любимица твоих дьяволов

Мотор черной любимицы Трусовой огрызается, закатное солнце мерцает в зеркалах заднего вида. Анечка невольно вздрагивает и морщится, когда слышит этот противный звук. Рыжие локоны наливаются оттенками вечера, а загорелые ладони снимают с головы шлем, позволяя улыбке появиться на лице при виде знакомого лица. — Когда я соглашалась поехать с тобой, то я не имела в виду на этом, — делая акцент на последнем слове, Щербакова бросает недовольный взгляд в сторону мотоцикла. — Анна Станиславовна, неужели вы боитесь? — ухмыляясь, да поддевая Щербакову, произнесла Трусова. И, конечно, это произвело ожидаемый эффект: Аня нахмурилась, будто о чем-то размышляя, а через несколько секунд уверенно подошла к Трусовой, принимая из её рук запасной шлем. Кстати, такой же ярко-красный, как у обладательницы рыжих локонов. Аня осторожно обвила талию Трусовой тонкими руками, а Саша молилась всему, что есть на белом свете, лишь бы та не заметила, каким тяжелым и горячим стало дыхание из-за простого непримечательного прикосновения. Черт, Трусова, еще сглотни от этого. — Ты можешь прижаться ко мне сильнее, я не рассыплюсь, — хрипло прошептала Саша, не убирая с лица плутовскую ухмылочку. — Всё-таки я люблю быструю езду и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Аня хмыкнула. — Будто бы тебе есть дело до меня, Трусова, — но все же сильнее прижалась к крепкому телу. Саша молчала некоторое время, Ане уже показалось, что она не ответит, но тихий и в то же время решительный голос касался её, будто она шептала ей на ухо самые сокровенные и желанные слова: — Если бы мне не было до тебя дела, то я бы не вздрагивала каждый раз, когда ты меня касаешься. И Аня, наверное, впервые в жизни не нашла что ответить. *** Они останавливаются возле небольшого заведения за городом: уютное кафе, маленькие беседки, в которых сидят, к удивлению Щербаковой, множество людей; все смеются, пьют алкогольные напитки в изящных бокалах и не сводят друг с друга влюбленно-опьяненного взгляда. Рядом — речушка, пропитанная отражением вечерней синевы неба, к которой уже начинают спускаться люди, держа в руках фонарики, попутно даря нежные поцелуи и радостный смех своим спутникам. Пахнет свежестью, романтикой и цветами. В этом месте хочется любить. И от этого Аня странно косится на Сашу, сладостно оглядывающую Щербакову с ног до головы. — Что? — она осматривает себя на наличие недостатков, от чего Трусова прыскает. — Ничего. Саша подходит ближе, а Анечка даже замирает: не понимает, что с ней происходит, но от чего-то хочется застыть и ощутить горячие касания Трусовой на своем теле вместе с жарким дыханием, обжигающим мрамор кожи. Она протягивает ладонь, а Щербакова, вроде как, даже слегка жмурится. Что совсем на неё не похоже. — Тише, лань, — шепчет хрипло Саша, подавляя смешок. — У тебя просто травинка в волосах застряла. И в доказательство сказанному покрутила короткий зеленый стебелек. Аня выдохнула. От облегчения ли? — Стой, как ты меня назвала? — и нахмурилась. — Лань? — Ага, — хмыкнула Сашу, делая шаг в другую сторону, подзывая девушку идти за собой. — Ты бы видела свои глаза. Лань настоящая. В кафе красиво, уютно, даже статно. Пахнет выпечкой, розами и дорогими духами: Аня принюхивается. Приятно. На языке отдает сладким, будто пирожное с начинкой раскусываешь. — Я помню нашу первую встречу, — лукаво подмигнула Саша Ане, на что та вопросительно повела бровью. — Ты чуть не сожрала меня, когда я оплатила тебе напиток. Анечка хмыкнула, заглядывая в меню. — Ты бы могла и заказать, — глаза стрельнули поверх расписанного меню. — Ты же все-таки теперь знаешь обо мне все: мои предпочтения, хобби, любимые цветы, блюдо. Интересно, там написано было в каких позах я трахаться предпочитаю? Саша шикнула на неё, так как последнее слово, сказанное слишком громко, привлекло достаточно внимания со стороны посетителей. Даже зеваки оживились от услышанного, навостряя уши. — Книжку прочитала, пересказывает, — ухмыльнулась рыжая пожилому мужчине, опустившему на нос очки. — А ты говори тише, — уже обращалась к Ане. Щербакова отложила список с горячим и сложила руки на груди, сканируя взглядом Трусову. — А то что? Боишься, что выгонят? Александра Трусова печется о своей репутации? Это с каких пор? — Моя репутация меня не волнует, — даже не отрывая взгляда от лицезрения блюд, ответила та. — А вот твоя — очень даже. Или ты хочешь, чтобы интернет-сайты пестрили заголовками: «Так ли идеальна Щербакова на самом деле?», а ниже видео, где ты говоришь мне о том, в каких позах любишь, чтобы тебя нагнули. И это было бы нормально для любого человека: все занимаются сексом; одни приходят в кино-залы, присаживаются на последние ряды, и, не дожидаясь начала фильма, неспешно опускают ладонь через чужие штаны, нащупывая тонкую и влажную бельевую ткань; следующие предпочитает примерочные, грубо прикрывая чужой рот ладонью для избежания громких стонов; другие комкают постельное белье, не сдерживая себя в жарких и ярких звуках, наслаждаясь мокрыми шлепками и ярко-алыми отметинами по всему телу. Это н о р м а л ь н о. Но только не для Анны Щербаковой. Анечка, чей идеальный образ, деловые партнеры, сделки, огромные суммы денег — это репутация, которая была наработана годами. Она не может просто взять все и просрать. — Хотя знаешь, — плутовски облизнулась Саша, откладывая в сторону меню и подзывая официанта с другой стороны зала. — В том досье ни черта не было написано про твою личную жизнь, — тихо-тихо, будто флиртуя. — Может, ты девственница? И Щербакова поперхнулась водой, стакан с которой поднесла к губам несколько секунд назад. — Это уже не твое дело. — А что, у меня еще не было девственниц, — ухмыльнулась та. — Никогда не знаешь, чем заканчиваются свидания. — Во-первых, это тебя не касается. А во-вторых… — Добрый вечер, что будете заказывать? — перебивая Щербакову, в разговор вмешался официант, натянув на лицо дежурную улыбку. Саша послала Ане воздушный поцелуй, пряча улыбку в открытом меню, а Щербакова громко и тяжело вздохнула: почему ей не сиделось дома в объятиях Камилы? Камила. Она бы нежно провела горячими губами по её ключице, обжигая кожу своим жарким дыханием. Они бы сладостно утопали в касаниях друг друга, ловили бы рваные вздохи, прикосновения, признания. Аня бы чувствовала, что любовь — это забота, нежность и непостижимые идеалы. А сейчас Щербакова возвращается в реальность, где ужинает с Трусовой, которая откровенна и не стесняется в выражениях. Аня знает, что та её хочет: видит, как Саша томно на неё смотрит; как сглатывает и мнет салфетку; как лукаво флиртует, опуская голову немного набок; облизывает свои губы, смотря Ане в глаза, а потом — медленно опускает взгляд. И что разжигает в Щербаковой пожар: ей перестало быть это отвратно. Точнее, оно никогда не было таковым. Она любит, когда ей восхищаются. Когда её желают, вожделеют и делают все, чтобы оказаться рядом. Аня сейчас смотрит на Сашу, понимая, что две стороны расщепляют её на части: сердце, которое хочет, и мозг, который говорит, что это неправильно. Почему-то Аня прислушивается к зову сердца. И делает свой заказ. *** — И вот, — пригубляя уже дорогое красное полусладкое, пропела Щербакова. — У моей семьи много собак, есть кошка, которую зовут Мафия. Из-за любви к животным я, собственно, и посещаю каждую неделю различные питомники, приюты. Приезжаю туда, где может понадобиться моя помощь. И я могу быть уверена, что спасу чью-то жизнь. Как от глинтвейна они перешли к полусладкому, никто не понимал. Аня сначала противилась, так как Трусова должна в целости и сохранности доставить её домой, но та убедила, что вызовет такси. И разлила по звонким стаканам красную тягучую жидкость. — Ань, — прошептала Трусова, чувствуя, как щеки жарко покалывает. Конечно, от алкоголя. — М? — Аня накручивала на вилку остатки пасты, выглядя при этом слишком сосредоточенной, что не могло почему-то не заставить губы Саши дрогнуть в улыбке. С чего-то всё, что делала Щербакова вызывало улыбку. Даже то, когда она посылала её куда-подальше: щеки обдавало жаром, а губ коснулась слишком уж яркая ухмылка. — Забыла сказать, что ты потрясающе выглядишь, — и вилка замерла, как и обладательница цветочных духов и карамельного аромата, исходящий от темно-ореховых завитых локонов. Аня, если честно, была одета как типичный офисный работник, обожающий костюмы и выглаженные рубашки: черные прямые брюки, туфли на высокой шпильке, темная блуза, но Трусова от одного взгляда на неё задыхаться готова начать. И так по-дурацки улыбалась, когда Щербакова вышла из офиса и увидела её в поле зрения. Она сначала, конечно, остановилась, цокнула, и, кажется, намеревалась уйти в другую сторону, но все же подошла к ней. А млеющая реакция на лице Саши до сих пор светила ярче, чем солнце. — Выгляжу как обычно, — Аня пожала плечами, а сердце билось так, словно готово было прорвать грудную клетку. — Лучше расскажи о себе. Что-то личное, что почти никто не знает. Даже Камила. Саша ухмыльнулась. Какая чертовка. — Я работать начала лет с четырнадцати, — начала Трусова, разливая по стаканам остатки алкоголя. — Денег в семье не было, а у меня братья, родители. Я старшая из детей, так что все оказалось на моих плечах. Сначала раздавала листовки, потом официанткой работала долгое время, потом до управляющей доросла. Через несколько лет купила чёртову халупу, а не заведение. Столько криков, истерик, слез было пролито. Столько разбитой посуды было, когда ни черта ничего не получилось. Я в таком минусе была, что пиздец, Ань. И что-то внутри Ани неприятно кольнуло. Догадка. — И Алена пережила с тобой этот период? Саша молчала некоторое время. Достаточно долго. Аня уже потянулась к стакану, когда увидела слабый кивок с противоположной стороны. — Вы любили друг друга, я знаю, — прошептала та. И Саша посмотрела на неё. Щербакова только сейчас отметила, какие красивые у неё глаза: в её взгляде нет такой яркости зелени, как у Косторной, но они настолько волшебно-холодные, такие притягательные, что ты не можешь оторваться от их лицезрения. — Любили, — кивнула Саша. — Даже очень. Но спустя какое-то время понимаешь, что человек, который перед тобой — слишком идеализирован. И когда завеса обожания спадает, то начинаешь видеть его пороки, которые не нравятся, и неожиданно хочется изменить это в человеке, а менять-то некого, понимаешь? Ты всегда была такой, а тебя настойчиво хотят поменять, сделать другого. Сделать не тебя. Спасают от чего-то, а ты сам не понимаешь от чего. Саше захотелось курить: высечь из зажигалки искры и выпустит сигаретный дым в небо. Но не может. Саше надо будет уйти, чтобы сделать желаемое. Но Аня не любит запах сигарет. И Саша не хочет её упускать из виду. Не желает уходить от неё надолго. Трусова прикрывает глаза, выдыхая. И чуть было не дергает ладонью от неожиданности, когда Аня осторожно касается пальцами её ладони, лежащей на гладком столе. Щербакова слабо улыбается, понимающе; и смотрит на Сашу, наклонив голову чуть набок — повторяя жест самой Трусовой, что не может оставить её равнодушной. Впрочем, эти уловки ни к чему — Саша и без этого с неё глаз не сводит, лаская взглядом, да мечтая оказаться ближе. — Понимаешь, что у нас ничего не выйдет? — нарушает интимную тишину Аня, глупо ведя тонким пальчиком по раскрытой ладони Трусовой. Саше завыть от досады хочется. — Не понимаю, — и ловит на себе чужой темный взгляд. — Я вижу, что тебя ко мне тянет. Ощущаю, как ты дрожишь, когда я близко с тобой. Как ты хочешь, чтобы я до тебя дотронулась. Аня нерешительно проводит свободной ладонью по собственному лицу, будто хочет сбросить с себя все напряжение. — Да, так и есть, — и сердце Трусовой словно перестает биться. — Но ты забываешься: мне нравится Камила. Я с ней. И буду продолжать быть с ней. А то, что я чувствую к тебе можно описать одним словом. Похоть. И Саше как-то пиздецки больно. Никогда такого не испытывала: чувство, когда душа в щепки разрушается. И выть хочется, и плакать, и разрушить все в этом заведении до основания. — Вставай, лань, — грустно улыбнулась Трусова, поднимаясь со своего места и протягивая ей ладонь. — Пора запускать фонарики. *** Аня по-глупому, но счастливо улыбается, наблюдая за романтичными парочками, которые пропитаны счастьем, смехом и поцелуями. Атмосфера этого места пропитана черно-белыми фильмами с пленок, распахнутыми ночью окнами и простынями цветами лавандовых полей Прованса. Саша в это время что-то усердно выводит черной ручкой на небольшом куске бумаги, аккуратно складывает, засовывая в фонарик, и протягивает Ане под её заинтересованный взгляд. — Что ты там написала? — Щербаковой жуть как хочется узнать, но протягивать ладонь внутрь и доставать она точно не собирается; это может предназначаться не ей. — Возможно когда-нибудь я тебе расскажу, если все получится, — грустно улыбнулась Саша, переводя взгляд с девушки на небо. — Давай, запускай. И Щербакова, не медля ни секунды, сделала так, как просила Трусова. А потом нежно потянула за собой, соединив ладони вместе. — Смотри, какое небо красивое, — очарованно смотрела Аня, будто бы собираясь рассмотреть каждую звезду. — Да, — ответила Саша, смотря на профиль Щербаковой, — волшебное. Только вот для Трусовой звезды были совсем не на небе. В это мгновение одинокий фонарик неспешно догонял другие, а время заставляло дотлевать пропитанную болезненными чувствами крохотную записку, выведенную размашистым почерком: «Когда-нибудь мы будем вместе, Анна Щербакова».