждачной бумаги, что царапает по нёбу, в затылочной части тянет так, что едва ли рискну поручиться, что меня ни обо что не прикладывали головой. События вчерашнего вечера на удивление ярко, чётко и упорядоченно выстраиваются в памяти, воспроизводятся в точности до сотых долей секунды. Помню, как ждал Этана в клубе, как моё одиночество нарушило присутствие человека, встреча с которым стала по-настоящему неприятным сюрпризом. Его повышенное внимание к метке, оставшейся на шее. Его ядовитые слова. Его же демонстративный жест с поцелуем в лоб. Его пожелания хорошего вечера, после которых всё покатилось в глубокую пропасть. И, судя по всему, продолжает катиться сейчас. Комната незнакомая. На этот раз, совершенно точно. Меня не накрывает осознанием, не появляются обрывки воспоминаний. Здесь я действительно не бывал никогда. Помещение тонет в полумраке. Шторы плотно задёрнуты, сквозь них не проникает солнечный свет. Не комната, а какое-то логово вампира. Лишь тускло светят бра, расположенные у меня над головой. Сама по себе комната большая, просторная. Интерьер максимально безликий, скандинавская сдержанность, как принято говорить. Избитое, набившее оскомину определение, но что поделать, если суть такова. Кровать, шкаф, кресло, низкий журнальный столик, на котором лежат несколько книг. Среди многообразия их взгляд выхватывает знакомое имя, знакомое название. Эту книгу знаю, как свои пять пальцев и даже по памяти могу цитировать. Ничего удивительного — она моего авторства. Моментально вспоминаю истории о покушениях на жизнь знаменитостей, организованных фанатами. Невольно провожу параллель между теми знаменитостями и собой. Пытаюсь подняться, но терплю поражение. В воздухе повисает звук соприкосновения двух металлических вещей. В запястье впивается браслет наручника. Осознание этого, подобно ведру ледяной воды, которую на меня опрокидывают без предупреждения. Паника, зародившаяся прежде, окончательно поднимает голову, крепнет, становится невыносимой. Страх затапливает сознание. Вспоминаю ощущения, накрывшие в присутствии Джонсона, потягивавшего яркий коктейль. Тот холод, которым меня чуть не обожгло. Ту дрожь. Те мысли о неизбежности опасности. Похоже, мой внутренний голос не всегда паникует без причины. Похоже, иногда к нему следовало бы прислушиваться и остерегаться, избегать распития коктейлей в сомнительных компаниях. Вопреки логике, не замираю. Вновь пытаюсь освободиться от плена наручников. Они сильнее прежнего врезаются в кожу. Я сумел разорвать их, будучи подростком, когда меня впервые накрыло состоянием гона, но сейчас подобные трюки мне не подвластны. Потому единственное, что остаётся: ждать, когда же самопровозглашённый тюремщик решит нанести визит вежливости. И, может быть, объяснит, чем спровоцирован его поступок. Он словно мысли читает, не заставляя ждать слишком долго. Стоит подумать о нём, и за дверью раздаются шаги. Они кажутся тяжёлыми, ничего хорошего не предвещающими. Желание сбежать отсюда становится в сотни раз сильнее, нежели прежде. Достигает пика, когда дверь открывается, и я вижу человека, застывшего в дверном проёме. В отличие от меня, он выглядит свежо и совсем не потрёпанно. Неудивительно. Ему-то в коктейль наверняка ничего не подмешивали. Он пил только алкоголь в чистом виде. Что плескалось в моём бокале, знает лишь бармен, приготовивший эту адскую смесь. И наверняка рецептура была разработана не им самим. Наверняка руку к созданию авторского напитка приложил сам Джонсон. Он продолжает стоять в дверях, не заходя в комнату. Те же вещи, что накануне. Та же напускная радость встречи, отображённая на лице. Та же улыбка, от которой становится противно, и которую хочется смазать ударом, потому что она раздражает неимоверно. Возможно, я бы так и поступил, но движения ограничены. Всё, что остаётся — бессильная злоба, направленная в сторону похитителя, предпочитающего молчаливо наблюдать, ничего не объясняя. Кажется, ему моя беспомощность доставляет ни с чем несравнимое наслаждение. Гордится собой, своим планом, своим поступком. Ничего удивительного. Такой примитив, а результат блестящий. Всегда приятно наблюдать за тем, как глупые рыбки попадаются в твои сети. — Хорошо спалось? — голос звучит глумливо. Не пытается скрыть собственное превосходство. Наслаждается сложившейся ситуацией, вовсю занимается самолюбованием. — Какого хера? — цежу сквозь стиснутые зубы. Браслеты наручников вновь звенят. Врезаются в кожу сильнее прежнего. Джонсон усмехается. От двери по-прежнему не отлипает. Закуривает, используя спички вместо зажигалки. Незначительная мелочь, но внимание привлекает. Почему-то совсем несложно представить, как он швыряет горящую спичку на пол, и всё вокруг занимается пламенем. Джонсон при этом никуда не уходит. Стоит, не двигаясь с места. Наблюдает за тем, как огонь пожирает всё вокруг. Ни слова не произносит, когда пламя подбирается к нему самому. Как будто для него подобный финал очевиден, более того — желанен. — Не матерись, Тейт. Использование нецензурной лексики никого не красит, — произносит назидательно, словно с глупым ребёнком разговаривает. — Ты, наверное, хотел задать другой вопрос. Поинтересоваться, как ты сюда попал и почему, но словарный запас в стрессовой ситуации подвёл, сузился до безобразия. Что ж, позволь я тебе помогу, слегка прояснив ситуацию. Ты мой гость, и я обещаю тебе, что время, проведённое рядом со мной, станет для тебя максимально запоминающимся. В каком плане — зависит только от тебя. Если будешь хорошо себя вести, мы обязательно поладим. Если же решишь вести себя неподобающим образом, я забуду обо всех законах гостеприимства, и ты очень скоро пожалеешь о своём решении. Потому давай будем друзьями и идиллически проведём время вместе. — Этан... — начинаю я и тут же замолкаю, прикусив язык. Улыбка Джонсона становится ещё шире и безумнее, нежели прежде. Упоминание Этана действует на него, как красная тряпка на быка. Не нужно вновь устраивать проверку. Одного случая более чем достаточно. — Не зови его, — советует. — И не вспоминай. Меня любое упоминание его имени раздражает. К слову, если тебе интересно, он звонил несколько раз, но поскольку ты был не в состоянии ответить... — Ответил ты? — Нет. Меня просто утомили звонки, и я выбросил твой телефон. — Зачем? — Чтобы он меня больше не бесил? Логично? — Где мы? — спрашиваю севшим голосом. — Что тебе от меня нужно? — От тебя? Ничего. Вообще ничего. Мне нужен Этан, а ты — рычаг воздействия на него. Кто бы мог подумать, что мне настолько повезёт, и я вытащу из рукава козырную карту? Когда только пригласил тебя на встречу впервые, даже не догадывался о такой удаче. Но тогда на тебе и метки, подтверждающей истинность, не было... А теперь я её вижу своими глазами. Потрясающе красивый узор. Комплементарная пара. Жаль будет разрушать вашу сказку. Но я давно написал этот сценарий и сейчас намерен претворить его в жизнь, не откладывая в долгий ящик. Знаешь, в этой комнате не только у тебя богатая фантазия, моя тоже достойна внимания. Может быть, однажды мы станем союзниками. Это будет коллаборация мечты, о которой будут вспоминать с восторгом. Я стану твоим вдохновителем, а ты — моим голосом, рассказывающим миру о том, насколько чёрной иногда оказывается человеческая душа. Когда-нибудь об этом узнаешь и ты, но пока оставайся в счастливом неведении. Заблуждайся насчёт своего дорогого и любимого Этана. И всех тех, кто его окружает. С трудом понимаю, что происходит, и о чём он говорит. Слова Джонсона, по большей части, ничего не проясняют. Уверен, он делает это нарочно. Говорит загадками, поддерживая во мне огонь интереса. Прямо отвечать на вопросы не собирается. Но зато апеллирует в своём монологе фразами, которые неизменно приведут к новой порции вопросов. Если задам их, ответа не получу. Ему доставляет удовольствие моя растерянность. Он ею наслаждается и упивается. Ему нравится ощущать собственную власть надо мной, над моей жизнью. Пепел падает прямо на пол. Туда же падает и окурок, который Джонсон предварительно тушит небрежным жестом о дверной косяк. Похоже, место, в котором мы сейчас находимся, не представляет для него никакой ценности. Не думаю, что он стал бы так вести себя дома. Ужас осознания. Понимание, что в отключке я находился неопределённое время. Сколько событий произошло за это время — неизвестно. Куда меня увезли — тоже. То, что Джонсон импровизирует по ходу пьесы так же очевидно. Он не скрывался особо, когда подошёл ко мне в клубе. Даже если он в сговоре с барменом, подмешавшим что-то в мои коктейли, записи с камер наблюдения, густо натыканных то тут, то там, вскоре попадут в руки Этана и сотрудников полиции. Но, кажется, Джонсона это вообще нисколько не волнует. Он не похож на человека, в голове которого сформирован продуманный до мельчайших деталей план. Зато похож на того, кто готов пойти ва-банк, кто ставит на карту всё и не боится проиграть. На того, для кого дело принципа — довести начатое до конца, и он ни перед чем не остановится. Чем дольше смотрю на него, тем сильнее утверждаюсь во мнении, что это действительно так. Нет никаких ошибок. Я всё понял правильно. Считал его мысли. Вспоминаю момент первой встречи. То, каким он показался мне тогда. Насколько беззащитным выглядел в момент, когда кончал от моих действий. Мотаю головой, пытаясь избавиться от навязчивого видения. Если бы у меня была возможность, я бы не принял приглашение и не поехал на встречу, не совершил бы ошибку. Но, что сделано, то сделано. Обратного пути нет. Джонсон отталкивается от стены и направляется к кровати. Тянет, ослабляя, галстук. Пальцы другой руки играют со спичечным коробком. Чем ближе он подходит, тем больше хочется сбежать отсюда. Раствориться, исчезнуть. Но движения ограничены, запястья скованы. Металл впивается в кожу до крови. И нет надежды на то, что Джонсон пройдёт мимо. Он ведь идёт прямиком ко мне, а улыбка, играющая на губах, не предвещает ничего хорошего. — Нам есть, что вспомнить, Тейт, — произносит насмешливо. — А впереди немало времени, чтобы количество общих воспоминаний выросло в геометрической прогрессии. Так почему бы не использовать его с пользой для нас обоих? Опускается на кровать, в опасной близости от меня. Внимательно, насколько позволяет моё — весьма плачевное, стоит отметить — состояние всматриваюсь в надменное лицо. Его глаза не горят сумасшедшим огнём. Он выглядит совершенно спокойным, оттого становится страшнее в разы. Такого дикого ощущения опасности не было никогда. Ныне же бросает в холод. Кажется, будто я весь промерзаю до костей и покрываюсь льдом. Кажется, что ещё немного, и он протянет руку. Схватит за один из кончиков шарфа, чтобы затянуть его. Чтобы я начал ловить ртом воздух. Кажется, что сейчас он, воспользовавшись моментом и тем, что я максимально беззащитен, но полностью в его власти, врежет мне по лицу. И улыбнётся. Снова. Удовлетворённо. Максимально удовлетворённо. Действительно протягивает руку. Но к шарфу не прикасается. Ладонь ложится на мою щёку, слегка поглаживая. Очерчивает скулу, уголок губ, проходится по линии челюсти. Перемещается на шею. Пальцы гладят ключицу, забираясь под лёгкую ткань шарфа. — Почему ты не ответил мне? — Когда именно? — Я ведь обещал позвонить тебе, — напоминает о том, что и так невозможно позабыть. — И сдержал обещание. Несколько звонков без ответа. Знаешь, было обидно. Меня как будто поимели во всех смыслах и выбросили, как использованный гондон. — Просто не хотел давать напрасные надежды, — отвечаю. Хочется ответить такой же надменной улыбкой, какая освещала несколько минут назад его лицо. Но, судя по всему, получается лишь кривоватый оскал. Пытаюсь уйти от прикосновения, стряхнуть его с себя, но скованные руки не позволяют оттолкнуть ладонь. Вместо того, чтобы провернуть задуманное с блеском, оказываюсь в ещё менее завидном положении, нежели прежде. Пальцы сжимаются, с силой впиваясь в моё плечо, до синяков, что, несомненно, останутся на коже. — А теперь я не стану давать напрасные надежды тебе, — глухо отзывается он, и я понимаю, что это не простое сотрясание воздуха; он в своих намерениях более чем серьёзен. — Когда-то Эшберри серьёзно перешли мне дорогу. Настала моя очередь, и я хочу отплатить им в полной мере. Для начала вот решил отобрать у Этана самое дорогое. Признаюсь, до недавнего времени собирался использовать в своих целях того милого, блондинистого омегу. Но теперь понимаю, что с ним облажался бы по полной, а ты, мой дорогой... Замолкает, обрывая себя на середине фразы. Пугающе до чёртиков, но всё равно заставляю себя неотрывно смотреть на него, никак не комментируя происходящее. — Тебя мне сама судьба послала, — произносит, разжимая пальцы. Во второй руке по-прежнему сжимает коробок. Пальцы нервно двигаются. Зрачки не расширены, запаха алкоголя нет. Он не под чем-то. Просто сам по себе, по природе своей такой. Одержимый какой-то идеей, которая для меня скрыта пеленой тайны. Он подкидывает мне какие-то обрывки, не позволяя увидеть картину полностью, и от этого тревожность возрастает в разы. Не напрасно ещё в момент первого столкновения я почувствовал нечто странное. Провёл параллель между Джонсоном и своим отцом, которого опасался. Сейчас их сходство становится практически стопроцентным. Мне хотелось спрятаться от одного, хочется провернуть тот же трюк и со вторым. — Тебе нравится с ним трахаться? Более, чем неожиданный вопрос. С трудом сглатываю, вновь ощущая себя преступником, как в те времена, когда оказывался в одной постели не с Этаном, а с его отцом. Когда любые вопросы о личной жизни вгоняли в состояние ступора. Сейчас в моих действиях нет ничего предосудительного. Этан не какой-то посторонний альфа, которого я увожу из семьи. Он — моя истинная пара. Истинность наша та, что принято называть связью высшего порядка. Но почему-то, когда о ней говорит Джонсон, я чувствую себя так, словно меня старательно окунают в грязь. Истинность больше не кажется подарком, зато проклятьем — сколько угодно. — Ну же, — торопит. — Не молчи. Расскажи, какой любовник из нашего общего знакомого. Расскажи, как чувствовал себя в его объятиях. Наверное, так хорошо, как ни с кем до него. Каждое его прикосновение обжигало, ты почти сгорал в его руках. Не так ли? Последние слова почти выдыхает мне на ухо. Открывает коробок, доставая несколько спичек и разом их зажигая. Большой мальчик, решивший поиграть с огнём. Моменты прошлого родом из детства. Помню, как любили забавляться многие альфы, с которыми папа запрещал играть, напирая на то, что они чрезмерно жестокие, и мне не стоит перенимать их привычки. Но мне было интересно. Как большинство людей, тянулся к тому, что активнее всего запрещали. И в играх альф тоже принимал участие. Вместе с ними ловил насекомых. Вместе с ними сажал их в картонные коробочки. Вместе с ними чиркал спичками и поджигал нежные, хрупкие крылышки, не задумываясь о том, что насекомые чувствовали. События далёкого прошлого проносятся перед глазами, но жизнь делает рокировку, мастерски меняя меня местами с теми несчастными бабочками и стрекозами, чьи крылья загорались от спичек, которые зажигал я. Пламя дрожит в опасной близости от моего лица. У самого края ресниц. Зажмуриваюсь крепко и слышу смех, громкий и удовлетворённый. Лёгкий выдох, с которым Джонсон гасит спички. Раскалённая сера соприкасается с моей шеей, оставляя на коже первые памятные следы. Характерный щелчок. Всё-таки зажигалка и обжигающее пламя на коже. И я не кричу лишь потому, что зубы мои сжаты на губах. — В моих руках ты будешь гореть ярче, — обещает Джонсон, поднимаясь с кровати. О том, что он покинул меня, оставив в одиночестве, свидетельствует стук двери. Пахнет кровью, растекающейся по стёртым запястьям, и гарью. Мимолётная обжигающая боль переходит в перманентную, тянущую, а слова обещания ржавым гвоздём застревают в мозгах. Есть люди, бросающие слова на ветер. Есть те, кто выполняет свои обещания. И Роберт Джонсон, увы, не из числа первых.