Однажды

Грязь. Омерзение. Беспомощность. Боль. Кровь. Слёзы. Грязь. Грязь. Грязь. И снова — она же. Одно слово на репите в голове. Ничего, кроме неё. Ничего, кроме темноты, что окутывает со всех сторон, в которую добровольно погружаюсь, стараясь не думать ни о чём. Стараясь отключиться от внешнего мира, сходя с ума и понимая, насколько я жалок в этот момент. Насколько омерзительна ситуация, в которую попадаю не по собственной воле. Насколько мои школьные сочинения отличаются от реальности, в которых грубое принуждение не имеет ничего общего с наслаждением. Я прекрасно осознавал это и в былые годы, но просто понимать и переживать в реальности — два разных понятия. И я многое отдал бы за то, чтобы в жизни с этим никогда не пересекаться. Увы, далеко не всем нашим желаниям суждено сбываться, потому я нахожусь именно в той ситуации, в которой нахожусь. Она, как и большинство, в последнее время, безвыходная. Закрываю глаза, чтобы ничего не видеть, но, к сожалению, не могу раствориться совершенно, не могу отделаться от ощущения грязи, прилипающей к коже. Не могу не чувствовать всё, что происходит. Не могу представить, что это происходит с кем-то другим, не со мной. Не могу, потому что всё ощущаю слишком ярко. Каждое действие отпечатывается в сознании. Содранные запястья никак не заживут, но им это и не светит в ближайшее время. Наручники постоянно со мной. На ночь Джонсон неизменно застёгивает их. Видимо, опасается, что я не сдержусь, схвачу нож и при первой же возможности прирежу его. Свободу я получаю лишь утром, когда он уезжает по делам, прихватив с собой все ножи. А вечером снова оказываюсь в кандалах. Дни сменяют друг друга, и постепенно я теряю счёт времени. Просто очередной рассвет, очередной закат, очередной серый день, заполненный тишиной, одиночеством, ненавистью и бессильной яростью. Очередной день, когда пытаюсь вырваться из заточения, но понимаю, что ничего не получится. Очередной день, когда на теле появляется новая отметина, оставленная лезвием. Джонсон верен себе. В его руке нож и сейчас. Способ контроля дикого зверя, оказавшегося у него в плену. Вместо поводка. Стоит дёрнуться, сделать что-то не так, и он, не сомневаясь в правильности совершаемого поступка, пустит лезвие в ход. Стоит сжать зубы, и на коже останется очередной шрам, коих уже немало. Я ощущаю холод металла, периодически прижимающегося к моей щеке, а до того упиравшегося в уголок рта. Хватка на волосах становится сильнее. Джонсон стискивает их до боли, агрессивнее толкаясь, буквально трахая меня в рот, насаживая на свой член, натягивая до предела. Думает исключительно о собственных ощущениях. Толкается в глотку, провоцируя рвотный рефлекс. Давлюсь слюной, стекающей из уголков рта. Горло саднит, а на глазах непроизвольно выступают слёзы, которые даже стереть из-за скованных рук не получается. — Не закрывай глаза, — шепчет он, отпуская волосы и поглаживая меня по щеке. — Хороший мальчик, Тейт. Очень. Хороший. Ласка непродолжительная. Уже не гладит. Похлопывает, поощряя к дальнейшим действиям. Тянется к телефону. Слышу несколько характерных щелчков. Для истории. На долгую, вечную память. — Великолепный ракурс, — сообщает. — И ты безумно фотогеничный. Как думаешь, оценит? Молчание в ответ. Мне нечего сказать. Да и не получится при всём желании. Когда тебе в глотку настойчиво пихают свой хер, дискуссию особо не поддержишь. Но, по сути, разговоры со мной Джонсону не нужны. Его вопросы — риторические, ответа он не требует. Ему нравится надо мной издеваться. Наблюдать за тем, как моя, годами выстраиваемая защита, постепенно разрушается. Расходится по швам, обнажая истинную суть. Того самого забитого мальчика, который боится каждого шороха, а потому старается лишний раз не высовываться, не идти на обострение конфликтных ситуаций. За счёт этого выглядит в глазах окружающих слабым и ничтожным. Вероятно, именно таким и является. Лезвие ножа соскальзывает вниз. Удивительно, но не царапает, не оставляет кровавую полосу от уголка губ до подбородка. Зато под подбородком жжёт, акцентируя на себе внимание, свежий порез. Лицо Джонсон не трогает, заявляя, что слишком большое преступление — портить подобную красоту. Непростительное. Моё лицо его, похоже, действительно вдохновляет. Джонсону нравится обрисовывать черты его кончиками пальцев. Нравится целовать меня не только в губы. Он нередко целует кончик носа, прикасается губами к ресницам, иногда к виску, перехватывая за шею и не позволяя вырваться из захвата. Правда, у нас это совсем не взаимно. Спермы много. Солёная, горькая. Тошнотворная. На мои принципы Джонсону тоже плевать. При оральном сексе презервативы он не использует, считая это блажью. Меня тошнит от его вкуса, от его запаха. От его спермы тошнит тоже, но он продолжает до последнего вбиваться в глотку. И, только кончив, оттаскивает мою голову от своего члена. До этого заставляет принимать полностью. Так, что нос постоянно соприкасается с его лобком. Впрочем, сегодняшний расклад — не худшее, с чем мне приходится сталкиваться. В прошлый раз Джонсон кончал на лицо, наслаждался увиденным, размазывал сперму, втирая её в кожу и шепча что-то о слишком сладкой шлюхе, доставшейся Эшберри-младшему. Тогда он тоже фотографировал. И я прекрасно знаю, кому скидывал эти фотографии. От мыслей об этом больно. Не только на эмоциональном уровне. На физическом почему-то тоже. И я догадываюсь, почему. Наша с Этаном история началась не с того. Не так, как мне хотелось бы. И продолжение получила совсем не то, каким грезил я. Вместо счастья очередной поток грязи. Очередной случайный человек. И то, что я сплю с этим человеком не по собственному желанию, а по принуждению, нисколько не снижает градус омерзения. Быть может, окажись я сейчас перед Этаном, он бы даже не посмотрел в мою сторону. Лишь поморщился брезгливо и ушёл, решив, что больше никогда не станет марать руки об это отребье. Мысли о его возможной реакции разрушают меня едва ли не сильнее, чем сами действия Джонсона, не устающего публиковать фотоотчёты для благодарного зрителя. Джонсон отталкивает меня от себя. Максимально пренебрежительный жест. Похоже, сегодня у него не лучшее настроение. Похоже, что-то идёт совсем не так, как он предполагал, и это выбивает его из колеи. Приземление неудачное. Снова боль в пострадавших запястьях. Острой вспышкой по всему телу отголоски её прокатываются. Зубы стираются в крошку практически — так сильно их сжимаю. Сплёвываю прямо на ковёр, желая избавиться от мерзкого послевкусия, но оно так просто не исчезнет. — Ненавижу тебя, — шепчу, пытаясь подняться, упираясь ладонями в пол; морщась от боли. — Знал бы ты, как мне наплевать, — равнодушно произносит Джонсон, застёгивая брюки и заправляя в них рубашку. Уходит. Слышу, что ему приходит несколько новых сообщений. И не могу отделаться от мысли, что отправитель их пишет Джонсону ровно то же самое. Смотрит на эти омерзительные снимки, хмыкает многозначительно и набирает ответ. Знал бы ты, как мне наплевать... * Ладонь скользит по обнажённой коже. Ведёт уверенно, собственнически. Ни намёка на смущение. Обыденно. Ничего удивительного. Ничего такого, что могло бы поразить в самое сердце. Он так часто видит меня голым и так часто прикасается ко мне, что я даже не пытаюсь считать. То, что любовник в процессе не испытывает ничего, схожего с возбуждением, Джонсона не волнует. Главное, что кроет его. Главное, что он покидает мою спальню полностью удовлетворённым и почти счастливым. Каждый раз, когда в моих глазах вспыхивают яркие огни ненависти, каждый раз, когда мои губы презрительно сжимаются, когда с них срывается змеиное шипение, он улыбается так, словно сорвал джек-пот. — Мне нравится твоя боль, — сказал он однажды. Не сомневаюсь. Прозвучало искренне. Жаль, не уточнил, какая именно боль заводит сильнее. Возможно, оба её вида. Несколько свежих порезов. От ключицы к груди. Несколько на спине — от плеча к лопатке. Частично эти полосы перечёркивают узор, образованный после появления метки. Джонсон с наслаждением размазывает по коже кровь. Прижимается носом к плечу, вдыхает запах не только кожи, но и крови. Он слабый, едва уловимый, но мне кажется удушающим, концентрированным, заполняющим всё пространство комнаты. Нож, которым нанесены порезы, торчит в полу, и взгляд мой неизменно цепляется за его рукоятку. Чёрная. Но даже на ней мне мерещатся ярко-красные отпечатки пальцев, оставленные руками Роберта. Он не скрывает истинные эмоции. Наслаждается ими в полной мере, урчит удовлетворённо, ведёт языком там, где ещё саднит. Слизывает солёные капли, но, к счастью, никак свои поступки не комментирует. От звуков его голоса меня тошнит не меньше, чем от всех действий. Он понимает это прекрасно, потому донимает постоянно своим вниманием. Увы, когда руки твои связаны — во всех смыслах — выбора особого нет. Приходится мириться с тем положением вещей, которое тебе предлагает жизнь. Стойко принимать и надеяться, что однажды это всё-таки закончится. Как закончатся и его бесчисленные прикосновения. Он приходит каждую ночь. Каждую ночь оказывается в моей постели. Каждую ночь оставляет на теле всё больше памятных отметин. Гордится своими творениями. Когда он делает это, в глазах столько восторга, столько счастья и эйфории. Ему доставляет ни с чем ни сравнимое удовольствие — уродовать меня. Ломать вещь, принадлежащую Этану. Уничтожать её медленно. Не одним движением ломать, а каждый день по небольшому кусочку отламывать, фотографируя, что получилось, и отправляя Этану в личных сообщениях. Ладонь ложится на шею сзади. Проводит вдоль линии роста волос. Прикосновение крепкое, сильное. Жест хозяина. — Я бы её срезал, — произносит задумчиво, прижимаясь губами к шее, выдыхая в пострадавшую от лезвия ключицу. — Чтобы не портила вид. Каждый раз, как на глаза попадается, бесит. Ощущать его руки на своём теле уже привычно. Но привычно не равно понятию приятно. Мне так же мерзко, как и в первый раз, когда он ко мне прикоснулся. Я по-прежнему нахожу их грязными. Меняется лишь реакция. На глазах больше не выступают слёзы, и о ненависти своей не говорю открыто. Она никуда не делась, продолжает жить рядом со мной, тихо тлеет внутри, соседствуя с поистине кровожадными планами. Если бы хоть раз мне удалось освободиться от наручников, если бы хоть раз мне позволили добраться до оружия. Если бы... — Не посмеешь, — шиплю зло. — Отчего же? Хочешь проверить? Могу не срезать. Могу просто выгрызть её и заменить своей. Горячее дыхание на загривке. Прикосновение зубов. С него станется. Больше я ни в чём не сомневаюсь. Он может. Если решит, что это действительно необходимо, вцепится зубами в метку и будет рвать до тех пор, пока не оставит на её месте кровоточащее месиво. Судя по тому, каким тяжёлым и учащённым становится дыхание, его сама мысль об этом дико возбуждает. Зубы слегка царапают, но не сжимаются. Приноравливается, но не доводит начатое до конца. Только смеётся тихо и вжимает меня лицом в подушку. Пальцы продолжают поглаживать метку. Она словно объект фетиша для этого человека. То, что он обожает и ненавидит больше всего на свете. Одновременно. — Скоро всё закончится, — обещает, меняя положение и оказываясь надо мной. — Помнишь, я обещал тебе, что в моих руках ты будешь гореть ярче, чем рядом с Эшберри? Скоро так и будет. Скоро здесь будет ярко и очень-очень жарко. Ловлю себя на мысли, что это сказано не в переносном смысле. * Запах бензина насыщенный и яркий. Просыпаюсь, почувствовав его. Вернее, в тот момент, когда он становится по-настоящему невыносимым. Встречаюсь глазами с Джонсоном. Привычная — дежурная — улыбка. Канистра бензина в руках. Он щедро поливает горючим полы комнаты, подбираясь всё ближе к кровати. Замирает напротив меня. Скользит взглядом по моему запястью, перехваченному наручником. — Доброе утро, Тейт, — произносит, швыряя опустевшую канистру на пол и доставая из кармана уже знакомый коробок со спичками. С трудом сглатываю. Джонсон присаживается на край кровати. Протягивает руку, чтобы погладить меня по лицу. — Испугался? — спрашивает с показной заботой. — Зря. — Что ты задумал? — Подумал, что мы слишком долго просидели на одном месте. Наше путешествие должно было быть захватывающим и долгим. Пора поискать для нас новое гнёздышко. Не так ли? Прижимается лбом к моему. Обхватывает лицо уже обеими ладонями. Целует, будто самый пылкий возлюбленный на свете, и от этого становится в разы противнее. Несмотря на его постоянные уверения в том, что он без ума от меня, ложь угадывается на раз-два. Чего он ко мне не испытывает, так это любви. Ненависти — сколько угодно. Ненависти, отторжения, стремления стереть в порошок. Этого в нём так много, что хватит на десятерых. Однако, он продолжает играть в лишь ему одному понятную игру, используя ненавистное тело, оставляя на нём свои памятные следы. Ещё больше шрамов оставляет в моей душе. Ключ поворачивается в замке, даря свободу. В лицо мне летит водолазка. — Собирайся, — приказывает Джонсон. — Чем быстрее это сделаешь, тем лучше. — После таких слов хочется растянуть сборы, как минимум, на три часа. — Не провоцируй. — А то что? Убьёшь? — усмехаюсь, надевая предложенные вещи. На раненные запястья уже не обращаю внимание. Жить с ссадинами незаживающими тоже вошло в привычку. — Слишком просто, — говорит. Проходя по коридорам, отмечаю, что бензин разлит не только в спальне. Он во всех комнатах. Кто-то готовит действительно яркое и жаркое, масштабное шоу. И я готов на что угодно поспорить, что это всё не просто так. Это представление готовят для определённого зрителя. Жаждут произвести впечатление, сразить в самое сердце спецэффектами. Видимо, Джонсону не нравится, что я иду по коридорам неспешно. Он хватает меня за локоть, тащит к выходу стремительно, порывисто. На выходе притормаживает. Выхватывает из коробки несколько спичек разом. Зажигает. Швыряет их прямиком в бензиновую лужу. Огонь занимается моментально. В отделке дома много дерева и пластика. Материалы, которые поддаются огню в мгновение ока. Доступ воздуха в помещение способствует усиление возгорания. — Он приедет сюда. За тобой. С надеждой и верой в лучшее. А найдёт только пепел, — шепчет мне на ухо. Заливисто смеётся. Заразительно так. Я бы поддержал, если бы ситуация была иная. На этот раз он не прибегает к хитростям. Не пытается ничем меня опоить. Не накачивает наркотиками. Не пичкает снотворным. Позволяет увидеть, куда мы едем. Это наталкивает на мрачные мысли. Быть может, оттуда, куда мы едем сейчас, мне уже не выбраться. Для него это дорога в определённый пункт назначения, для меня — в никуда. — Тейт. — Что? — отзываюсь, нехотя поворачивая голову в его сторону. Он не смотрит на меня, исключительно на дорогу. Вечная — перманентная — ухмылочка, к которой я успел привыкнуть за время продолжительного пребывания под одной крышей, в кои-то веки стекает с лица. Джонсон выглядит серьёзным и сосредоточенным. Глядя на него сейчас, я вижу не какого-то сумасшедшего маньяка, с которым делил пространство, а всё тот же образ издателя, знающего, чего хочет от жизни. Самодостаточного, уверенного в себе, законопослушного. Того, у кого нет никаких скелетов в шкафу, но есть вполне реальные цели и задачи, к достижению которых он идёт, не оглядываясь по сторонам. Жаль, что это лишь одна сторона медали. Жаль, что именно мне довелось увидеть не только аверс, но и реверс. — Поверь, я не самый жестокий человек из всех, что существуют на этом свете. — Эти слова должны заставить меня приободриться? — Нет. — Тогда зачем ты всё это говоришь? — Хочу, чтобы ты, наконец, получил ответ на тот вопрос, что мучает тебя много дней подряд. — А ты знаешь, какие вопросы меня занимают? — Догадываюсь. — Удиви. — Тебе ведь интересно знать, почему именно ты? Не отрицай. Интересно. — Допустим. — Я поступаю с тобой ровно так же, как эта грёбанная семейка поступила со мной. Плачу им ровно той же монетой. — Им? — И тебе. Раз ты часть их. — Пытаешься убедить меня в том, что у тебя были весомые причины? — Были, — произносит Джонсон. — И есть. Машина резко сворачивает в сторону. Без предупреждения. Тормозит. Характерный звук, с которым блокируются двери. Подготовка почвы к серьёзному разговору? Или что это? Кажется, я совершенно разучился понимать окружающих людей. Либо со мной какие-то проблемы, либо с ними. Либо просто не те попадаются люди. — Решил исповедаться? — усмехаюсь, натягивая рукава водолазки так, что они кончики пальцев практически полностью закрывают. — На откровенность потянуло? А почему мы раньше задушевные разговоры не вели? Времени вроде предостаточно было у обоих. — Думаешь, Эшберри чем-то лучше? — отвечает вопросом на вопрос. — Ничего подобного. Они сами из тех, у кого руки в крови, а рыльце в пуху. — Интригующе! — Можешь смеяться дальше, пока сам не столкнёшься с их тёмной стороной. Мне в своё время довелось, и это было совсем не смешно! Мрази отобрали у меня всё, сломали мою жизнь, и я поклялся, что однажды отомщу им. Всем и каждому. Превращу в ад их жизни, как они когда-то превратили мою. С каждой секундой распаляется всё сильнее. Смотрю, как играют желваки, как сжимаются в кулаки руки. Только что глаза кровью не наливаются. Он снова входит в режим безумца с горящим от ярости взглядом. До краёв переполнен ненавистью, готов уничтожать всех, кто встанет у него на пути и попытается повлиять на уже принятые решения. Молчу, чтобы лишний раз не провоцировать. Наследие отца, которому я тоже не перечил лишний раз. Старательно играл роль внимательного слушателя, срывался с места и бежал в тот миг, когда понимал, что тактика хамелеона дала сбой, и незамеченным элементом декора остаться не удалось. Так же и с Джонсоном. Будь тише воды и ниже травы, Тейт. Обратись в слух. Не спорь с ним. Не опровергай. Ничего не доказывай. Просто слушай и кивай послушно, словно китайский болванчик. — Дэррен Эшберри был моим школьным приятелем, — Джонсон начинает издалека; история обещает быть долгой. — Мы с ним в средней школе познакомились. И очень быстро нашли общий язык, несмотря на то что были очень разными. Знаешь, такие тандемы, которые кажутся нежизнеспособными на первый взгляд, а по факту — водой не разлить? Вот мы как раз из таких и были. Разные совершенно, но общих тем для разговоров завались, дружба взахлёб. Постоянно друг у друга дома бывали. Вместе ездили отдыхать. Родители наши тоже прекрасно общались. Это потом выяснилось, что только мои предки в этом общении были искренними, а Эшберри преследовали собственные цели, и в дальнейшем добились успехов в задуманном. Так бывает. Тебе предлагают выгодную сделку. Как будто бы. Старательно подталкивают к принятию решения. По факту, жаждут сожрать тебя с потрохами. Эшберри однажды сделали это. Они оставили моих родителей ни с чем. Без цента в кармане, без средств к существованию. Чтобы добиться успеха, мне пришлось начинать всё с нуля. И теперь, если всё получится так, как я планирую, жизнь поменяет нас с Эшберри местами. Теперь они пойдут с протянутой рукой по миру, а я буду процветать. — Быть хорошими людьми и хорошими бизнесменами — разные вещи, — говорю, как есть, понимая, что ждут от меня не этого. — Мои родители были прекрасными бизнесменами. Просто у кого-то нет чувства меры, и он захотел больше... — Так кому же ты в итоге жаждешь отомстить? Дэвиду, который мёртв и которому теперь на всё плевать? Смешно. — Бизнес не единственная причина для ненависти, — охотно поясняет Джонсон. — Наши семьи связывает ещё одна история. Куда более интимная. Куда более интересная. Для тебя, так однозначно. — Я не люблю копаться в чужом грязном белье. — Но истории из жизни обожаемого Этана всегда актуальны. Нет? Знает, за какие ниточки дёргать, чтобы сбить спесь и превратить меня в послушную марионетку. Мне совершенно наплевать на всё, что связано с издательским бизнесом. Но не наплевать на Этана. Его имя, как лакмусовая бумажка, и Джонсон это отлично видит. — Вижу, интересно, — резюмирует. — Условный рефлекс на его имя. Реагируешь в точности, как собачка, которую надрессировали. Удивительно, что слюна не капает. Он ведь такой сладкий, горячий, безумно желанный. Обожаемый. Любимый бесконечно. Стоит тебе о нём подумать, и течёшь тут же так, что омеги позавидуют. Ладонь ложится на пах. Сдавливает через ткань, желая получить подтверждение словам. — И член стоит от одной мысли о нём, не то, что с другими альфами. От запаха его дуреешь, как кот, валерьянки нанюхавшийся. Стоит ему поманить, и ты тут же перед ним ноги раскинешь, а потом будешь стонать бесконечно его имя, умоляя, чтобы он трахнул тебя как можно сильнее, жёстче. Чтобы укусил и повязал, как суку течную. Да, Тейт? Ну же, не стесняйся. После того, что между нами было, стесняться совершенно нечего. Давай поболтаем, как давние друзья, которым есть, что обсудить. Если даже мне ты умудрялся отдаваться с такой страстью, то представляю, что с тобой творит Эшберри. Не знаю, поверишь ли, но когда-то давным-давно я мечтал оказаться на твоём месте. И был безумно счастлив, когда услышал от Дэррена, что истинная пара его брата будет альфой. Надеялся, что ею окажусь именно я. Увы. Не оказался. — Что? Короткий вопрос — всё, на что меня хватает. Откровение Джонсона бьёт под дых сильнее, чем кулак. Смотрю на него, надеясь, что он снова начнёт зубоскалить. Рассмеётся и скажет, что недавнее заявление — глупая шутка. Но он серьёзен, как никогда. Наверное, именно в этот момент — момент его наивысшей откровенности — на меня снисходит озарение. Понимание, в чём скрыта основная причина ненависти, так часто прочитывавшейся в его глазах. Его слова похожи на дурацкий розыгрыш, но чем дольше длится молчание, тем очевиднее становится факт: не шутка. Он действительно хотел бы оказаться на моём месте. Не сейчас. Когда-то. Действительно хотел. По-настоящему. Сильно. До хрипоты и боли. Совсем, как я. В его искренности сомневаться не приходится. — Что слышал, — отвечает грубо. — Я часто бывал в их доме. Дружил с Дэрреном, приходил к нему, улыбался их родителям, а сам с ума сходил, глядя на младшенького. Ты ведь даже смутно не представляешь, каким он был в юности. А я видел. Обожал. Превозносил. Поклонялся ему. Едва ли алтарь в честь него не создал. Я и домой-то к ним рвался лишний раз не для того, чтобы с приятелем пообщаться. Для того, чтобы на Этана позалипать. А он уже тогда был таким. Холодная, неприступная сука, которой все должны, но сам он не должен никому. Я мечтал, чтобы наши отношения развивались по шаблонному сценарию. Красивый друг старшего брата, на которого смотришь и влюбляешься. И чтобы этим другом был я. Но нет. Этан не расставался со своим белобрысым дружком, и на меня никакого внимания не обращал. Он даже не догадывался о том, что стал для определённого человека навязчивой идеей. А я любил его так, что готов был кожу с себя содрать, только бы он посмотрел в мою сторону. Столько возможностей упущенных. Столько мыслей самых разных. Столько сексуальных фантазий, с ним связанных. Миллионы раз я прижимал его к стене в мыслях, миллионы раз укладывал на тот дурацкий низкий столик в гостиной. И в тех мечтах он откликался на каждое действие, проявлял инициативу, брал её в свои руки. В реальности мне ничего, кроме короткого «Привет» не доставалось. Очевидно, что не так выглядит истинность. Но я всё равно не терял надежды. Пытался с ним заговорить, привлечь внимание. Черту не перешёл ни разу, хотя от желания меня трясло, как в лихорадке. Да, Тейт, вижу, ты меня понимаешь. Охуенно, наверное, получить то, о чём так отчаянно мечтаешь? Ну же, отвечай! Его прикосновения становятся грубыми, намеренно причиняют боль. Пытаюсь избавиться от захвата, но результата не добиваюсь. Вместо того, чтобы получить желанную свободу, снова оказываюсь в плену жестоких рук, пережимающих горло. Явно желающих не просто синяки на коже оставить, но и переломить её к такому-то папочке. Раздражитель высшего порядка. Сложно принимать мысль о чужом счастье. Далеко не все способны отпустить свои мечты, далеко не все способны равнодушно взирать на то, как человек, которого они любили до безумия, счастлив с кем-то другим. Неудивительно, что Джонсон ведёт себя подобным образом. Для него Этан был не простой влюблённостью, а навязчивой идеей. А потом появился я. И смеялся он над моими чувствами, в первую очередь, потому что видел во мне своё собственное отражение родом из прошлого. Вот только мне удача в конечном счёте улыбнулась. Ему — нет. Не дождавшись каких-либо откровений, отпускает меня. Кашляю. Растираю шею. — Мудак чокнутый, — выдыхаю зло. Несомненно, он может повторить свой коронный номер на «бис», и я снова ничего не сумею сделать. Но если тебя постоянно пытаются запугать, рано или поздно ты оказываешься на распутье, и перед тобой открываются два варианта. Либо ты ломаешься и становишься невидимкой, либо отращиваешь похуизм и приходишь к выводу, что угрозы больше не пугают. Терять тебе попросту нечего. — Тот же Дэррен мне сказал, что Этан далеко не в восторге от врачебного заключения. Он не собирался связывать жизнь с альфой. Больше того, демонстрировал пренебрежение к подобным отношениям, о чём неоднократно говорил, если речь заходила об однополых союзах. Он, его брат, его родители в один голос утверждали, что это ошибка. На самом деле, однажды Этан встретит своего омегу, будет с ним счастлив, а врачи со своими диагнозами пойдут на хер. А потом появился ты. И он с лёгкостью послал в пропасть привычную жизнь. Отменил свадьбу, к которой так старательно готовился. Признал в тебе истинную пару. Метку свою поставил... — Неужели ты признался в своих чувствах и тебя послали? — спрашиваю со смешком. Понимаю, что попал в точку. Глаза темнеют. Не так, как в момент возбуждения. Лицо остаётся невозмутимым, но взгляд передаёт в деталях всю гамму чувств, бушующих в этой душе. Я дёргаю за ниточки, причиняя боль. Насмехаюсь над тем, над чем смеяться чревато и даже опасно. Джонсон готов стереть меня в порошок. Вновь ухватить за шею, не скрытую привычным шарфом, не сдавить и отпустить — держать до тех пор, пока не раздастся характерный хруст. Удивительно, что он этого не делает, усилием воли сдерживая порывы. — Угадал, — цедит сквозь зубы. — Имел неосторожность сказать об этом Дэррену. И поплатился за свою болтливость уже очень скоро. Хочешь знать, как? Отрицательно мотаю головой. Но Джонсона уже не остановить. Эффект случайного попутчика делает своё дело. Он уверен, что больше никогда меня не увидит, поэтому в своей откровенности доходит до предела. Максимальное обнажение души, в котором нет места недомолвкам и попыткам сохранить что-то втайне. — Он и его дружки смешали меня с грязью. Признание едва не стоило мне жизни. Несколько озлобленных альф, мечтающих переломать тебе все кости — это не шутка. Они на моём теле места живого не оставили, заставив блевать кровью и клясться, что я к младшему Эшберри никогда ближе, чем на километр, не приближусь. Бросили подыхать в луже крови. После встречи с ними я месяц провалялся в больнице. Врачи буквально по кусочкам меня собирали. Но они не волшебники, и определённые напоминания о том вечере у меня до сих пор остались. Дэррен тоже был среди тех, кто меня избивал. И очень доходчиво объяснил мне, что к его брату руки лучше не тянуть, иначе моя жизнь неминуемо превратится в ад. Знаешь, каким наслаждением было — отомстить ему в дальнейшем? Наверное, даже смутно не представляешь, как это сладко — уничтожить обидчика, заставив его страдать. — Он ведь погиб в горах. — Такой взрослый мальчик с богатой фантазией не знает, что сход лавины можно спровоцировать искусственно? — усмехается Джонсон. — Не криком, конечно, как в фильмах показывают. Но если устроить небольшой взрыв... При желании и наличии мощной мотивации, Тейт, ничего невозможного нет. А мне очень хотелось ему отомстить. Момент триумфа, пережитый повторно. Первый был, когда Дэррена погребало под толщей снега. Не знаю, как Джонсон выглядел тогда, но без труда представляю его, улыбающимся во все тридцать два. И даже не пытающегося изобразить притворные слёзы. Не дождавшись от меня никакой реакции, многозначительно хмыкает. Машина плавно трогается с места, и мы продолжаем движение. Конечный пункт назначения для меня по-прежнему остаётся загадкой. Но после недавних откровений сам собой напрашивается не слишком вдохновляющий вариант, гласящий, что мы едем не куда-нибудь, а прямиком в ад.