Однажды

Падение вместо триумфа. Именно так можно описать дальнейшие события жизни Роберта Джонсона. Мне хочется, чтобы этот человек полностью исчез из моей жизни. Раз и навсегда. Чтобы его образ стёрся из памяти, как и всё, что с ним связано. Но, увы, далеко не всем мечтам суждено исполняться. Его судьба всё ещё тесно переплетена с нашими. А сам он всё ещё мнит себя великим мстителем, чья благородная миссия не была завершена должны образом. Он не получает того, чем грезил, не избавляется от тех, кого жаждал уничтожить, но на лице его нет ни намёка на раскаяние. Он всё ещё считает, что всё сделал правильно, и если у него появится возможность повторить всё, что он уже сделал, не задумываясь, провернёт этот трюк. Мы пересекаемся неоднократно, и каждый раз вдоль позвоночника разливается волна холода. Становится максимально неуютно, отголоски страха, чувство неизбежности подбираются всё ближе. Приложив немалое количество усилий, умудряюсь сохранить лицо, не начиная биться в истерике прямо там. Возможно, свою роль играет присутствие поблизости Этана, крепко держащего мою ладонь в своей. Этан до определённого момента выглядит таким же невозмутимым, как и Джонсон, но я слышу его тихий, едва различимый рык, слышу, как он сжимает зубы, которыми готов перегрызть чужую глотку, разрывая без жалости и сожаления. Джонсон не отрицает собственную вину. Не изворачивается и не лжёт. Рассказывает о собственных преступлениях с наслаждением, смакуя каждую деталь, с удовольствием отмечая, как мрачнеет с каждым новым словом лицо Этана. Филигранно разыгранный спектакль, рассчитанный на одного зрителя. Все остальные люди, находящиеся в зале суда, для Джонсона не более, чем массовка. Они его не волнуют, его не заботит их реакция. Он отчаянно жаждет привлечь к своей персоне внимание определённого человека. Того самого, которым грезил в юности, за любовь к которому поплатился сломанными рёбрами, отбитыми почками и испортившимся зрением. Того самого, кто и сейчас, несмотря на уверения в обратном, не оставляет его равнодушным. Взгляд Джонсона во время проникновенной признательной речи задерживается именно на Этане. По мне же скользит незаинтересованно, мимоходом. Тогда-то я и понимаю, что рассказ Джонсона не был до конца откровенным. Он говорил, что Этан его больше никоим образом не цепляет. И я этому верил. Но сейчас пелена с глаз спадает, и я вижу истинное положение вещей. Цепляет. Ещё как. Это уже не любовь подростка, мечтавшего о счастливой совместной жизни, развивавшейся по сценарию «долго и счастливо», но нечто такое... Сложно подобрать слова, чтобы дать определение природе чужих чувств. Это что-то глубокое и тёмное, максимально задевающее. Можно сказать, что для Джонсона Этан — роковой альфа, из-за которого многое пошло под откос. Правда, сам Этан, как мне кажется, об этом даже не догадывается до определённого момента. До тех пор, пока Джонсон не заявляет об этом открытым текстом, признаваясь помимо моего похищения ещё и в организации смерти Дэррена. После чего прикладывает ладонь к губам и посылает Этану воздушный поцелуй. В этот момент ощущаю, как Этан сильнее прежнего сжимает мою ладонь. Настолько сильно, что мне становится немного больно, и я чуть слышно шиплю сквозь стиснутые зубы. Из зала суда Джонсон выходит с видом победителя, словно его не за решётку отправляют, а дарят свободу и полностью оправдывают, перекладывая вину на кого-то другого. Его запястья скованы наручниками, в точности, как мои недавно. Он идёт сквозь толпу, лучезарно улыбаясь, словно не осуждённый, в звезда с мировым именем, попавшая в окружение самых преданных поклонников. Уровень самолюбования зашкаливает, уровень цинизма, таящегося в этом человеке, даже оценивать не возьмусь, потому что не знаю определения, способного передать такие объёмы. Мы с Этаном уходим одни из последних. В молчании. Ничего не говоря, не комментируя происходящее. Тема Джонсона для нас не запретна, но нужных слов не находится. Поэтому мы о нём почти, как о покойнике. Никак. Потому что хорошо при любом раскладе не получится. Сегодня тот день, когда Этан узнаёт всю историю в деталях. Тёмные пятна становятся цветными, больше нет никаких слепых зон. Узнаёт не от меня, а от другого рассказчика, которого при мыслях о событиях прошлого не колотит, но который смакует их, словно самый примечательный десерт, который когда-либо доводилось пробовать. В этом заключается наша с Джонсоном разница. Последнего не так просто выбить из колеи, в то время как мне присуща излишняя эмоциональность. Та особенность восприятия, от которой страдаю не первый год, от которой старательно пытаюсь избавиться, но пока не могу. Привычка родом из детства. Зацикливаться на мелочи, постоянно возвращаться к ней мысленно, накручивать себя, разрушая изнутри. Омерзительная черта характера, если говорить откровенно. Так же в молчании покидаем мы и здание. Продираемся сквозь толпы журналистов, желающих дорваться до меня и получить ответы на все вопросы, так их интересующие. Со всех сторон доносится до меня одно и то же. Мистер Нивен! Мистер Нивен... Хотя бы пару слов. Скажите, что. Скажите, как. В какой-то момент прижимаю ладони к ушам, не желая слышать голоса посторонних людей. Вспышки камер ослепляют. Крики сливаются воедино. Гул, от которого становится не по себе. Даже, когда оказываемся в машине, они продолжают выкрикивать что-то. Безумие, от которого невозможно абстрагироваться. Наверное, кто-то, жадный до славы был бы счастлив оказаться на моём месте, охотно раздавал интервью, делясь подробностями направо и налево, наслаждался вниманием прессы. Но я не из их числа, потому от пристального внимания становится не по себе, и по затылку растекается боль. Тупая, тянущая. Невольно морщусь. И только, когда мы оказываемся вдали от любопытствующих безумцев, когда меня не окружает толпа зевак, помешанная на сплетнях, боль постепенно отступает. Не знаю, куда мы едем. Не задаю вопросов. Но и в панику не впадаю. Ему, в отличие от Джонсона, я доверяю. Могу позволить себе слегка расслабиться, не накручивать лишний раз, не играть на натянутых нервах. Когда машина останавливается, с удивлением понимаю, что мы приехали туда, где, по сути, началась наша общая история. Не то, чтобы началась... Скорее, туда, где Этан впервые позволил себе не сдерживаться. Туда, где его эмоции прорвались наружу, и он поцеловал меня. Дом наших общих знакомых. — Думаю, сейчас нам обоим нужно отвлечься, — произносит Этан. — А Джаред давно приглашал нас. — И ты решил нагрянуть без предупреждения? — усмехаюсь. — Не совсем. Я отправил ему сообщение. Спросил, можем ли мы приехать. Он не стал возражать. — Ты всё ещё его начальник, — напоминаю, выходя из машины. Мысленно признаю, что идея поехать не домой, а туда, где будут другие люди, не случайные, а понимающие, знающие, не задающие лишних вопросов — хороший вариант. Наверное, сейчас это именно то, что мне необходимо. Наверное, сейчас это именно то, что нужно ему. Разговаривая на отвлечённые темы с другими людьми, мы сможем отвлечься хотя бы ненадолго. Не плавать в отравленной воде воспоминаний. Не смаковать свои переживания. * Деликатность в общении — то, за что я искренне признателен приятелям, приютившим нас в этот вечер. Они не поражают бестактностью, не лезут в душу, не требуют подробностей. И даже о том, когда Тейт Нивен соизволит явить миру новый роман, не спрашивают. За это я им благодарен отдельно. Творчество в моей жизни продолжает стоять на паузе. Сложно сказать, когда руки снова потянутся к клавишам, когда я снова научусь складывать слова в ладные предложения, а не в какую-то бессмысленную простыню. Вечер, проведённый в компании Лиама и Джареда, оказывается на редкость уютным, ламповым и приятным. Мы пьём вино, едим лазанью, приготовленную Лиамом, а после играем в скрабл, сидя в той самой беседке. Развлечения пенсионеров, как ворчит Джаред, но в итоге сам втягивается в игру сильнее остальных. Неловкости нет, разговор течёт плавно, легко и свободно. Полная противоположность тому ужину, на память о котором на моей ладони остался шрам от разломанного бокала. Неизменно только то, что, оказавшись в коридоре, Этан снова целует меня. Совсем не так, как в первый раз. Это не одержимость альфы, находящегося в гоне и жаждущего заполучить свою истинную пару всеми возможными способами. Но, по сути, этот поцелуй такой же спонтанный и удивительный, как самый первый. И я внезапно отвечаю, прижимаясь ближе, а не замирая, подобно безучастной статуе из холодного мрамора. Обвиваю его шею руками, случайно проливаю вино ему на пиджак. Понимаю это немногим позже, когда пальцы нервно комкают влажную ткань и окрашиваются бордовым цветом. Почти, как в тот раз, но только вместо крови — вино, и нет никакой боли. Нет прикушенных губ, нет пугающей одержимости во взгляде. Есть максимальная осознанность, проявление заботы и нежности. То, что мне так необходимо. То, от чего становится почти ощутимо больно. Психологический блок. Нейтральные слова, которыми можно вкратце описать мои нынешние проблемы. Ненависть к собственному телу после многочисленных прикосновений Джонсона просыпается с новой силой. Она растёт, развивается и достигает небывалых размеров. Кажется, после него я становлюсь импотентом для всех альф без исключения. Даже для собственной истинной пары. Несколько месяцев, наполненных мыслями о собственной неполноценности. О том, какой я грязный и омерзительный. Дрожью, когда ко мне прикасаются. И даже то, что я ощущаю знакомый природный запах человека, в объятиях которого всегда было спокойно и уютно, не может ничего исправить. Меня тошнит от прикосновений более интимных, чем простое рукопожатие, меня выворачивает наизнанку от поцелуев и от мыслей о том, что кто-то снова увидит меня без одежды. Водолазки и шарфы — моя броня. Чем больше одежды, тем лучше. Как можно меньше голой кожи, как можно меньше взглядов, к ней прикованных. Барьер, который невозможно преодолеть. Когда в больнице Этан пытается поцеловать меня, неосознанно отворачиваюсь. Это уже почти, как условный рефлекс. Не хочу, не могу, не буду. Его губы соприкасаются не с губами. Мажут по щеке, и мне кажется омерзительным то, что он только что прикоснулся к грязи. Не просто прикоснулся, но и испачкался основательно. — Что-то не так? — спрашивает он. — Я не могу, — говорю, не поднимая на него глаз и глядя куда-то в сторону. — Просто не могу. Прости. — За что прощать? — За всё, — отвечаю хрипло. В тот момент мне действительно кажется, что я сломал ему жизнь. Совершил самую большую ошибку на свете, решив идти напролом, к достижению заветной цели. Если бы мы действительно пересекались, как можно реже, если бы он не повёлся на меня и мой запах, если бы не оказался со мной в одной постели и не поставил метку... Если бы не эти события, всё могло сложиться иначе. И он сейчас не был бы привязан ко мне. Возможно, был бы в разы счастливее. Наш разговор в больнице продолжительный и тяжёлый. Этан не осуждает и не упрекает. И не нужно. С этой задачей справляюсь лучше, чем кто-либо. Слова Джонсона звучат в ушах, не затихая. Грязь, ничтожество. Таких не любят. Таких даже трахают с отвращением. Ты один из них, Нивен. Меня тошнит от одной мысли о сексе. О том, чтобы однажды заняться им, речи не идёт. Что говорить о сексе, если обычное соприкосновение губ порождает отторжение невиданной силы? Иногда мы ночуем в квартире Этана или у меня. И спим в одной кровати. Но ощущения странные. Удивительно находиться рядом с человеком, которого любишь и всё ещё хочешь. С которым прежде занимался любовью, сходя с ума от каждого, даже самого невинного прикосновения, а ныне чувствуя себя ледяным изваянием, которое превращается в загнанного зверька, не способного ответить с былой страстью. Просыпаясь, могу подолгу смотреть на него, любуясь, касаться кончиками пальцев его лица. Но стоит ему слегка потерять над собой контроль и сделать резкое движение, подминая меня под себя, как вся мизерная решимость сходит на нет, оставляя после себя лишь пустоту. Я видел, как он кусает губы, как сильно сжимаются пальцы, едва ли не раздирая тонкую ткань. Чувствовал его возбуждение. Но собственное тело не желало откликаться. Оно будто умерло в определённом смысле. Потому сейчас я сам удивляюсь тому, что происходит. И, что скрывать, чувствую себя в разы лучше, нежели утром. Этан не нападает на меня с поцелуями. Не прижимает к стене, не отрезает пути к отступлению, как когда-то. Не сдавливает запястья. Он действует деликатно. Подходит тихо, замирает у меня за спиной. Протягивает руку, проводит кончиками пальцев по плечу, чуть сдавливает, но тут же ослабляет хватку. Поворачиваюсь к нему. Облизываю губы, ощущая винное послевкусие. Терпкое, без намёка на сладость. — Поедем домой или останемся ночевать здесь? — спрашивает. — Ребята предлагают остаться, так что если надумаешь... Этан — единственный, кто в этот вечер к алкоголю не прикасается. Даже пару глотков себе не позволяет. — Не знаю, — отвечаю честно. Между нами какое-то время висит напряжённая тишина. Он нарушает её, заводя повторный разговор. На тему весьма актуальную и животрепещущую. — Никогда не думал о нём в таком ключе, — произносит, потирая переносицу. — Он часто бывал в нашем доме, неплохо общался с Дэрреном. Но я с ним практически не пересекался, так, здоровался и проходил мимо. Не думал, что он может испытывать ко мне какие-то чувства. А даже если бы знал, не думаю, что смог бы ответить взаимностью. Я достаю сигареты. Сжимаю одну губами, вытаскивая. Протягиваю пачку Этану. Он не отказывается. Щёлкает зажигалкой, закуривая. Подпаливает кончик моей сигареты. К счастью, ни Джаред, ни Лиам ничего против курения в доме не имеют. Стряхивать пепел, правда, некуда. В качестве пепельницы приходится использовать бокал с недопитым вином. Пить его дальше я всё равно не собираюсь. Между нами повисает тонкая завеса сизого дыма. — Не только ты отличался завидной слепотой, — хмыкаю. — Я тоже не замечал истинных чувств Джонсона, направленных в твою сторону. Только недавно прозрел, когда он сам обо всём рассказал. — Дэррен, — произносит Этан, и ладонь его сжимается в кулак, но в стену не впечатывается. — Лучше бы он не вмешивался в мои дела и не занимался самодеятельностью. Если бы Роберт признался во всём мне, а не ему... Этого всего могло бы и не быть. — Но жизнь не текстовый файл. Невозможно открыть, удалить непонравившуюся часть и написать заново, — резюмирую, утопив окурок в вине. — К сожалению. — Не появись в твоей жизни я, он выместил бы свою злость на Алане. Изначально этот сценарий был написан для него, — говорю, покусывая губы. — Может, и к лучшему, что я появился. Мне сложно, но рано или поздно я переживу это. Не забуду, но переступлю. А он... Я... Снова отсутствие подходящих слов. Как следствие, молчание. Сложно рассуждать о чём-то, что не до конца понимаешь. Жизнь Алана для меня, по большей части, потёмки. Он не стремился откровенничать со мной во время разговора на соревнованиях, но вкратце поделился историей своей жизни. О том, что ему доводилось сталкиваться с сексуальным насилием, мне тоже известно. О том, что он сам по себе хрупкий в эмоциональном плане, мне тоже известно. А я... Да, наверное, я действительно сумею всё это пережить. Однажды. Этан следует моему примеру, бросает окурок в бокал. Не до конца скуренная сигарета тухнет с тихим шипением. Без слов Этан обнимает меня, притягивает к себе. Просто объятия, без какого-либо подтекста. Мне сложно дышать. Снова одолевают мысли о том, что грязь недостойна подобных прикосновений, пропитанных заботой и любовью. Закрываю глаза, продолжая стоять неподвижно. Кажется, будто слышу в оглушительной тишине, как бьётся отчаянно сердце. Пульс частит. Хочется прикоснуться к Этану, но переступить через определённый барьер сложно. Не невозможно, но очень боязно. Ощущения сродни прогулке по тонкому хрупкому льду, что с лёгкостью проламывается под подошвами ботинок, и ты погружаешься на самое дно. Этан отстраняется, но не отпускает окончательно. Его ладони всё ещё на моих плечах. Удерживают, но не сжимают. Его взгляд внимателен и сосредоточен, а ещё не до конца читаем. Но я, глядя на него, понимаю всё. Понимаю, насколько тяжело ему сдерживаться. Меня трясёт от страха, а его от желания прикоснуться ко мне. Блокаторы значительно сдерживают его инстинкты. Чтобы держать их под контролем, Этан принимает повышенные дозы. Но даже они не справляются. — Ты меня возненавидишь, Тейт, — говорит он, грустно усмехаясь. — Но, чёрт подери, я так больше не могу. Осознание приходит моментально, но времени ответить не остаётся. Слишком быстро всё происходит. Молниеносно. Пересечение взглядов. Мой шумный выдох, после которого дыхания не останется совсем. Тёплые губы на моих губах. Никаких укусов, никакой жестокости, сопровождаемой кровавым послевкусием. Я больше не закрываю глаза, запрещаю себе делать это. Хочу, чтобы перед глазами был определённый образ. Чтобы картинки недавнего прошлого не отравляли настоящее. Чтобы не было паники. Видеть, знать, в полной мере осознавать, кто находится рядом. Понимать, что запах не обманка, и это действительно Этан. Только он. Никого другого рядом нет. Сомнительная терапия, но, кажется, она действует, потому что я не отшатываюсь в страхе, не вжимаюсь в стенку и не начинаю трястись от ужаса. Позволяю ему мягко целовать, а после — неуверенно и осторожно отвечаю на прикосновение. Ещё немного, и руки знакомо обвивают его шею. Ещё немного, и я приоткрываю рот, позволяя языку не только скользнуть по губам, но и толкнуться внутрь. Именно в этот момент содержимое бокала оказывается на пиджаке Этана, а сам бокал благополучно вылетает из рук. Соприкасается с полом, разбиваясь. Но даже звон битого стекла не способен отвлечь нас, вернув к реальности. Хватаюсь за ткань, стискивая её в пальцах, ощущая, что она промокла. От вина пальцы слегка склеиваются. Но эта мысль совершенно не занимает. Чувствую себя неопытным подростком, которому дарят первый поцелуй. Его одолевают миллиарды сомнений, ему боязно, но он продолжает идти вперёд. Липкие пальцы касаются волос, перебирая их. Ещё немного, и с моих губ срывается тихий стон. Отчаянный и жалобный. Ещё немного, и Этан отстраняется, проводит подушечкой пальца по краю моих губ, стирая слюну. Отходит на шаг назад, но не торопится убегать. Не дублирует события прошлого раза, когда оставил меня в одиночестве. Пальцы скользят по лицу, но не прихватывают подбородок жёстко, не сдавливают. Очерчивают полоску шрама, оставленного под подбородком. Соскальзывают на плечо, где под одеждой скрыто ещё несколько тонких шрамов. — Больше я не прикоснусь к тебе до тех пор, пока ты не разрешишь мне сделать это. — Давай, — выдыхаю. — Сделай это прямо сейчас. И делаю шаг вперёд. * Этан не хватает меня в охапку, не заталкивает в первую попавшуюся комнату и не заваливает на ближайшую горизонтальную поверхность. Слишком рискованно, а он не готов так рисковать. Но целует вновь. И не единожды. Оторваться друг от друга заставляет лишь мысль о том, что скоро приятели начнут бить тревогу и отправятся на поиски пропажи. Мы собираем осколки разбившегося бокала. Извиняемся перед хозяевами дома за испорченное имущество. Джаред шутит на тему того, что мне брать в руки что-то стеклянное противопоказано. Каждый раз, когда попадаю к ним в гости, обязательно разбиваю бокал. — На счастье, — вмешивается Лиам. — Неужели никто из вас не слышал об этой примете? Разговор стремительно перескакивает на тему суеверий, находящую у присутствующих живой отклик. И только я не принимаю участия в дискуссии. Нижняя половина лица частично прикрыта предусмотрительно надетым шарфом. Закрывает припухшие, яркие губы. Мне хочется к ним прикоснуться. Как будто если сделаю это, окончательно поверю, что всё реально, а пока продолжаю верить, что всё, вокруг происходящее — сон. Несмотря на гостеприимство хозяев дома, отказываемся от предложения остаться ночевать. Уезжаем, правда, далеко за полночь. Утро встречаем в квартире Этана. Когда поднимается солнце, мы только-только ложимся спать. В душ идём поодиночке. Сменные вещи Этан предлагает свои. Не то знаменательное худи канареечного цвета — футболку и пижамные штаны. За несколько месяцев совместных ночёвок в этой квартире накопилось немало моих шмоток, но я всё равно принимаю подношение из его рук. Сон смаривает моментально. Проваливаюсь в него, словно в чёрную дыру, надеясь, что эта ночь пройдёт без происшествий. И без снов, в которых я снова пытаюсь спастись. Сначала от Джонсона, потом от огня, преследующего меня по пятам, настигающего и сжирающего без сожалений. Этана рядом нет. Мне горячо. Мне больно. Резко распахиваю глаза, смотрю в потолок и понимаю, что нет никакого огня. Ни намёка на него. Нет и запаха гари. Только природный аромат моей истинной пары, отчего-то ставший невыносимо концентрированным, окутывающий меня с ног до головы. И я готов на что угодно поспорить, что с каждым мгновением он становится всё сильнее, несмотря на то что Этан принимает лошадиные дозы блокаторов, которые вроде как должны и запах ослаблять. Но, нет, я его чувствую. Не могу не. Прикладываю ладонь ко лбу и понимаю: огонь снился мне не напрасно. У меня жар. Кожа пылает, как будто действительно в огне сгорая. И тянущая боль внизу живота никуда не девается. Знакомо-незнакомая, почти забытая, потрясающе непривычная. Рот приоткрывается, язык скользит по пересохшим губам, смачивая их. Гон, будь он неладен. И моих подавителей под рукой, по закону подлости, нет. Половины симптомов, с которыми обычно приходится сталкиваться в случаях, когда забываю о подавителях, нет. Неудивительно, что я не сразу понимаю, что происходит. А, когда всё-таки сопоставляю одно с другим, прихожу к закономерному умозаключению: учебники не лгут. Если альфа встречает гон — а омега течку — в объятиях своего истинного партнёра, ему не срывает крышу, и все физиологические побочки переносятся легче в разы. Каждый раз, когда рядом не было Этана, казалось, что легче сдохнуть, чем пережить этот омерзительный период. До встречи с ним я был уверен, что это всё нереально. Какая-то антинаучная херня, с нотками романтической сказки. Но против реальности не попрёшь. Сложно. Всё слишком сложно. Снова закрываю глаза и шумно выдыхаю. Инстинкты и разум. Между ними борьба. Жестокая и кровопролитная. Мне всё ещё омерзительно собственное тело, на котором остались не только фантомные следы чужих прикосновений, но и вполне реальные шрамы от ножа. Вместе с тем, мне отчаянно хочется сейчас оказаться в руках Этана. Резкое, болезненное возбуждение накрывает с головой, пронизывает каждую клеточку тела, обостряет чувствительность до максимальных показателей. Нет никакого предела. Тонкая ткань раздражает. Хочется сорвать её, как можно быстрее. Но не думаю, что, если прикасаться к коже будет не ткань, а воздух, станет в разы лучше. Мне нужны прикосновения определённого человека. Нужны больше, чем воздух. Жизненно необходимы. Инстинкты, просыпающиеся во время гона, настолько сильные, что ломают любые психологические блоки, от которых не было спасения. Прикусываю губы. Сжимаю зубы так сильно, что чувствую на языке привкус крови. О, да, мне знакомо это состояние. Сначала кусаешь губы, превращая их в кровавое месиво, потом катаешься по полу, царапая его и ломая ногти. Только что не воешь от отчаяния. Обычно альфам в период гона отчаянно хочется кого-то вытрахать до звёзд из глаз. И только конченным извращенцам вроде меня хочется оказаться сидящими на крепком члене и ощутить зубы, повторно сжимающиеся на загривке. Стоит подумать об этом, и место, где расположена метка, тоже начинает гореть. С губ срывается приглушённый стон, а пальцы крепко цепляют ткань простыни, натягивая её, комкая. Вторая ладонь прихватывает край футболки, задирая её, обнажая горячую кожу. Ты горячий, как Инферно... Вспоминаю эти слова. Интонации, с которыми это было произнесено. Кажется, если он сейчас повторит коронную фразу на бис, кончу от одних только слов. Даже прикасаться к себе не придётся. Где-то на периферии сознания слышу шум воды, который внезапно стихает. Несколько долгих минут тишины, стук двери. И снова тишина. Блядство. Инстинкты оголодавшие, жадные, будто с цепи срываются. Хочется завыть в голос от чувства неудовлетворённости, от того, насколько сильное возбуждение кроет меня. Кажется, ещё немного, и потеряю сознание, потому что вынести это нереально. Слышу, как сквозь пелену, характерный звук. Что-то разбивается. Скорее всего, чашка. Скорее всего, Этан сейчас тоже мучается, ощущая феромоны истинной пары, разлетающиеся по воздуху с невероятной скоростью. Скорее всего, ему так же хочется оказаться рядом со мной и не церемониться особо, пойти на поводу у своей природы, пометить, заклеймить, присвоить в очередной раз. Но он обещал не прикасаться ко мне до тех пор, пока я сам об этом не попрошу. Что ж. Сейчас я готов не просто просить. Я готов умолять, ползая перед ним на коленях, хватая за ноги и призывно заглядывая в глаза. Несовершенная природа, которую в определённых случаях не перебить даже подавителями. Запрокидываю голову, прижимаясь затылком к постели. Волны жара одна за другой растекаются по телу, испепеляя дотла. Повернувшись в сторону двери, вижу Этана. Волосы влажные, по коже стекает несколько капель воды, которые хочется слизать. Из одежды лишь чёрное полотенце на бёдрах. Рот наполняется голодной слюной, и я с трудом сглатываю. Сознание затуманено, едва соображаю, что происходит. Гон набирает силу, затягивая несчастную жертву в опасный водоворот. Единственное, о чём могу думать — охуенное тело Этана. И то, как отчаянно мне хочется сорвать полотенце с его бёдер, а после — оседлать их. — Я не отказываюсь от своих слов, — произносит он, глядя на меня. — Это чертовски сложно, но если посчитаешь нужным, я уйду и даже пальцем к тебе не... — Прикоснись, — перебиваю, не дав договорить. Просьба жалобная, отчаянная срывается с губ, а вслед за ней — стон. Очередной. Последний. На середине прерванный, потому что Этан оказывается рядом со мной моментально. И стон тонет в поцелуе. Не совсем понятно, кто выступает инициатором. Невозможно определить точно. Подозреваю, мы цепляемся друг в друга одновременно, целуясь не сдержанно и нежно, а привычно, жёстко, яростно, переплетая языки, вылизывая друг другу рты, сталкиваясь в борьбе за доминирование. Крови больше нет. Но есть треск ткани. Несчастная футболка, которая могла уцелеть, если бы я всё-таки снял её. Обрывки ткани. Пижамным брюкам везёт немного больше. Их просто сдёргивают одним рывком и швыряют куда-то в сторону. Мои ладони скользят по такому знакомому, бесконечно желанному телу. Тянут край полотенца, избавляясь от последней преграды. Гладят, лаская чувствительную головку, ярко-бордовую от прилившей крови, растирают предэякулят, прослеживают рисунок вен под горячей кожей. Этан возбуждён не меньше, чем я. Он не трогает неуверенно. Сразу же проявляет инициативу. Обхватывает ладонью оба члена, плотно прижимая их друг к другу. Мокрые от смазки, горячие, твёрдые. Прикосновение настолько же острое, насколько и желанное. Его движения совсем не нежные, а быстрые, лихорадочные, размашистые. Я вновь запрокидываю голову, вплетаю пальцы Этану в волосы, подставляю шею. Задыхаюсь практически от остроты ощущений, которыми меня кроет. Он прижимается губами к горлу, мимолётно сжимает зубы на чувствительной коже, оставляя едва заметный след. Лижет место укуса, извиняясь за мимолётную боль, которой я даже не замечаю. Ладони соскальзывают ему на плечи, сжимают, стискивают до синяков. Ногти вжимаются, не царапая, но оставляя метки, что вскоре исчезнут. Бёдра двигаются навстречу чужим, толкаюсь в ласкающую руку, стремительно доходя до яркого финала. Меня накрывает оргазмом, словно цунами. Погребает с головой в ощущениях. Тянет на самое дно. Этан проводит языком по ладони, частично слизывая сперму. Оставшуюся не торопится вытирать о простыни. Не тянется к упаковке влажных салфеток. Растирает мутную жидкость по пальцам. Пошлость, как она есть. Но в его исполнении завораживает. Вновь завладевает моим ртом. Вклинивается коленом между бёдер, и я не сопротивляюсь, покорно раздвигая ноги. Мстительно кусаю его за губу, когда влажные пальцы скользят между ягодиц. Не толкаются внутрь, лишь гладят, скользят по коже, поддразнивая. Он возвращает мне укус, упирается ладонью в матрас, рядом с моей головой. Не прекращая целовать, вводит один палец, два. Три. Стандартная схема, напрочь лишённая новаторства. Простая, всем известная. Гладит изнутри, растягивает, подготавливая, чтобы затем раскатать презерватив по члену и трахать меня уже не пальцами. Проникновение медленное, неторопливое, очень сдержанное. Неудивительно, если учесть, что у меня несколько недель был период тотального воздержания. Этан не отпускает пошлых комментариев об узких, как у девственников, задницах. Не шепчет никакой порнографической чуши. Он просто целует меня, уверенно натягивая на свой член. Глотая воздух, когда он отстраняется ненадолго, шепчу его имя. Обвиваю шею руками. Сам прижимаюсь губами к шее. Веду по ней языком, слизывая одну из капель воды. Она кажется сладковатой на вкус. Невольно вспоминаю слова альфы из фиолетового клуба, некогда заявившего, будто пахну так сладко, что меня хочется сожрать. Природный запах Этана максимально далёк от сладости, но для меня он, словно самый сильный на свете наркотик, провоцирующий мощный приход. В гоне все чувства и эмоции обостряются в сотни раз, каждое прикосновение действительно становится сравнимым с маленькой смертью. Я умираю и воскресаю в его руках. Я срываю голос. Оставляю царапины на его спине. И не могу удержаться от крика, когда внутри моего тела набухает узел. Слишком яркие ощущения. Ни с чем несравнимые. Неповторимые. Зубы смыкаются на моём плече, оставляя ещё одну метку, кровоточащий след, но я не чувствую боли — её перекрывает эйфория. — Люблю тебя, Нивен, — хрипло шепчет мне на ухо Этан. — Мой самый сладкий, самый желанный, самый нежный, самый охуенный на свете альфа. Люблю тебя до безумия. И никому никогда тебя не отдам. — Тейт, — поправляю по привычке. — Тейт, — эхом произносит и усмехается. Видно, что специально так сделал. Рассчитывал, что поправят. И я оправдываю ожидания. Подаюсь навстречу, целую. Слышу его стон. По телу проходит приятная дрожь. Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. Вновь закрываю глаза, понимая, что даже так не испытываю страха. Голос, дающий обещание, успокаивает. Слова дарят надежду на то, что однажды всё наладится, и снова станет, как прежде. И я действительно перешагну через всё, что сейчас меня угнетает. Переживу. Отброшу от себя, как ненужный хлам. Слова, что дарят мне крылья взамен утраченных. Люблю тебя, Нивен... И тут не важно, как он меня назвал. Важно совсем другое. То, что рядом с ним я чувствую себя желанным, любимым, необходимым, а не грязным и достойным лишь презрения. То, как он на меня смотрит. То, как он мне улыбается. То, как относит в душ, когда я едва стою на ногах. То, как помогает вымыться, а затем меняет постельное бельё и укутывает одеялом. То, как нежно целует кончик носа и оставляет невесомые поцелуи на ресницах. То, как держит в своих объятиях, пока я засыпаю. И продолжает делать это потом, охраняя мой сон. То, как обещает делать это много-много ночей подряд. До тех пор, пока смерть не разлучит нас. А разлучить нас действительно сможет только она. Людям это не под силу.