Однажды

Несколько раз прихожу в себя на пару секунд, кажущихся вечностью. И снова проваливаюсь в темноту. Отчаянно пытаюсь ухватиться за что-нибудь, но вокруг только пустота. Пальцы хватают её, и это, естественно, никакого результата не приносит. Я падаю. Всё ниже и ниже. Туда, где жарко, как аду. Где пахнет гарью, дым заволакивает всё пространство, и от него слезятся глаза. Туда, где языки пламени беспрепятственно подбираются ко мне, облизывая кожу, оставляя на ней следы. Туда, где я горю, словно средневековый колдун, приговорённый к смерти через сожжение. Туда, где рушатся крепления и перекрытия. Где безумствует огонь, пожирая всё, что встречается на его пути. Туда, где мои лёгкие заполняет углекислота, и крик гаснет, не долетая до ушей посторонних людей. Туда, где проходят последние минуты моей жизни. Туда, где я остаюсь навечно. Мы едем, кажется, целую вечность. Солнце садится, оранжевый закат разливается по небу, порождая тревожные мысли. Место, куда привозит меня Джонсон, разумеется, мне не знакомо. Какое-то старое, заброшенное здание без опознавательных признаков. — Не дёргайся, — советует, толкая в спину. Знакомый, характерный щелчок нарушает тишину. Что-что, а она здесь каноничная. Мёртвая, что называется. В моём сознании слишком часто вспыхивает это слово и его производные. Похоже, знак. Лезвие упирается между рёбер, и я послушно следую туда, куда меня старательно подталкивают. Внутрь того самого заброшенного здания. Судя по тому, что наблюдаю внутри, здесь когда-то была конюшня. Быть может, не так давно. В стойлах достаточно сена, и оно не выглядит так, словно лежало здесь десятилетиями. Запах внутри тяжёлый, неприятный. Здесь пахнет затхлостью и гнилью. Джонсон несколько раз подталкивает меня вперёд, и я, не удержавшись, падаю ему под ноги. В красках представляю рассказ, которым он со мной поделился недавно. То, как носы чужих ботинок впечатывались в его рёбра. Как давили на грудь. Как крошили зубы, заставляя харкать кровью. Он сам выглядит равнодушным, максимально невозмутимым, словно это и не он вовсе откровенничал со мной недавно. Словно вся история его любви, не получившей отклика, сама по себе родилась в моём больном воображении. Словно я, надеясь получить ответы на свои вопросы и не получая их в реальности, сам всё придумал. Сложно принять такую правду. Сложно поверить, что этот человек когда-то действительно любил Этана. Мне доводилось становиться свидетелем их встреч, и ни разу за время пересечения Джонсон ни словом, ни делом не выдал своих истинных чувств. Пока я смотрел на Этана восторженными глазами, не скрывая своего обожания, он оставался невозмутимым и непоколебимым, будто скала. Истинно хладнокровное создание, способное держать чувства, мысли и эмоции под контролем. До наступления определённого момента. Впрочем, как он верно и заметил, то, что было в прошлом, пусть там и остаётся. Его любовь выплеснулась на асфальт вместе с кровью, которой он истекал после необдуманного признания. Тогда от неё ничего не осталось. Её место заняло желание отомстить. И поставить на колени тех, кто когда-то поступил так с ним. Джонсон не торопится в точности воспроизводить все поступки своих мучителей. Не размахивается. Не впечатывает ботинок мне в лицо. Не выбивает зубы и не жаждет переломать рёбра. Он останавливается, замирает, даже не пытаясь помочь подняться. Лишь смотрит пристально, неотрывно. Я в этом уверен. Чувствую его взгляд затылком. От таких взглядов обычно хочется значительно уменьшиться в размерах и превратиться в невидимку, потому как ничего хорошего они не сулят. Подняться без посторонней помощи весьма проблематично. Стоит выйти из машины, и руки вновь оказываются скованы наручниками за спиной. Словно у преступника. Впрочем, в чужой системе ценностей я действительно считаюсь преступником, похитившим то, что, по мнению Джонсона, не должно было принадлежать мне. Ему доставляет удовольствие наблюдать за моими провальными попытками. Удивительно, что он не смеётся и никак не комментирует эти нелепые телодвижения. Наверное, зрелище кажется ему весьма занимательным, вот он и не торопится прекращать. Устав от наблюдения, хватает меня за шкирку и одним резким движением ставит на ноги, чтобы вскоре снова подтолкнуть в спину. Остатки радушия его покидают. Неудивительно, если учесть, что несколькими секундами ранее между нами была небольшая потасовка. Наивно, но я надеялся, что у меня получится сбежать. Не получилось. Он настиг меня стремительно, как хищник настигает жертву. Быстро, решительно, бескомпромиссно. Заломил руки, впечатал лицом в капот. Приложил для надёжности. Неудивительно, что меня преследуют кровожадные мысли. Запах свежей крови, стоящий в разбитом носу, настолько яркий и сильный, что сложно не представлять нечто жестокое. Он бьёт меня по лицу, губа лопается под ударом кулака, но на этот раз даже слёз нет. Я равнодушно смотрю на него, в то время как по лицу струится кровь. И улыбаюсь. Улыбка человека, принимающего свою судьбу, а не того, кто сейчас же рухнет на колени и попытается выторговать себе жизнь, вымаливая прощение. Крепко вцепившись в плечо, он тащит меня в глубину конюшен. Отталкивает от себя, в одно из пустующих стойл. Останавливается напротив. Смотрит внимательно. Больше нет никаких откровенных признаний. Между нами лишь молчание, что с каждой новой секундой становится всё более тягостным. Ухмылки, игравшие на его губах, гаснут окончательно. Остаётся мрачная сосредоточенность. Знакомые ощущения. Знакомый запах. Снова горючее, которое он разливает по полу, неотрывно глядя мне в глаза. И я стараюсь хотя бы это испытание взглядом пройти с блеском, не отворачиваясь. Пытаясь понять, что творится в голове этого человека. Но для меня понять его — слишком сложно, нереально практически. Невыполнимая задача. Мне кажется, что ещё немного, и он подойдёт ближе. Схватит меня за волосы, заставив запрокинуть голову. Выльет бензин не на пол, а прямо на меня. На волосы, на лицо, на одежду. Поднесёт горящую спичку к ресницам, как уже делал, обещая, что в его руках я буду гореть ярче тысячи солнц, вместе взятых. Сейчас он близок к этому, как никогда прежде. Должно быть страшно, но почему-то становится смешно. Наверное, виной тому эпизод из прошлого. Давнего. Воспоминания школьного периода ещё. То, что стоило давно отпустить и забыть. То, что я действительно практически позабыл, если бы не эта ситуация. Если бы не мысли о сожжении, которым мне угрожают не первый день. Тогда не было бы и параллелей, и воспоминаний этих, и запаха гари, прочно поселившегося в носу. Помню, их было пятеро. Они бросили меня в ворох сухих листьев. Четверо держали за ноги и за руки, чтобы не сумел вырваться. А один пытался поджечь, уверяя, что я буду гореть ярко и очень красиво. Помню, тогда я пришёл домой весь в грязи. Волосы мои пропахли едким дымом, а на руках моих были сбиты костяшки. Помню, тогда я умудрился разбить лицо одному из своих мучителей. И сбежать, воспользовавшись их растерянностью. Папе не сказал ничего. Вещи закинул в стиралку самостоятельно. Ни словом не обмолвился о своих сомнительных приключениях. Меня снова отбрасывает в прошлое. Напоминает о том, что тогда мне удалось вырваться. И возвращает в настоящее, где шанса на побег у меня нет. Где маслянистая жидкость расползается по полу. И то, что я отползаю назад, пытаясь отдалиться от неё, ничего не изменит. Вскоре за моей спиной оказывается стена, я прижимаюсь к ней лопатками. А бензин продолжает растекаться по полу, ручейки его затекают под сухое сено. Если бросить спичку сюда, всё загорится в разы быстрее, чем в доме, где мы находились прежде. Страх всё-таки ломает последние барьеры моей защиты, прорывается наружу. Прикусываю пострадавшую губу. Подозреваю, зрачки расширены от страха. Дыхание становится прерывистым и частым. Именно та реакция, на которую он рассчитывал, когда тащил меня сюда. Он ликует, это видно. Он видит себя победителем. Что скрывать... Он, правда, победитель. — Сегодня вы будете сиять ярче, чем когда-либо, мистер Нивен, — произносит, швыряя на пол опустевшую тару. Достаёт из кармана зажигалку. Несколько раз чиркает ею, высекая пламя и задувая его. Играет на нервах, натянутых до предела. — Но, знаешь... — продолжает задумчиво. — Я тут подумал и решил: будет несправедливо, если ты сгоришь в одиночестве. Сгореть ты должен в руках своей любви, ведь именно он всегда зажигал тебя одним прикосновением. Я основательно потрепал ему нервы, заставив приехать туда, где уже ничего, кроме пепла не осталось. А теперь с нетерпением жду его появления здесь. Было бы непростительно с моей стороны — разлучать любящие сердца. Так что умрёшь ты в его руках. Ну же. Улыбнись. Разве ты не счастлив? * Границы реальности размыты. Сложно понять, где правда, где вымысел. Где мои видения, порождённые предсмертной агонией, а где реальные события. Мне кажется, что я до сих пор нахожусь там, в заброшенной конюшне, пламя подбирается всё ближе, лижет ботинки, перекидывается на одежду, и она вспыхивает незамедлительно. Ничего не поделать. Синтетические ткани загораются стремительно, и не тихо тлеют — горят ярко. Сухое сено, коего в конюшне предостаточно, тоже горит быстро. Пространство очень быстро заволакивает едким дымом, глаза начинают слезиться. Я ничего не вижу, ничего не слышу, кроме размеренного треска. Не могу дышать. Лёгкие словно режут по живому, я буквально задыхаюсь. Каждая новая попытка вдохнуть не приносит облегчения, лишь усугубляет положение. Голова кружится, перед глазами проносятся картинки прошлого. Никакой закономерности и упорядоченности — хаотичный ряд. Пытаюсь ухватиться за них, чтобы не потерять окончательно связь с реальностью. Естественно, ничего не получается. Кажется, слышу, как падают с жутким инфернальным грохотом перекрытия, вижу, как пламя лижет доски. Огонь везде и всюду. От него невозможно ни скрыться, ни убежать. Это не получится у того, чьи действия никоим образом не ограничены. У меня — тем более. Когда смерть подбирается так близко, что до неё рукой подать, кажется, будто слышу голос. Знакомый. Он прорывается ко мне сквозь песню огня, сквозь треск, сквозь грохот. И я хочу — отчаянно хочу! — ответить. Однако, даже на это сил не остаётся. Безмолвный крик, от которого нет никакого толку. Открываю рот, но из горла даже хрипы не вырываются. Кажется, в конце концов, моя защита рушится окончательно. Перестаю сдерживаться, перестаю контролировать эмоции, превращаясь в испуганного маленького мальчика, зовущего в отчаянии папу. Вернее, я не зову его. Просто вспоминаю и жалею о том, что при жизни мы настолько сильно пренебрегали друг другом, не находя нужных слов, стараясь укусить больнее, подпитывая ненависть в обе стороны. Кажется, в конце концов, я действительно теряю сознание и проваливаюсь в ту самую темноту. Она не спасительная. Она в разы более пугающая, нежели реальность. В реальности, даже если больно, я ещё могу на что-то надеяться. В темноте — уже нет. Адский жар сменяется не менее адским холодом. Запах сырости становится в разы сильнее, гарь и дым никуда не деваются. Они продолжают преследовать меня, уничтожая методично. Чувствую себя так, словно иду по верёвочному мосту, висящему над глубокой, страшной пропастью. При каждом новом движении мост всё сильнее приходит в движение, раскачиваясь из стороны в сторону. Остановки между шагами становятся всё продолжительнее, ноги трясутся всё сильнее, руки дрожат и с трудом держат канаты. Жмурюсь, боясь открыть глаза. Боясь смотреть вниз. Всё тело будто прошито нитями боли. Голова раскалывается, перманентный запах гари по-прежнему рядом. Не думаю, что смогу отделаться от него быстро. Он со мной теперь надолго. Хорошо, если не навечно. Меня бросает то в жар, то в холод. Вдоль позвоночника стекают капли холодного пота. Пальцы что-то сжимают. Отчаянно. Чтобы поднять веки, приходится приложить немало усилий. Фактически, заставляю себя сделать это, ожидая увидеть вокруг ставшую привычной темноту. Но нет. Изображение нечёткое. Плывёт. И смотреть почти больно, но со временем всё выстраивается во вполне определённые картинки. Не всё так плохо. Не всё так безнадёжно, как представлялось недавно. Во всяком случае, я не умер. Не знаю, каким чудом, но мне удалось выжить. Потому сейчас нахожусь не на прозекторском столе, а всего-навсего на больничной койке. Слабый, как новорождённый щенок или котёнок, нуждающийся в заботе, опутанный трубками капельниц, с трудом понимающий, что происходит, но живой. Пока ещё. Больничные стены никогда не станут синонимом уюту, но и омерзительными условия, в которых нахожусь, назвать невозможно. Здесь нет стандартного холода и плотного запаха лекарств, но есть запах роз. Медовый, сладкий, знакомый. И розы мне тоже знакомы. Тёмно-красные, практически чёрные. Меня такими уже одаривали. Дэвид. А после — Этан. Оба так выражали восторги талантливым литератором. Сегодня — первый случай, когда цветы мне преподносят просто так, без привязки к какому-то литературному мероприятию. Присаживаюсь на кровати, стараясь действовать максимально осторожно. Ничего не обрушить, не выдернуть ненароком иголки из-под кожи, не нанести своему здоровью вред больший, чем уже причинили посторонние. Стоит принять вертикальное положение, тут же накатывает приступ безумной слабости. Сползаю обратно на подушки, подобно подтаявшему желе, стекающему с ложки. Слышу стук двери. Смотрю, внимательно разглядывая посетителя. Удивительно, но это действительно человек, о котором я столько думал в последнее время. Как и советовал Джонсон, занимался переоценкой ценностей, пока имел такую возможность. Пытался понять, как и когда наши с папой отношения свернули не туда. Как и когда превратились в полнейшую мерзость, в которой все наши разговоры начали сводиться к попыткам больнее уколоть друг друга, а не поддержать в трудную минуту. Да, между нами всегда существовало немало противоречий. Да, мне никогда не импонировали его методы воспитания. Но что-то хорошее в наших отношениях всё равно существовало, пусть с течением времени мы оба и начали об этом забывать, акцентируя внимание исключительно на разногласиях. Элегантный. Как всегда, с иголочки одетый. Внешне собранный и непоколебимый. Если не присматриваться внимательно, можно подумать, что события последних дней его никоим образом не зацепили. Но, стоит присмотреться, и становится понятно, что определённый отпечаток они наложили. Папа выглядит осунувшимся, его губы плотно сжаты — ни намёка на улыбку, щёки слегка впали, а глаза покрасневшие. Уставшие, заплаканные. Несколько секунд мы неотрывно смотрим друг на друга, не произнося при этом ни слова. Мне с трудом удаётся мысли воедино собирать. Что творится в голове папы, утверждать не стану. Для меня это загадка. Впрочем, он вряд ли догадывается о направлении моих мыслей. На его лице отражается множество эмоций, доминирует отчаяние. Прикусываю губы, пытаясь отыскать подходящие слова, но, как это всегда бывает, дар красноречия покидает в самый неподходящий для этого момент. Именно тогда, когда так много нужно сказать и сделать. Всё, на что меня хватает — это его имя, произнесённое громким шёпотом. Собственный голос звучит непривычно, ломано, хрипло. Пытаюсь прокашляться, придать голосу уверенности. Повторяю. — Нейтан... Тут же сам себя поправляю. — Папа. Стоит обратиться к нему так, и он отмирает. Словно просыпается после продолжительного сна, отряхивает с себя оцепенение, за считанные секунды преодолевает расстояние, нас разделяющее. Ничего не говорит в ответ, просто заключает меня в крепкие объятия, и этот жест способен сказать больше миллиона слов. В нём боль, нежность, страх, отчаяние и радость. На самом деле, я совершенно не отношу себя к числу сентиментальных людей. Зачастую склоняюсь к мнению, что я — тот, кто может посоревноваться в плане эмоционального фона с морозильной камерой. Вспоминая наши телефонные разговоры с папой, да и те, что проходили тет-а-тет, с горечью резюмирую: я отлично запоминал негативные моменты и умножал на ноль всё светлое, что было в наших отношениях. Папа множество раз говорил о том, как меня любит, как я ему дорог, но ни разу не слышал ничего подобного в ответ. Не потому, что я никогда им не дорожил. Вовсе нет. Причина в том, что каждый раз мне становилось неловко, и я всеми силами старался свернуть диалог. Обычно мне это удавалось. А папа глотал обиду и замолкал. Его объятия крепкие. Для омеги — чрезмерно. Почти больно, но я не прошу его действовать деликатнее. Он гладит меня по волосам, наклоняется близко-близко и прижимается губами к макушке, целуя. В детстве мы часто ссорились. И я, как большинство бунтующих подростков, говорил о том, что не просил меня рожать. А ещё, что мне, наверное, стоило умереть в юном возрасте. Тогда бы я точно не стал главным разочарованием его жизни. Сейчас в воспоминаниях проносятся события далёкого прошлого, в ушах звучит собственный голос. И я понимаю, насколько болезненным был для него каждый подобный эпизод. У нас всегда было множество разногласий, но факт остаётся фактом: он один из самых близких мне людей. Ощущаю, как горячая капля скатывается по моей шее, и не сразу понимаю, что это слёзы. Папа плачет. И сжимает в своих объятиях так крепко, словно боится потерять. Боится, что если отпустит, я исчезну. И больше никогда не вернусь. * О том, что журналисты едва ли не передрались за возможность поговорить со мной, чтобы получить эксклюзивную информацию и услышать подробности из первых уст, узнаю не сразу. Папа искренне считает, что новость об этом станет для меня стрессом, потому держит в счастливом неведении и ничего не сообщает во время нашего разговора. Мы вообще ни о чём важном стараемся не говорить. Между нами нет определённых договорённостей, но это один из тех случаев, когда понимаешь собеседника буквально с полуслова. Достаточно взглядами обменяться и всё сразу, как на ладони. Почти незаметный кивок головы, улыбки и снова необременительный трёп на отвлечённые темы. Несмотря на многочисленные разногласия, возникавшие в наших с папой отношениях, знает он меня хорошо. Потому прекрасно понимает: если тема мне неприятна, я не стану поддерживать общение. Когда речь заходит о чём-то отторгающем, выбираю страусиную тактику. Мне проще промолчать, чем подобрать необходимые слова и честно обо всём рассказать. Папа не глуп, потому старается меня отвлечь. За это я ему премного благодарен. Даже немного поражён тем, что он проявляет себя, как чуткий и понимающий человек. Ещё одним максимально удивительным открытием становится для меня новость о том, что за время моего отсутствия папа умудрился свести знакомство с Этаном. И, кажется, вопреки моим ожиданиям, они не возненавидели друг друга с первого взгляда. Более того, неведомым образом нашли общий язык. Не зря же говорят, что общее горе сближает. Что касается ненависти с первого взгляда... Наверное, это моя привилегия. Особенность наших с ним отношений. Журналисты и, правда, словно с цепи сорвались. Обрывают телефоны всех, кто так или иначе со мной связан. Всех, кто может располагать информацией. Мой редактор, мой литературный агент. Мой папа, в конце концов. Да, ему они тоже звонили неоднократно и предлагали круглую сумму за откровения. Папа ответил отказом, но одного оказалось недостаточно. Представители СМИ так просто и легко от поставленной цели отказываться не привыкли, потому и сейчас продолжают осаждать крепость в надежде на успех. Они круглыми сутками караулят под стенами больницы, в которой я нахожусь. Надеются что-то узнать у представителей полиции, наведывающихся ко мне, у моих родных и друзей, у медицинского персонала. Неудивительно, что у дверей палаты круглыми сутками дежурит охрана. Распоряжение Этана, не желающего, чтобы меня беспокоили лишний раз. И, глядя на то сумасшествие, что творится вокруг, меры предосторожности не кажутся мне чрезмерными. Для такого безумия в самый раз. Ворох разномастных газет, начиная от канареечно-жёлтых, заканчивая серьёзными изданиями, с представителями которых я совсем не против побеседовать в дальнейшем, муссирует горячую тему. Моё имя не сходит с первых полос, а таинственное исчезновение было самой горячей темой на протяжении месяца. Многие журналисты решили, что таким образом автор пытается подогреть интерес к своему новому произведению. Посчитали моё исчезновение не более чем очередная рекламная акция с налётом мистификации. Сначала Тейт Нивен исчезает, а затем появляется из ниоткуда и являет миру шедевр, которого от него не ждали даже преданные поклонники. Что уж говорить о злопыхателях, мечтающих о падении? Этот самый ворох газет попадает в мои руки с подачи Рэймонда, заявившего, что я не имею права валяться на больничной койке, подобно овощу, в то время как вокруг столько всего происходит. Все люди, окружающие меня, полны жизни и энтузиазма настолько, что их настроение стремительно передаётся мне. Лежать и жалеть себя можно до бесконечности. Но мне нужно не это. Мне необходимо, как можно скорее выбраться из плена хандры и постараться вернуться к нормальной жизни, несмотря на то что сделать это непросто. Я понимаю, что несколько недель, проведённых наедине с Джонсоном, что-то во мне не ломают окончательно, но однозначно надламывают. Сложно пройти подобное и остаться прежним. Мне совершенно не хочется вспоминать и думать о нём, однако, отделаться от мыслей непросто. Они навязчивые. Они липкие, словно смола, что остаётся на коже продолжительное время. Нужно соскабливать, тщательнейшим образом отмывая, чтобы и следа не осталось. Мне снятся кошмары, о которых собираюсь благополучно умалчивать, чтобы не втягивать в свои переживания других людей. Но сны мои по-прежнему вязкие, тревожные и тёмные. Несколько раз просыпаюсь от собственного испуганного вопля, способного перебудить половину города. А затем кусаю подушку, стараясь погасить крики, настойчиво рвущиеся из груди. Мне страшно, больно и очень одиноко в этих снах, а поделиться переживаниями с Этаном сходу не получается. Не знаю, какие слова подобрать. Не знаю, как выразить все свои чувства и переживания. Кроме того, определённые отпечаток на восприятие мира накладывает наше прошлое. Этан знал, что я спал с его отцом. Этан знает, что Джонсон неоднократно забавлялся с моим телом. Более того, ему фотоотчёты стабильно прилетали. Именно поэтому я не могу заставить себя заговорить с Этаном. Не могу заставить себя — посмотреть ему в глаза. И каждый раз, когда он ко мне приходит, нахожу отговорки, чтобы не пересекаться с ним. Больно думать о том, какого он мнения обо мне теперь. Понятно, что в случившемся нет моей вины, но подсознание давит именно меня, а не кого-то другого. Этан приезжает постоянно. Я знаю это, ощущаю по максимуму всеми органами чувств. Остро реагирую на его природный запах, от которого, как и прежде, словно волю теряю. Он проходит по больничным коридорам. Он разговаривает с докторами, с охраной, с представителями властей, занимающихся расследованием. Он заходит и ко мне в палату. Вернее, не заходит. Приоткрывает дверь, замирает на пороге. Подолгу стоит там, думая, что я всё ещё восстанавливаюсь после пребывания в стрессовой ситуации, а потому большую часть времени сплю. Разворачивается и уходит. Два чокнутых, не способных на диалог придурка. Как будто молчание должно сделать так, что станет легче. В реальности всё происходит ровно наоборот. Легче не становится. Тяжелее — да. В разы. Чувствую себя так, словно в какой-то — совсем не радостный — момент жизни очутился в саду грешников, откуда никому не суждено вернуться прежним. И вся жизнь теперь проносится перед глазами. Не мимолётно проходит, а фокусируется на определённых событиях. Расставляет акценты, заставляет вспоминать в деталях, проникаться, испытывать чувство вины, что давит, подобно бетонной плите, раскатывающей меня тонким слоем по асфальту. Вспоминаю всё, что говорил Этану, как шептал ему на ухо клятвы в вечной любви. И тут же перед глазами проносятся сцены насилия. Я не возбуждаюсь, не кончаю и не получаю ни малейшего удовольствия в руках Джонсона. Сплю с ним по принуждению, но всё-таки сплю, и мысль об этом заставляет чувствовать себя ничтожеством. Хочу стереть себе память, забыть, вымарать из жизни всё, что связано не с моей истинной парой, но память въедлива. А моя ещё и безжалостна. Говорят, иногда подсознание пытается спасти своих обладателей, заволакивая туманом мрачные события прошлого. Моя память не такая. В ней отпечатывается всё. Глядя в потолок и комкая в пальцах край одеяла, кусаю губы. Глупая привычка родом из детства. Пытаюсь представить в красках наш разговор с Этаном. Мучительно подбираю нужные слова, которые скажу ему. Но все попытки оканчиваются провалом. Всё глупо, нелепо, однобоко. Словно не было ничего. Словно нас снова откидывает на стартовые позиции, и мы опять ненавидим друг друга, располагая недостаточным количеством информации. Составляя ошибочное мнение по отдельным фактам, не видя всей картины целиком. Хочется вжать ногти не в ткань, а непосредственно в ладонь. Сжать до боли, чтобы она немного отрезвила. Погрузившись в размышления, практически выпадаю из реальности. Благополучно пропускаю момент появления в палате другого человека. Непроизвольно вздрагиваю, поднимая глаза и понимая, что наши взгляды, наконец, встречаются. Никто из нас не отвернётся. Но неизвестно — хватит ли мне смелости заговорить первым. За несколько недель, проведённых в заточении, я думал о нём миллион, а то и миллиард раз. Спасался мыслями о нём. Цеплялся за них с тем же отчаянием и надеждой, с каким хватаются утопающие за проплывающую мимо соломинку. Верят, что она сможет спасти их. Не всегда оказываются правы, но рискуют. Этан. Его имя невысказанным застывает на губах. Моя истинная пара. Мой смысл жизни, без которого не представляю своего будущего. Не представляю, как прежде жил без него. Как буду жить, если сейчас он развернётся и уйдёт, ни слова не сказав. Знакомый природный аромат. Знакомая улыбка. Знакомое прикосновение. Пока я трачу драгоценные минуты на поиск необходимых слов, он преодолевает расстояние, нас разделяющее. Подходит к постели, протягивает руку. Прихватывает прядь волос, заправляя её за ухо привычным жестом. Смотрит на меня так, что сразу становится понятно: он не уйдёт, пока не услышит от меня хотя бы слово. — Нивен, — произносит глухо. В тот же миг, словно сотнями игл тело прошивает. В сознании — яркая вспышка. Я снова не на больничной койке, а там, в грёбанной заброшенной конюшне, отданный на растерзание огню, что подбирается всё ближе. Задыхаюсь, теряю сознание, ощущаю опаляющее дыхание пламени. Слышу треск, грохот. А потом — голос, принадлежащий человеку, чьё появление никак не может быть правдой. Это всё лишь игры моего воображения, не более. Не правда ли? Но чем дольше смотрю на Этана, тем сильнее убеждаюсь в том, что не было никаких игр, и события недавнего прошлого собираются воедино. Нанизаны, словно бусины на нитку, образуя ожерелье. Круг замыкается. Джонсон не шутил, уверяя, что сгорать я буду не в одиночестве, а в компании своей любви. Ему действительно удалось заманить Этана в горящую конюшню. Вспоминаю мокрую ткань, прижимающуюся к нижней части лица, чтобы закрыть мне нос и рот. Вспоминаю, как цепляюсь отчаянно в ворот пиджака. Пальцы непослушные, почти не гнутся, но я пытаюсь удержать своё прекрасное видение рядом. Боюсь, что оно исчезнет, растворится, и больше никогда не вернётся ко мне. — Тейт, — говорю тихо, по привычке поправляя. — Тейт, — повторяет едва различимым шёпотом, опускаясь перед постелью на колени, при этом ладонь по-прежнему покоится на щеке, подушечка большого пальца нежно и осторожно поглаживает кожу. — Наверное, это хороший признак, да? — Какой именно? — Если ты цепляешься к обращению по фамилии и поправляешь меня, значит, всё не так плохо? — Я много раз просил... — Тейт. Вскидываю голову, ожидая продолжения фразы. Но оно не следует. Не будет никакого продолжения. Этан лишь выполняет мою просьбу, обращаясь по имени, а затем повторяя его ещё несколько раз. Всё тише и тише, напоминая о том огненном кошмаре, из которого меня вытащил. О том, как там звал меня, и голос его, громкий прежде, становился едва различимым. Я тянусь к нему, не зная, как он отреагирует после всех тех фотографий и видео, которыми щедро делился Джонсон. Я медленно вдыхаю его запах, ведя носом по коже, прикрывая глаза. Нужно удержаться и не застонать от наслаждения, вдохнув полной грудью. — Тейт, — шепчет. Его губы у моего уха. Дыхание обжигает. Вместо одеяла сжимаю его плечо. Стискиваю до боли, боясь потерять. Так много хочется сказать. Так много спросить. Так много обсудить. Так отчаянно признаться в любви, хотя он уже слышал от меня эти слова. Но сейчас мы находимся в тишине, которую больше ничто не нарушает. Она окружает нас, окутывает бережно со всех сторон. Думаю о том, как Этан вытаскивал меня из огня. И ловлю себя на мысли о том, что он — тот, кто опустится ради меня в самые страшные глубины ада. И вытащит, не бросив на середине пути.