За пределами надежды

Когда Какаши вдел ноги в новые кеды и уже сделал первые шаги по коридору к входной двери, он мельком подумал, что стоило бы сначала обсудить случившееся с Обито. Правда эта мысль надолго не задержалась. Хватало того, что с прошлого вечера с ним и так творилось неумолимо неконтролируемое, непонятное и рушило все представления о том, как оно вообще должно быть. «Что это блядь вообще такое было?!». Объект для обвинения нашёлся сразу. Хотя долго злиться Какаши не мог, а впадал в тоскливое мытарство души. То, как объект всего нестабильного в жизни скрылся из физического и информационного пространства, наводило на мысль, что Обито сейчас сильно переживает. Ему всегда было свойственно не разделять с близкими сильные негативные эмоции. Однажды Какаши попытался положить ему руку на плечо в знак поддержки, от чего Обито окончательно рассвирепел и быстро ретировался.  Рин словно знала, что именно в этот раз у Какаши вдруг найдётся время и желание увидеться. Со всеми его очень правдоподобными отговорками про школу, учеников, подготовку к урокам Рин последний год не проявляла активности в попытках увидеться. В этот раз Какаши просто согласился, и сам назначил место и время.  В подъезде до рези в носу воняло средством от тараканов, от этого ожидание лифта доставляло кучу дополнительного дискомфорта. Двери, поколебавшись, звучно задребезжали. Наверное, стоило бы идти по лестнице. Какаши окончательно ощутил всю боль тараканьей жизни, когда вошёл в кабину. К первому этажу ему хотелось метаться по стенкам лифта и скрыться в шахте, просочившись в щель на потолке. Из подъезда Какаши вылетел уже без единой связной мысли под лучи безжалостного августовского солнца. Только в такси обнаружив, что, может и к лучшему, забыл дома пиджак. Дорога до парка в центре оказалась непредсказуемо долгой. Опущенные до самого основания окна ожидание не упрощали. Через них вместо воздуха салон заполнялся шумом, пылью и дополнительным жаром от ползущих рядом машин. Иногда кто-то истерично и протяжно сигналил. Сейчас, по иронии, Какаши был территориально ближе к дому Обито, чем к месту встречи с Рин. В этом было много от тараканьего отчаяния. Вот бежишь куда-то по своим делам, а потом всё равно сдохнешь на полпути.  Но если думать про пути, то до Обито сейчас не добраться никаким известным человечеству способом. Потому что Обито сам этого сейчас не хотел. «Если уж думать об отчаянии, то…» Что там происходило с Обито в периоды самоорганизованной изоляции, Какаши не знал. Обычно он, просто выжидал, когда друг оборвёт своё эмбарго на общение. В этот раз бездейственно ждать, когда это произойдёт, а главное, до чего Обито там додумается, всё равно не удастся. Разобраться в ситуации придётся. И Какаши кривился от одной только мысли о громкости подобных разбирательств.  Какаши  до основания был заполнен ощущениями. Ему было душно, жарко, в носу всё ещё стоял мерзкий запах отравы. На улице было слишком ярко, машины шуршали колёсами, казалось, скребя ими прямо по мозгу. Но на самом деле внутри Какаши была немота. Что-то взорвалось, образовав чёрную дыру, и отрезало прошлое от будущего одним ударом входной двери о косяк. Между прошлым и будущим, в понимании человеческого сознания, должно быть настоящее. А настоящее не наступило. Какаши словно попал в безвременной вакуум между секундами, нарушая все законы физики. Его затягивало в эту дыру. Ему чего-то очень хотелось, но чего именно Хатаке не знал. Но как и положено неосознаваемому, как бы сильно туда ни тянуло, что это за влекущая сила, Какаши понять не мог. Закрыть глаза на ощущение расползающегося вакуума не получалось. Он хотел отвернуться, если бы это было вообще возможно больше, чем на сто восемьдесят градусов, но эта штука ещё и пульсировала. С глухим «ту-дум» отбивала удар у сердца и оглушала на доли секунды. Какаши подозревал, что бездонная пропасть за спиной его внимания появилась уже много лет назад. А он предпочитал не замечать, глядя в направлении «от», конечно, иногда бросая на неё взгляд. От увиденного перехватывало дыхание, словно оказываешься на полстопы до падения. Но тогда Какаши отлично выстраивал стену при помощи контроля. На самом деле они с Обито были близки. У Какаши не было никого ближе. Но это понимание с годами все труднее и труднее удерживать. Ощущения контроля становилось всё меньше, а страха всё больше. Оттого не смотреть не получалось. Когда удалось наконец добраться до места встречи, страх с большей частью эмоций затянуло в чёрную дыру. Ничего не оставалось, кроме отчаяния.  Отчаяние, оттого что, возможно, он никогда не поймет, что и как надо делать с этой пустотой внутри. Что никакой «друг» никогда не придёт его спасти из этой темноты. Из последних внутренних сил Какаши потянул на себя штурвал ещё хоть как-то контролируемого самолёта мыслей и стал набирать высоту в попытке самому не оказаться в пропасти. Какаши не хотел думать, нужно одно –  отвлечься.  «А подумать стоит» – шептал ему внутренний голос благоразумия. «Нет, пусть один вечер, но никакого благоразумия и обдуманности». Одно можно было сказать наверняка, новые кеды не жмут, а значит прогулка уже удачная.  Знакомая маленькая девичья фигура мелькала между деревьев. Солнечная дымка, превращала этот образ в светлый мираж. Когда он увидел её впервые в таких же солнечных лучах, Какаши ещё не знал имени. Воздушная, словно эфир, – можно было потом не спрашивать, что в ней нашёл его друг. Лёгкая, волной развивающаяся юбка и свободная блузка только усиливали эффект. Кажется, одно дуновение, – и она растворится в солнечном блике. Может потому Обито так отчаянно крепко пытался её удержать.  После дружеских объятий – таких, какими люди обмениваются после долгого забвения в собственных жизнях, не будучи уверены, тот ли самый человек, что был при последней встрече, обнимает в ответ,  - Какаши шумно выдохнул и сощурился в улыбке. Без маски ему хотелось натянуть до переносицы ворот водолазки, слишком уж откровенно неловким и напряженным было его выражение лица. Рин улыбнулась в ответ. – Сколько лет. Отлично выглядишь. – Тоже не отстаешь.  Разговор, пока они шли по парку, скорее походил на формальный отчёт. Где, кто, что и немного почему и зачем. Рин иногда странно оглядывалась, словно заприметив кого-то краем глаза, и от этого воцарялась натянутая тишина, которую каждый заполнял улыбкой. Какаши знал, о чём бы они ни говорили, всё так или иначе приведёт к неизменному за последние несколько лет вопросу. В редкие встречи Рин всегда словно застывала на секунду, сжимала в маленькой ладони стакан кофе, перчатку или что ей там от ощущения неловкости попадалось под руку и тихо невзначай спрашивала: – А у Обито как дела? В ответ Какаши обычно пожимал плечами и описывал формальную сторону вопроса, при этом оставляя за скобками реальное положение дел: работает (загнал себя до чёрных кругов под глазами), делает шаги по карьерной лестнице (ненавидит, что ему навалили дополнительной ответственности), часто видится с друзьями (если они сами приходят к нему и трясут за ссутулившиеся от вечной тоски плечи). Какаши ненавидел эти ответы. Тот Обито, о котором он говорил, не имел ничего общего ни с тем пышущим жизнью другом в не по размеру свободных тёмно-синих футболках с оранжевыми рисунками, ни с этим – потерянной и озлобленной на саму жизнь и себя язвой. Какаши словно и не о нём говорил вовсе. Иногда хотелось рассказать подруге, как больно от собственного бессилия, когда теряешь человека в безжалостном круговороте его жизни, но в итоге предпочитал оставаться нейтральным рассказчиком. Обито походил последние годы на ту ведьму из сказки, которая варит смертельное зелье, активно мешая его длинной ложкой в котле, а потом зачем-то сам ныряет в этот котел и кричит «я таю!». Но Какаши этим не делился, чувствуя, что предаст этим доверие, правда не очень понятно кого. Они продолжали гулять, петляя по скверу. Сколько же здесь было нахожено в школьные и ранние институтские годы. Солнце пекло им то в бока, то в спины, а иногда заставляло идти почти не глядя, слепя глаза. «Хорошо светлые джинсы надел, а то запарился бы окончательно». Бегали дети, собака терзала резиновую пищащую игрушку, а в тупиках дорожек расположились уже хорошо подпитые компании студентов. Что они делали здесь в августе, неясно. Отмечать было нечего, кроме отчислений после летней сессии, не к пересдачам же они так готовились. Хотя Какаши понятия не имел, как это – не сдать сессии, и уж тем более как там люди готовятся к пересдачам. Ребята играли на гитарах и горланили какую-то песню СПЛИНа. Прислушиваясь к изуродованному ритму измученной гитары, Рин пожала плечами и, видимо, не узнала песню, а у Какаши ещё долго рефреном звучало  – «сколько лет пройдет, всё о том же гудеть проводам, всё того же ждать самолетам...». Всё оттого, что Какаши ещё надеялся, что выход есть и подспудно искал его.  Не то что бы в сквере не было свободных лавочек, но им просто стоило идти, ведь возможно это к чему-то да приведет.  – Ну а вообще, ты же знаешь Обито. Он же припадочный. – Какаши сам не ожидал от себя такого поворота. Видимо, голос разума сговорился ещё с каким-то из его голосов, чтобы хоть немного выразить отношение к произошедшему вчера. Стало неловко и страшно, что Рин поднимет на него огромные карие глаза и начнёт задавать уточняющие вопросы. Но девушка вдруг искренне рассмеялась, закрывая лицо руками. От её смеха натянутая до звона струна между ними лопнула. Наконец-то из формального равнодушия неловкости вдруг появились настоящие люди с их эмоциями. – Это точно! Ну после того случая в школе он стал органиком. – Рин продолжала смеяться. – Ну это уж тебе как врачу виднее. Я таких слов не знаю. Зато знаю его. – Какаши тоже засмеялся. Скорее не от самой шутки, ведь её по факту не прозвучало, а от радости, что можно говорить хоть немного открыто. После разговор пошёл непринужденно. Они вышли из парка и дошли до фудкорта с едой из разных точек мира. Какаши любил современную тенденцию давать вторую жизнь потерявшим свой функционал заводам, депо или особнякам, превращающимся с годами в заброшенные памятники архитектуры. Так было и с этим местом.  Ещё в школе они с Обито часто ходили на спортивную площадку в парке, огибая низкое одноэтажное здание начала века из характерно темно-красного кирпича, где на воротах забора висела табличка «берегись троллейбуса». Предела Учиховскому веселью не было каждый раз, когда он обращал на неё внимание своим невнимательным взглядом. Хватал Какаши за плечо и вопил: «Какаши! Берегись!». Видимо, в представлении Обито, тот самый «опасный» троллейбус, согнувшись и встав на задние колеса, караулил за углом и в любой момент мог наброситься на них с электрическим треском и искрами своих оторвавшихся от проводов рогов. Каждый раз, когда одноклассник позволял себе такой резкий физический контакт, Хатаке раздражался, оттого что понимал, как неправильно вздрагивает от этого прикосновения. Обито же очевидно «и слава Богу» не замечал проходившей по Какаши дрожи. И игнорировал словесно обозначенное очевидное раздражение друга. Он смеялся так искренне и весело, что на его скулах появлялся румянец, тёмные волосы падали на глаза, а сам Учиха то сгибался пополам, то запрокидывал голову и пятился. А ещё под футболкой с очередным кислотно-оранжевым рисунком с тканью соприкасалась кожа, неровно ходившей от сбившегося дыхания грудной клетки.  Какаши, в ушах которого так живо зазвучал захлёбывающийся смех, задумался, что всё-таки осталось что-то неизменным между двумя образами его друга. Даже гамма цветов в одежде изменилась за годы, но то, что Учиха всегда носил вещи больше на размер или два, так и оставалось константой. А ещё сам фактор Обито тоже был неизменным. Иногда Какаши так хотелось найти смешинки той неподдельной радости от пустяков в складках старого Обитовского шарфа или неглаженной футболки. Куда делся тот смех?  Они подошли к зданию бывшего трамвайного депо, теперь ставшим местом сбора самых хипстерских компаний, которые фоткались у входа со стрит-фудом или дымили вэйпы. Чудовищно много людей, но в здании предлагалась кухня разных, в том числе экзотических стран, так что весь этот разномастный народ можно было понять.   По обыкновению, Какаши оказался не голоден, а Рин не хотела долго ждать в очереди, потому они взяли по стакану чёрного а-ля итальянского кофе. В общении с каждым словом становилось всё теплее и комфортнее. Позволительнее. Маняще позволительно создавать личную атмосферу. Голос разума ещё несколько раз пытался ворваться в этот диалог, но у него ничего не выходило. Какаши так нравилось смотреть и видеть этот светло-карий взгляд, кажется, совсем неизменившееся с годами лицо и уголки губ, растягивающиеся в улыбку. «Чёрт с ним, с Обито». Если Какаши и давал себе или кому-то обещания, то после вчерашнего он категорически не хотел об этом помнить. Сейчас просто необходимо почувствовать стабильность и уверенность в происходящем. Осознать контроль над самим собой. Возможно, ещё недавно он бы не стал соглашаться на предложенную Рин встречу из некой гордости. Но теперь он говорил себе, что гордость – это брать то, что хочется.  «Чего же ты хочешь?» – тягуче спрашивало сердце. А когда сердце спрашивало – что ты ему ответишь? Хотелось ли ему когда-нибудь Рин? Обито своим рьяным соперничеством, словно подначивал, даже требовал задавать себе этот вопрос. Может, тогда Какаши отказывался знать, чего или кого хочет, но в те времена его гордость звучала так – не брать то, чего не хочется. Он знал, как друг любит её, пусть даже, возможно, чудовищной любовью, бесконечно невротизируясь от страха потерять. Обито смотрел на Рин так, словно хотел выпить до капли всё, что она сможет дать. Учиха никогда ни на кого так не смотрел, никого так не обнимал и никогда ни по кому так не страдал, как по ней, после их расставания. Какаши был свидетелем этой всепоглощающей тяги. Но ещё Какаши замечал, как Рин смущённо и иногда с неким восхищением смотрела на самого Какаши. Обито это понимал. Оттого у них происходили нелепые споры и разборки, которые никак не были связаны с девушкой, но случались точно после очередной встречи втроём. На самом деле каждый раз Какаши был рад послать друга к чертям собачьим после неуместных замечаний про новую футболку или слишком громкую музыку из наушников, ведь сам после таких встреч чувствовал себя идиотом, которому не светит подобных Обитовских эмоций. Всё, на что он надеялся, это не потерять в постоянно с хрустом ломающихся и болючих отношениях своего бывшего одноклассника. А в итоге он терял, а потом продолжал терять и после того, как Обито ушёл от Рин. Возможно, тот случай в школе изменил Обито, но куда больше он изменил Какаши, который знал только одно – что не сможет ещё раз пережить потерю.  Сегодня же в этой прогулке ему хотелось забыть и забыться. Просто идти рядом с симпатичной девушкой, обсуждать с ней нелепые вывески и не менее смешных людей под ними и выбросить невкусный горький кофе. Нет, он знал, что бы он ни говорил другим, – сердце спрашивало, а он отвечал, – что не хочет потерять Обито. Снова.  В тот момент, когда Рин споткнулась на ровном месте, а рука Какаши по инерции поддержала её за талию, всё действительно стало очевидно. Да, Рин влюблена. Да, Какаши – нет. Когда Какаши понял то, что не может потерять Обито окончательно в попытке вернуть хоть на сколько-нибудь привычный негласный способ их взаимодействия, чернота внутри вдруг замерла и словно перестала ныть в ожидании. В голове стало пусто и легко. Словно весь день ты маялся тупой, ноющей головной болью, а потом тебе дали обезболивающее, и оказалось, что на самом деле болел зуб. Сначала боль локализовалась в нём, а потом и вовсе прошла. Беда в том, что пока причина возникшего дискомфорта не будет удалена, боль обязательно появится снова. Но сейчас кажется, что всё хорошо. Не болит. Какаши облегчённо выдохнул и захотел спать. Веки резко отяжелели после бессонной ночи, проведённой в мытарствах по всей квартире, хоть ложись на ближайшую лавку. – Какаши, я хотела сказать… – Он даже и не заметил, что они стоят в объятиях, а правая рука Рин легла ему на грудь. От волны осознания, кажется, остановилось дыхание. Краями той чёрной дыры внутри, совершенно невыразимо словами, он ощутил на телесном уровне разницу этой близости с той, которая случилась с ним вчера. И в этот момент Какаши понял, что на самом деле дышит. Он чувствовал тёплый августовский воздух, жар от обожжённого на солнцепёке асфальта. Вчера в комнате дышать было сложно, а сейчас так легко и естественно. Вчера и сегодня на нём была рука друга.  «Ту-дум!»  Какаши повело. Глухой удар пульсации внутри отпечатался и зазвучал в каждой клетке.  – Рин. Не надо. Обито очень любил тебя, ты была дорога ему. Ты моя подруга, и я сделаю для тебя всё, что угодно. Но. Не надо. «Обито» – трёхслоговое, округлое из-за одинаковых первой и последней букв, имя. Оно осталось на кончике языка, когда он оттолкнулся от верхнего нёба, произнося «т». Это было… Правильно. Какаши смутно помнил, что в этом месте языком чувствуют сладость. Да, это было сладко. Что бы там ни думал его… Какаши внутренне остановился, не произнося слово «друг». Он уже понял, что это определение отзывается неприятным оглушением и пульсацией. Что бы ни думал Обито, с ним надо скорее поговорить.  От запястья, которое вчера сжимала чужая ладонь, по сосудам к сердцу пробежал жар. Неисчезающий, неоставляющий, заполняющий лёгкие, требующий движения, зовущий.  Отчаяние сделало шаг назад. Нет, оно не исчезало, но, затаившись, выжидало. Конечно, после рассказа об этой встрече, надежды на нормальное общение не будет. Скорее всего, для Какаши Обито будет потерян. Но сейчас почему-то казавшаяся такой очевидной потребность вернуть дружбу и не была так уж важна. Эта дыра была про другое. И, конечно, если не голос разума, то тело давно и безошибочно знало и говорило с ним - про что.  Рин стояла несколько секунд потупив взгляд и немного опустив голову. Какаши сделал шаг назад и убрал руки в карманы.  Мимо проходили люди, день клонился к вечеру. Солнечные лучи светили Рин в спину, путались в её каштановых волосах, образуя подрагивающий ореол. Ветка дерева, которая, по видимости, спасала Какаши от прямых лучей, покачнулась от налетевшего от проезжающего мимо грузовичка ветра. Солнце защипало глаза. Рин подняла на Какаши грустный взгляд. Какаши стоял напротив и щурился в тёплой улыбке, а по его расслабленной фигуре гуляли кружевные тени.