Однажды

Повторный его визит — синоним к слову «свобода». Мнимая, на самом деле. Это я понимаю практически сразу. Смывая запёкшуюся кровь с пострадавших запястий, стараюсь не думать о самых мрачных сценариях развития событий, но и дурным оптимизмом себя не подпитываю. Не вижу в этом смысла. Джонсон не похож на человека, который станет сотрясать воздух напрасными обещаниями. Скорее, имеет множество схожих черт с тем, кто находится в стадии тотального отчаяния. На того, кому нечего терять, потому контроль и инстинкт самосохранения у него отключены. Он делает то, что считает нужным, не оглядываясь на окружающих и их мнение. Он сам себе указ, закон и хозяин. Все и всё остальное ничего не значащие мелочи. Как и большинство людей, до определённого момента я пребываю в уверенности, что со мной ничего дурного не случится, потому сейчас, оказавшись в форс-мажорной ситуации, с трудом удерживаю себя в руках. Не представляю, что делать, чтобы выбраться отсюда живым и невредимым. Не представляю, чего от меня хотят. Не представляю, какие цели преследует Джонсон, запирая меня в каком-то доме, но ничего хорошего априори не жду. Очевидно, что это не просто сомнительное проявление гостеприимства. Слова обещания раз за разом всплывают в памяти, а к горлу подкатывает тошнота. Ловлю взгляд собственного отражения в зеркале. Губы снова обкусаны до крови, под глазами тёмные тени. На шее красноватые точки, оставленные раскалёнными спичками, и след — напоминание о пламени зажигалки. Эти отметины продержатся на коже недолго, они не станут вечным напоминанием о путешествии, которое я не планировал, но сейчас взгляд цепляется за них. Неуютно, а при взгляде на эти следы-ожоги становится в разы хуже. Он приходит в комнату на рассвете. Распахивает шторы, позволяя солнечному свету проникнуть в помещение, а мне — насладиться сомнительным зрелищем, открывающимся взору. Все окна забраны решётками. Предусмотрительно. Мера предосторожности на случай, если вдруг мою глупую голову посетит мысль о возможном побеге. Мне предлагают заранее оценить собственные способности и признать, что побег невозможен. Во всяком случае, через окно. Сил не хватит, чтобы сломать решётки, даже если очень постараюсь. Джонсон расстёгивает наручники, улыбается радушно, но от его улыбки ощущение, словно на меня ушат грязи вывернули, а потом добавили, не предлагая смыть прежнюю. Ничего не поясняя, Джонсон уезжает, оставив меня в одиночестве. Пока осматриваю дом, пытаясь понять, куда меня привезли, не покидает ощущение, что за мной наблюдают. Не исключаю такой возможности, к слову. Вполне в его стиле. Он мог предварительно напичкать дом камерами наблюдения, чтобы в дальнейшем наслаждаться реалити-шоу с условным названием «Птичка в клетке». Смотреть и смеяться над моими обречёнными попытками отыскать выход. Джонсон не идиот, способный проколоться на ерунде, а потому избавляется от всех средств связи. В доме нет ни телефона, ни компьютера. Хотя, последний вполне мог бы оставить. Без подключения к сети. Усадил бы меня за стол, заставил написать для него роман, а потом — вынудил сделать громкое заявление о смене издательства, на которое я решился, но не хотел афишировать. Но он перестраховывается. Потому компьютера нет. Единственное развлечение — книги. На улицу выйти я тоже не могу. Двери заперты. Окна на обоих этажах перекрыты решётками. Будь дорогим гостем, Тейт Нивен. Не чувствуй себя как дома. Попытайся сделать вид, что наслаждаешься происходящим и нисколько не сожалеешь о том, что здесь оказался. Выпитый коктейль не проходит даром. Меня до сих пор мутит, к горлу периодически подкатывает тошнота, от которой невозможно отделаться. Аппетита нет, но есть жажда, потому жадно пью воду. В первый раз прямо из-под крана, набирая полные пригоршни. Принимаю душ. Новых сменных вещей нет, есть только одежда самого Джонсона, её и приходится надеть. Понятия не имею, каков его природный запах, но аромат одеколона, не окончательно выветрившийся, провоцирует тошноту не хуже убойного коктейля. Попытки понять, где именно нахожусь, обречены на провал. За решётками виден лишь высокий забор и бескрайние леса. Никаких отличительных признаков, позволяющих сходу узнать местность. Впрочем... Даже, если узнаю, толку будет чуть. Сообщить о собственном местонахождении нет возможности. Сколько меня здесь продержат — неизвестно. С какой целью меня здесь будут держать — неизвестно. Будущее для меня вообще туманно и непредсказуемо. И неизвестно, есть ли оно вообще. Стараюсь не впадать в панику, но страх — отвратительный союзник. Он проникает в мою кровь, растекается по венам, пытается захватить сознание. Воображение подключается к игре, подкидывая картинки, каждая из которых мрачнее предшественницы. Слова, произнесённые Джонсоном, проигрываются в мыслях на повторе. Несколько самых важных тезисов, за которые цепляюсь, словно за крючки. Всего лишь способ воздействия. Основная опасность грозит Этану. Весь этот спектакль разыгрывается для него и ради него. Если бы я не появился на горизонте, похищение грозило бы не мне, а Алану. Если бы... Одиночество никогда меня не смущало и не напрягало. Но здесь, находясь наедине с самим собой, впервые в полной мере осознаю, что собой представляет гнетущая тишина. Та самая, что бьёт с размаху по напряжённым нервам. Та самая, от которой становится максимально неуютно, и хочется поскорее избавиться от этого ощущения. Быть может, всё дело в том, что прежде я знал, что могу в любой момент выбраться за пределы квартиры, затеряться в толпе, позвонить кому-то из приятелей, организовать вылазку, куда душа пожелает. Сейчас передо мной нет никаких перспектив. Я пленник на неопределённый срок, передо мной даже призрачные перспективы никто не рисует. Единственное, что делает — бросается пространными обещаниями. И улыбается так, что я замерзаю изнутри, ощущая тот холод, что идёт от моего визави. Обезличенная в этом доме не только моя комната, но и все остальные. Они все похожи между собой, словно их оформляли по одному шаблону, под копирку. Ни намёка на индивидуальность. Ничего такого, что могло бы хоть немного раскрыть личность хозяина. Бродя по дому, невольно провожу параллель со старой сказкой о замке с потайной комнатой, под завязку напичканной трупами. Не удивлюсь, если здесь обнаружится такая же. Разница в том, что, уезжая, Джонсон не оставляет мне никаких ключей, да и вообще не считает нужным — ставить в известность, как долго будет отсутствовать. Быть может, он и не вернётся вовсе. Может, он оставил меня в этом доме без выхода навсегда, обрекая на медленное умирание. В какой-то момент посещает шальная мысль: что, если попытаться выбраться на свободу радикальным способом? Перспектива и последствия не пугают, но Джонсон предусмотрителен, и колюще-режущие предметы в открытом доступе не держит. Трясётся за свою ничтожную жизнь? Единственное, что привлекает и разжигает исследовательский интерес — фотография, лежащая в ящике прикроватной тумбочки, изображением вниз. С большей долей вероятности, именно здесь находится спальня Джонсона. В остальных комнатах царит идеальный порядок, здесь же постельное бельё смято, а на полу валяется несколько скомканных конфетных фантиков. Я обыскиваю комнату, словно заправская ищейка, и тумбочка — последнее, на что обращаю внимания. Фотография определённо не новая. Джонсон, запечатлённый на ней, лет на двадцать моложе себя сегодняшнего. Строгая униформа, эмблема довольно известной частной школы на нагрудном кармане. Второго человека, которого я вижу на фото, в реальности встречать не доводилось, но я всё равно без труда понимаю, кто передо мной. Сложно не понять, глядя на такие знакомые, фамильные черты. Дэррен Эшберри. Собственной персоной. Надо же. Как всё переплетено. Впрочем, логично предположить, что знакомство Джонсона с семьёй Эшберри тянется с давних пор. Он ведь упоминал их в обличительных речах. Знакомую фамилию из общего потока информации выхватил даже порядком затуманенный мозг. Слишком многое связывает с ними меня самого. На снимке эти двое выглядят счастливыми и довольными жизнью. Удивительное открытие. Прекрасно общаясь с одним братом, второго Джонсон ненавидит настолько, что яд сочится с его языка при каждом упоминании Этана. И мне сложно предположить, что могло случиться в прошлом, чтобы ненависть достигла таких масштабов. Спрашивать напрямую не стану. Провальные попытки были и наглядно продемонстрировали чужую позицию. Отвечать на мои вопросы Джонсон будет избирательно, а то и вовсе не будет. Зависит от того, посчитает ли он это нужным. От того, в каком он будет настроении. А оно у него, как показывает практика, переменчиво, словно весенний ветер. * Джонсон возвращается ближе к полуночи. Слышу, как машина подъезжает к дому. Затем — поворот ключа в замке, стук двери, шаги, раздающиеся в прихожей. Мы пересекаемся в гостиной. Именно там я и засыпаю, замотавшись в плед. В доме чертовски холодно. Погода как будто нарочно портится, подстраиваясь под общее настроение ситуации. Дождь мелкий, противный. Стучит каплями по стёклам. На улице — слякоть. Мне холодно даже в водолазке, если бы надел футболку, вообще околел бы от холода. Открыв глаза, первым делом вспоминаю о своём маленьком преступлении. Надеюсь, что следов там не оставил, и о том, что я проявлял ненужное любопытство, Джонсон не узнает. В случае, если в доме действительно нет камер, и мысли о них были всего лишь плодом моего воображения и богатой фантазии. Если камеры реально существуют, у Джонсона наверняка появится масса вопросов ко мне. От одной мысли об этом меня будто насквозь прошивает мерзким предчувствием, но всё равно стараюсь выглядеть невозмутимым. Всё хорошо, имею право знать правду. Если мне её не говорят, пытаюсь самостоятельно докопаться до истины. Кто запретит? И по какому праву? Джонсон невозмутим. Более того, изображает искреннюю радость при виде меня. Улыбка, освещающая лицо, уже не кажется столь наигранной, как накануне. Проходя мимо дивана, наклоняется ко мне, и губы его касаются щеки. Как будто для нас это естественно. Как будто нечто подобное случалось в нашей жизни неоднократно и стало чем-то вроде привычки, а то и ежедневного ритуала. Мне неприятно его прикосновение, и он это, кажется, замечает, потому как многозначительно хмыкает. Пальцы сжимаются на плече. В точности, как накануне. До синяков, что вскоре проступят. До боли, что разливается под пальцами уже сейчас. — Хорошо провёл время? — спрашивает. Конченная попытка играть в семейную идиллию. Чем дальше, тем меньше я понимаю этого человека. Учитывая, что раньше не понимал тоже, ситуация становится совсем плачевной. — Странный вопрос. — Почему же? — Ты подсыпаешь мне какую-то дрянь в коктейль, увозишь в непонятном направлении, прячешь от всего мира, а потом, как ни в чём ни бывало, интересуешься, хорошо ли я провожу время? Серьёзно? У тебя всё хорошо в жизни? — У меня? — повторяет эхом. — Замечательно. И ты, между прочим, должен быть благодарен. — За что, интересно? — Многие публичные личности мечтают вырваться хотя бы ненадолго из замкнутого круга. Побыть в одиночестве, что-то переосмыслить, провести переоценку ценностей. Обрести покой и умиротворение. У тебя появилась уникальная возможность, но ты её отталкиваешь. — Можешь предложить кому-нибудь другому. Мне не нужно. Спасибо. — Извини, — звучит не слишком искренне, скорее, насмешливо. — Я выбрал именно тебя. Наслаждайся. Кстати, у меня есть подарок. Смотрю вопросительно. Уголок его губ дёргается вверх. Джонсон тянется, чтобы стянуть с меня плед. Хватает за запястье. Аккуратности в его действиях нет вообще. Зная, что кожа пострадала от наручников, сжимает сильнее. Давит и теперь. Пытаюсь вырваться из захвата. Опрометчиво замахиваюсь. Вторую руку перехватывает тоже. Давит. Как раз там, где всё стёрто, где болит. — Не дёргайся, — шипит, мигом теряя всю показную доброжелательность. — Иначе будет хуже. — Как далеко ты готов зайти? — спрашиваю, не особо надеясь на откровенность. После вчерашнего разговора заранее беру за аксиому установку: не ждать ничего. Не будет напрасных надежд — не будет и разочарования. — Настолько, что лучше бы тебе об этом не знать. Закатывает рукава водолазки, обнажая кожу с красноватыми полосами. Запёкшаяся кровь смыта, но кожа воспалённая. По-хорошему нужно было чем-нибудь обработать раны после душа. Но здесь всё продумано и создано для удобства настолько, что нет ни аптечки, ни намёка на еду в холодильнике. Счастье, что мне за весь день так и не захотелось есть, иначе бы пришлось грызть ножки столов, всё равно ведь больше ничего не было. Джонсон и впрямь максимально гостеприимный хозяин, жаждущий расположить пленника к себе. Надеется получить с меня какую-то плату, за что — благородно умалчивает. Но периодически подталкивает к мысли, что цена будет высокой настолько, что легче сдохнуть, чем заплатить. Жестом фокусника достаёт из внутреннего кармана пиджака флакон с бесцветной жидкостью. Щёлкает крышкой. Щедро выливает на пострадавшие запястья. Гель щиплет. Жмурюсь невольно. Антисептик — то, что нужно. Это можно было бы посчитать проявлением заботы, если бы было подано иначе. Но он специально проворачивает всё так, чтобы вместо симпатии во мне зарождалось отторжение. Чтобы было максимально некомфортно и больно. Чтобы запомнилось, как ещё одно мучение. Для него я — не человек. Теперь. Раньше, может быть. Но в новых условиях — нет. Для него я — вещь того, кого он ненавидит больше всего на свете. Его отторжение начало зарождаться в тот миг, когда он увидел меня на матче. Перехватил взгляд, направленный в сторону Этана. Правильно всё расшифровал. Убедился, что мои чувства нельзя назвать поверхностными. Что они из разряда «влюблён по уши». Теперь это отторжение достигает апогея. И метка, расположенная на шее и плечах, тому способствует. Истинная пара того, кто вызывает лишь чёрную ненависть, порождает такие же чувства. Тишина. Ощутимая. Осязаемая. Тяжёлая. Между нами лишь она. Мне нечего сказать Джонсону. Он, судя по всему, жаждет высказаться. Готовит обличительную речь. Но хочет, чтобы его к ней подтолкнули. А я не поддерживаю правила игры. Мои мысли заняты совсем другими вещами и людьми. Университет, в котором исчезновение одного из преподавателей не остается без внимания, работа над рукописью, которую нужно сдать в ближайшее время. Папа, который меня обычно доводит до состояния белого каления, но который — не стоит отрицать очевидное — всё же беспокоится и иногда звонит не только для того, чтобы сказать, какая я мерзость. Этан, который только-только признал, что я ему не совсем безразличен. Они наверняка беспокоятся. Меня ждут на работе. А я... В заточении. На непонятный срок. Быть может, навсегда. Судя по высказываниям Джонсона, такой вариант он тоже рассматривает. Притом, чаще остальных. — Ты голоден? Неуместный вопрос. Не проявление заботы, а что-то такое... Сложно подобрать подходящие слова, чтобы описать собственные ощущения. Но звучит иррационально. Для меня. — Нет, — лгу, и тут же попадаюсь на лжи; живот предательски урчит. Одной воды для чувства сытости явно маловато. Джонсон никак происходящее не комментирует. Закрывает флакон с антисептиком, бросает его на диван. Направляется в сторону кухни. Я снова закутываюсь в плед и прикрываю глаза. Нужно что-то придумать. Нужно разработать план дальнейших действий, как-то сбежать отсюда. Не позволить превратить себя в подопытного кролика, шугающегося в сторону от каждого шороха и живущего в бесконечном страхе. Некое, отдалённое, но всё равно прослеживающееся сходство характеров Джонсона и моего отца не играют мне на руку. Находясь рядом с подобным человеком, неизменно переживаю эмоции родом из детства. Когда хотелось спрятаться. Когда боялся лишний раз привлечь к себе внимание, чтобы не отхватить удар крепкой, тяжёлой ладони. Когда старался слиться с окружающим миром, но меня всё равно замечали и наказывали. Подобные проблемы нужно прорабатывать в компании дипломированного специалиста, а не заталкивать глубоко и прятать за притворными улыбками, как это всю жизнь делаю я. Потому сейчас непроработанное прошлое накрывает с головой, и я чувствую себя беспомощным. Вновь вспоминаю насекомых в коробочке, провожу параллели. Содрогаюсь от омерзения. Есть то, что приготовит Джонсон, не рискну. Хватит с меня коктейля, выпитого в его компании. Однако, вместо того чтобы подняться в свою комнату и провалиться в зыбкий, мутный сон, направляюсь в кухню. На несколько минут замираю в дверях, не переступая порог. Внимательно наблюдаю за Джонсоном, изображающим великого шеф-повара. Что-то уверенно моет, чистит, шинкует, не обращая внимание на наблюдателя, приросшего к месту. Выглядит одухотворённым, но ощущение опасности продолжает преследовать по пятам, и я от него отделаться не могу. Никак. Вообще. Эта показная, от и до фальшивая идиллия в стиле беззаботного домашнего вечера, напрягает сильнее, чем угрозы, которые шипят, глядя мне в глаза и сжимая пострадавшие запястья. Там я хотя бы понимаю, чего ожидать, здесь — только догадываюсь. Для того, чтобы довести всё до абсурда не хватает лишь миленького фартука и какой-нибудь передачи для домохозяев, транслируемой на фоне и рассказывающей о том, как приготовить самые вкусные печенья на свете. Всё остальное есть. Джонсон готовит ужин, ставит цветы в вазу, откупоривает бутылку вина и достаёт бокалы из шкафчика. Это было бы мило, романтично и приятно, окажись на месте Джонсона Этан, но, увы. Замена актёров, не самая удачная. Подхожу ближе, останавливаясь у стола. Складываю плед и бросаю его на сидение одного из стульев. — Присоединишься? — уточняет Джонсон, наполняя бокал и бросая в него несколько кубиков льда. — Помнится, в нашу прошлую встречу ты пил именно это вино. И оно тебе понравилось. Не дождавшись ответа, подходит ко мне. Вкладывает бокал мне в руку. — Удивительно, что ты запомнил, — цежу сквозь зубы. — Ничего удивительного. — Неужели? — Я ведь говорил. Ты мне понравился тогда. Заинтриговал. Заинтересовал. Не в последнюю очередь из-за своего сволочного поведения и попыток продемонстрировать превосходство над собеседником. У всех ведь есть определённый типаж, будоражащий сознание. Мне нравятся такие альфы. С нотками сволочизма в характере. Красивые, яркие, самодостаточные, знающие себе и своей красоте цену. Умело пользующиеся своими знаниями. Его ладонь скользит вдоль ряда пуговиц на рубашке, расстёгивает две верхние. Тянет, ослабляя, галстук. В очках и без них — словно два разных человека. В очках он почему-то казался беззащитнее. Как человек, которым, при желании и наличии определённого таланта, можно откровенно манипулировать. Потерянным. Как маленький мальчик, которого по ошибке нарядили в строгий костюм и отправили заправлять серьёзными делами, не дав предварительных инструкций. Теперь, когда он носит только линзы, от мнимой беззащитности ни следа не остаётся. Зато натура хищника, готового пойти на что угодно ради достижения цели, видна невооружённым глазом. Джонсон не торопится отходить. Так и стоит напротив, сжимая в руке второй бокал. — Выпьешь? — В твоей компании чревато. — Боишься, значит? — Знаю, чем может обернуться. — Ну... Второй раз я тебя не похищу, так что можешь рискнуть, — произносит, поднося бокал к губам и делая глоток. — Если действительно опасаешься, могу предложить свои услуги дегустатора. Попробую вино не только из своего, но и из твоего бокала. Хотя, смысла в этом не вижу. Разливал я его при тебе. Открывал — тоже. И сейчас уже попробовал. Как видишь, не отравился. Жив, здоров. Великолепно себя чувствую. Но вечер стал бы в разы прекраснее, если бы ты перестал сводить брови у переносицы, глядя на меня, как на врага народа, и улыбнулся. Знаешь, твоя улыбка покорила меня сразу же. И взгляд. Не тот, что сейчас. Тот, что был на баскетбольном матче. Тот, которым ты пожирал Этана. Было бы здорово, если бы сейчас ты смотрел так же. На меня. С его губ срывается горячее дыхание. Ладонь упирается в стену, чуть выше моей головы. Расстояние минимальное. Глаза в глаза. Между нами — молнии. Но это не страсть. Ненависть в чистом виде. Раздражение. Ярость. Всё, что угодно, кроме тёплых чувств. — Зачем? — спрашиваю, отставляя бокал на стол. Он не нуждается в уточнениях. Сам понимает, о чём речь. — Дело принципа. Хочу сломать что-то, что ему принадлежит. — Я человек. Не вещь. — Но ковриком перед ним стелешься, так что позволь не поверить. — Ты... — Интерес к тебе тоже есть. Как ни странно. Возможно, потому, что мы познакомились при иных, располагающих к дальнейшему общению обстоятельствах, — выдыхает на ухо, прихватывая мочку уха губами, сжимая зубы, посасывая. Упираюсь свободной ладонью ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Но добиваюсь обратного результата. Напирает, буквально вдавливая в стену, заставляя прижиматься к ней лопатками. Мои пальцы сжимаются на краю столешницы, стискивая до боли. Знакомое чувство. Ненавистные прикосновения неприятного человека. Неоднократно проверено на практике. Как тогда, когда рядом находился Дэвид. Когда меня ломало от отторжения, но приходилось терпеть во имя почти благородных целей. Чувство дежавю снова со мной. Снова приходится закрывать глаза и пытаться абстрагироваться от происходящего. Мне нужен определённый альфа, чтобы расслабиться. Чтобы наслаждаться процессом. Любой мне не подойдёт. Тот, которого я боюсь, особенно. Худший кандидат из всех возможных. — Если бы я знал, что так сложится в дальнейшем... — То что? — спрашивает, перемещаясь с поцелуями на шею. — Не стал бы провоцировать лишний раз? Не дал бы волю своим шаловливым рукам? Или, в нашем случае правильнее сказать ногам? Не стал бы доводить меня до оргазма в людном месте, а потом уходить с видом победителя? — Перестань. — Говорить? Или делать? — очередной жаркий выдох в шею. Свободная ладонь скользит вдоль пояса брюк, смещается ниже. Ногти с характерным звуком проезжаются по молнии. Бесполезная трата времени. Комплементарность ставит крест на сексуальных похождениях. Единственный, на кого тело реагирует — истинная пара. Для остальных ты — импотент, сколько усилий не приложи. Не имеет значения, насколько умелые ласки — член всё равно не встанет. — Всё вместе, — говорю, с трудом проталкивая в глотку слюну. — Мне противно. Я не хочу. Правда. Ни грамма преувеличения. Если и есть отклонение, то только в обратную сторону. Я демонстрирую не всю степень отвращения, что поднимает голову внутри — лишь половину. Мне кажется, что метка принадлежности, доказательство истинности сейчас горит огнём. Так, словно с того места, где она расположена, по живому кожу сдирают, присыпают кровоточащую рану солью и продолжают своё чёрное дело. Комплементарность делает своё дело. На свете есть только один человек, прикосновения которого дарят мне наслаждение, а не отторжение. Только один человек, от действий которого я возбуждаюсь, вспыхивая за считанные секунды. Один человек, от которого я теряю голову и забываю, как дышать. Сейчас рядом со мной не он. Потому и ощущения в корне отличаются. Кажется, что меня не соблазняют, а методично в грязь обмакивают. Считают, что сделали это недостаточно хорошо, потому и повторяют процедуру с завидным постоянством. Звон битого стекла. Брызги холодного вина. Неожиданно. Отрезвляюще. Ладонь, сжимающаяся на горле, лишающая доступа воздуха. Не игра. Всё более, чем серьёзно. Задыхаюсь, открывая рот и пытаясь глотнуть кислорода, но все мои действия бессмысленны и напрасны. Когда он разжимает пальцы, отпуская, легче не становится. Вместо того, чтобы почувствовать облегчение, ощущаю настороженность ещё большую. Не напрасно. Джонсон резко дёргает ручку шкафчика, едва не опрокидывая его вместе с содержимым на пол. Краем глаза успеваю отметить, что именно он выхватывает. Меня не хватает даже на то, чтобы закричать. В ответственный момент, голос меня, как всегда, подводит. Да и бессмысленно здесь кричать. Кроме нас двоих в доме никого. Никто не придёт на помощь. Никто не поможет. В руке у Джонсона не просто нож — топорик для разделки мяса. Широкое лезвие. Огромное. Пугающее. Взмах. Закрываю глаза. Не знаю, зачем это делаю. Возможно, чтобы не видеть кровь. Нелепо, на самом деле. Даже, если не увижу — прочувствую. Я жду боли, что пронесётся волной по всему телу, но слышу лишь глухой стук. Топорик приземляется на столешницу. В паре миллиметров от моей руки. Джонсон смеётся, находя это забавным. — Как думаешь, что бы ты делал, если бы я довёл задуманное до конца? — выдыхает хрипло. Свободной ладонью хватает меня за подбородок, разворачивает лицом к себе. Прижимается к губам, кусает до крови. Не церемонится. Не пытается даже создать видимость нежности и заботы. Кусает ещё раз, ведёт языком по ранке, собирая кровь, оставляя на коже длинный влажный след. Там, где прикасается, тоже будто кожу снимают. И это не то фантастическое ощущение прикосновения к обнажённым нервам, как в случае с Этаном. Это нечто иное. Мрачное, порождающее страх больший, нежели прежде. Отторжение. Боль. — Писатель, у которого нет пальцев. Или даже всей кисти, — шепчет одержимо. — Твои сюжеты и персонажи не умерли бы, очевидно. Ты бы нашёл того, кто согласится напечатать текст под диктовку, за соответствующее вознаграждение, но сам никогда бы уже не прикоснулся к клавишам. Представляешь, какая трагедия могла произойти сегодня? — Ты... больной, — делая паузы между словами, выдыхаю. Его оскорбление не цепляет. Смеётся. Заливисто. Громко. Заразительно. Пальцы всё ещё сжимают топорик. Лезвие крошит древесину, медленно подбираясь к моим пальцам. Чувствую соприкосновение кожи с металлом. Если не уберу руку, Джонсон может повторить номер на бис. Словно прочитав мои мысли, отодвигает топорик, начиная движение в обратную сторону. Смотрит на меня снисходительно, словно здесь именно я умалишённое, не понимающее простейшие правила игры создание. Но на первый раз он, так и быть, меня прощает. — Чревато говорить такое человеку, который держит тебя за яйца, — произносит, неотрывно глядя мне в глаза и проводя свободной ладонью по ткани брюк, приноравливаясь. — Во всех смыслах держит. Горячий язык вновь скользит по начавшей подживать ранке. — В следующий раз не промахнусь, — заверяет Джонсон. Не выпуская тесак, всё-таки прижимает лезвие к моей руке. Надавливает слегка, оставляя на внешней стороне ладони длинную кровоточащую полосу. Усмехается, глядя на своё творение, после отталкивается от стены и отходит от меня на пару шагов. Даёт выбор. Остаться с ним, разделить ужин, поддержать иллюзию прекрасных отношений. Или же выказать пренебрежение и вновь сбежать. Я выбираю второе. После представления, которое он устроил, мне кусок в горло не полезет. Всё время будет стоять перед глазами металл, глубоко входящий в дерево, оставляющий на нём глубокую отметину. Металл, заставляющий меня истекать кровью. В чём Джонсон, несомненно, прав, так это в том, что одним ударом мог оставить меня не только без пальцев, но и без кисти. Если бы топорик опустился повыше запястья, если бы... От одной мысли об этом к горлу снова подступает тошнота, и в этот раз даже не пытаюсь сдерживать порыв. Распахнув дверь ванной комнаты, падаю на колени перед унитазом. Крепко цепляюсь обеими руками в холодный фаянс. Меня выворачивает наизнанку несколько раз. Фантомный запах крови и гари преследуют по пятам. Картинки страшных событий, что могли стать реальностью несколько минут назад, стоят перед глазами. Нужно успокоиться. Взять себя — как иронично! — в руки. Нужно перестать думать об этом чудовищном поступке. Но я не могу. Меня трясёт и колотит. Джонсон мастерски играет на моих нервах. Самое страшное — у него это получается. Я не игнорирую провокации. Я им поддаюсь. И если так продолжится в дальнейшем, рано или поздно он доведёт меня до сумасшествия.