За пределами надежды

В этот раз Обито пришёл опять без предупреждения, просто позвонил во входную дверь, даже не попытавшись оповестить за пять минут звонком в домофон. В этом не было ничего странного, последние несколько месяцев Обито просто приходил. Без повода. Слонялся по квартире, пил кофе, валялся на диване и иногда начинал ныть. Повадился, не спрашивая удобно ли это, оставаться ночевать. Просто засыпал под звуки телевизора всё на том же диване в гостинной. Какаши с точки зрения пространства это совершенно не мешало. Квартира, в которой он остался жить один после смерти единственного родителя, была очевидно велика для одного человека. Помимо гостинной с диваном, в ней была отдельная спальня и ещё одна гостевая комната. Из-за наличия стационарного компьютера в последней хозяин квартиры использовал комнату как кабинет для работы. Так что спальных мест было предостаточно. А вот место для чтения в квартире было одно. В гостинной. Собственно, жить с кем-то ещё, кроме самого себя, после смерти отца Какаши не пришлось. Или не захотелось. Как тут разберёшь. Пожалуй, Обито был самым частым гостем в этом доме. А учитывая сколько он здесь последнее время проводил времени, то это нахождение Хатаке вполне мог называть «обитанием». Нет, не жизнью в общепринятом значении этого слова, – всё-таки вещей Учиховских в квартире не было – но «обитанием», тем максимальным временем, которое человек вообще может проводить вне своего постоянного дома. Хотя как не было вещей. Обито уже выделил себе пару «собственных» кружек из числа хозяйских и позволял себе выражения вроде: «опять всё не так»,«каждый раз одно и то же». «Нет, не захотел», – отвечал себе на вопрос про любое совместное проживание Какаши, пряча от греха подальше запасной комплект ключей. Какаши предполагал, что выбор Учихи пал именно на этот диван в гостинной потому, что с него можно было при помощи пульта бесконечно переключать каналы, чем доводить самого Какаши до немого бешенства. Тот периодически пытался выгнать Обито на кухню или в соседнюю комнату, но на свои предложения о собственном комфорте получал тонны дополнительного недовольного бурчания. Стулья на кухне, видите ли, с неудобными жесткими спинками, а комната для гостей… хотя про неё он ничего не говорил, а просто игнорировал сам факт её существования. Единственный возможный вывод, что Обито хочет находится в чьём-то присутствии, приводил Какаши к раздражённому смирению. При этом сам Учиха, видимо, считал, что его нахождения рядом не замечают. Вне зависимости от того, чем был занят Хатаке и на сколько сконцентрирован на деле, Обито начинал говорить не терпящими вопросов и уточнений фразами, не обращаясь даже к возможному воображаемому собеседнику. Первое время Какаши следовал за ним в попытке поддержать хоть какое-то подобие диалога, но вскоре, поняв, что в подобные посещения ничего, кроме междометий и ёмких матерных слов, от него не добиться, оставил попытки и просто возвращался к делам, которые и так планировал сделать. Какаши закатил глаза. В этот раз он планировал посидеть дома и почитать. Обито совершал стандартный рейд по квартире: прошмыгнуть в кухню, налить кофе, застыть перед окном. Иногда он тупил в чашку с видом, словно решает проблему мирового масштаба, каждый раз требовал от Какаши «что-нибудь домашнее на ноги» и в возмущении, что в квартире жарко, скидывал с себя безразмерную толстовку и в мятой футболке заваливался на диван. Какаши опустился в свое любимое тёмно-зелёное кресло. Тело благодарно выдохнуло и расслабилось, когда ему дали немного сползти по спинке и вытянуть вперёд ноги. Вокруг кресла возвышались стопки книг. Даже в этих стопках царил очевидный порядок. Одна из них с художественной литературой, которая обновлялась после полного прочтения оной от вершины до самого основания, другая с учебниками для подготовки к работе. Остальные были собраны по разным, иногда сиюминутным мотивам, но мотивы всегда были конкретными. Чёткость мысли давала возможность Какаши ощущать контроль над происходящим. За спинкой кресла на всю длину стены тянулся книжный шкаф с прозрачными дверцами сверху. За ними тоже не было ничего, кроме аккуратно расставленных по авторам и распределённых по алфавиту книг. На одной из нижних полок, невидимых чужому глазу из-за сплошных деревянных створок, скрывалась серия «специфической литературы», как её сам для себя называл Какаши. Иногда он доставал одну из книг в яркой кислотной обложке, но на этом дело не останавливалось. Он, не в силах остановится, перечитывал всю серию от корки до корки. Потому прятал их на нижней крайней полке, перекрываемой не только дверцами, но и креслом, в первую очередь от самого себя. Если бы это ещё от чего-то спасало, конечно, было бы здорово. На самом деле Какаши вчера опять не сдержался и, стоя у отодвинутого рывком кресла, так и застыл у шкафа с открытой книжкой. Сколько он так простоял, сказать было сложно, но как только очнулся, уже было пора ложиться спать. Вернее нужно было лечь спать уже давно. Оттого он положил книгу на тумбу рядом с ближайшим спальным местом, на котором и вырубился. Подобное плохо влияло на работу. В школе от недосыпа Какаши становился недостаточно внимательным и упускал тот момент, когда ещё можно остановить Наруто в саботаже урока. Так что сегодня он решил отвлечься от рутины жизни школьного учителя, погрузившись в чудовищно прекрасный мир Геймана. Ну хотя бы сегодня, а потом будут выходные, и можно продолжить свой «специфический» запой. Страницы были шершавыми, и текст вместе с характерным книжным запахом моментально переносил его в совершенно другую реальность с богами, так похожими на людей. Он не видел, как Обито вошёл в комнату с чашкой в руках, из которой шёл ароматный пар, поставил её на подлокотник дивана и потянувшись стянул с себя толстовку. За все время, проведённое в квартире друга, Обито не нашёл места, куда было бы можно аккуратно положить одежду (сказать прямо, он даже не пытался), потому зашвырнул толстовку так, что она повисла на дальнем углу дивана. По его лицу пробежала ухмылка, когда взгляд наткнулся на ярко-оранжевую, немного волнами идущую обложку на придиванной тумбе. Из толщи страниц торчало несколько импровизированных закладок из сложенных в тонкие полоски конфетных обёрток. В метре от кресла, где сидел читающий, в какой-то момент зазвучали телевизор и душное нытьё. Через туман повествования книги донеслись рассуждения Учихи о том, как бы было здорово спать в матрице. Возможно, если бы Какаши посмотрел на друга, то отвлёкся бы от смысла сказанного. Он давно знал за собой, что невольно щурится в глупой улыбке от умиления, когда просто смотрит на «домашнего» Учиху. Обито обычно лежал на диване, скрестив вытянутые ноги, чесал живот, забравшись одной рукой под футболку, и хаотично шевелил пальцами ног в такт своим рассуждениям. У Какаши свело челюсти, но он стоически продолжал бежать глазами по строчкам. От этого в груди не переставала закручиваться спираль, которая с каждым новым пассажем все сильнее раскалялась. Это было больно, жгло и терзало. Зазвучал голос из динамиков телевизора: «...то надо сразу сказать. Нужно сразу сказать громко, иначе этот момент просто… Просто пройдёт.» Обито переключал каналы, продолжал рассеянно и несосредоточенно выбирать, под что сегодня вырубится. Даже не подозревая, видимо, что его слушают. Просто говорил. – Ты не виноват, Какаши, я просто урод. Я не могу защитить дорогое мне. Даже не могу сказать, что мне дорого. Урод. Вот это отношение. Обито никогда не был уродом. После того несчастного случая у него было много шрамов, но Какаши никогда бы и не обратил на это внимания. А если бы Какаши ещё тогда смог остановить друга, то и шрамов бы не было. Но это всё мелочь по сравнению с тем, какую боль приносило такое Учиховское отношение к самому себе. Какаши думал, что потерял тогда его у того пруда, но оказалось, что терять человека можно не только с точки зрения биологической жизни. Какаши вечно будет плохим другом, он знал это и винил себя, но терпеть больше сил не было. Первая попавшаяся под руку книга (повезло, что она была в мягком переплете) из стопки слева прилетела Обито по голове. Повисло долгожданное молчание. Учиха ошалел и просто уставился на противника, широко распахнув глаза. Какаши смотрел на него исподлобья, чуть опустив оставшуюся в другой руке книгу так, что кроме очень многозначительного взгляда, Обито не мог увидеть лицо нападавшего. – Терять людей можно не только в привычном понимании. Со всем, что происходит в твоей жизни, я потерял тебя. Какаши действительно позволил себе сказать то, что болело уже несколько лет, но эти ставшие уже невыносимыми стенания друга про его жизнь изрядно били по тому самому больному. Какаши не узнавал его, с каждым днем тот становился более погруженным в отрицание собственного прошлого и выборов, которые он в нём делал. Всё то солнце, которое горело в Учихе, всю ту жизнь, которую его знал Какаши, уже не то, что затянуло тучами, а казалось, вот-вот превратится в холодного карлика. Обито сморгнул и потер ушибленное место, рассмеялся и что-то пошутил. Взгляд, который тот так и не отводил стал отстранённым, грустным, а потом в нём промелькнула…Нежность? Благодарность? Что это? Какаши накрывало волнами гнева, оттого он опустил глаза обратно в книгу, хотя понимал, что на тексте теперь не сосредоточиться. Рука, державшая её, стала уставать и намеревалась совершить ещё одно метательное движение в сторону дивана. Всхлип диванных пружин, два приглушённых ковром удара шагов. Обито оказался рядом за доли секунды. Какаши не смотрел на него, но гнев сменился щекочущим под ребрами холодком ожидания. Дыхание Обито потяжелело, он практически сопел. Зверь, готовый к броску. Какаши мог и не поднимать глаз, чтобы знать, как чужое лицо бледнеет, до скрипа пальцы сжаты в кулаки, а сам Обито так крепко стоит на ногах, что при всём желании с места его не сдвинуть. Ничего не оставалось как быть готовым к удару. Всё тело камнем застыло от напряжения, ноги непроизвольно согнулись в коленях. Какаши шумно выдохнул, сглатывая забившееся на корне языка сердце. Когда Обито со всей силы вмазал Какаши по лицу после встречи выпускников, он не был готов. Зато теперь будет. И вдруг этот припадочный схватился за чужое запястье и с силой дёрнул на себя. Горячо. От места, куда легла ладонь мурашками по коже побежал жар. Книга, отбив все возможные поверхности, упала на пол. Какаши надменно, скривив губы в улыбке и вкладывая все залежи внутреннего металла, медленно исподлобья поднял взгляд. Его положение в кресле не давало этому движению Обито никаких преимуществ. Поза была дебильной. Один сидел в кресле, а второй просто отвёл его руку назад, нависая над ним. Лицо Обито приблизилось, и на секунду он замер опустив глаза. Только почему-то вместо побелевшего от злости, оно было раскрасневшимся. На шее слишком отчетливо пульсировал артерия. Тяжёлые звучные выдохи сменились на прерывистые. Словно на грудь рывками надавливали. Опять горячая волна. Нос и верхнюю губу защекотало от незримого прикосновения воздуха из чужих лёгких. В глазах поплыло от горчащего запаха кофе, а сердце тревожным набатом выбило неровную дробь в висках. «Нет! Что происходит?!» Раздался цокающий звук приоткрывшихся щелью губ. А потом он его поцеловал. Сухо, просто прижавшись губами к чужим губам. Обито выждал пару секунд. Какаши судорожно втянул воздух носом и содрогнулся всем телом. Тем неправильным движением, которое знал за собой от прикосновений друга. Но всё было не так, всё не должно было быть вообще. От неконтролируемости происходящего по внутренностям пополз леденящий страх. Пальцы на руках похолодели, а раскаленная спираль в груди зашипела и змеей скользнула вниз живота. Сердце затравленно билось в панике о прутья грудной клетки и ухало. «Обито, нет! Зачем?» Ещё секунда, и Какаши ответит, только непонятно чем. Горло словно отекло от задражавших в зобе льдинок отчаяния. Затуманенным, очумевшим взглядом Какаши успел поймать подрагивающие ресницы закрытых Учиховских глаз. И Обито не предоставил этой секунды. Он молча ушёл на кухню, а вернувшись с раздражением заметался в поисках толстовки. Воздух от напряжения в комнате начал густеть. Обито как-то даже для самого себя ужасно неловко и долго, путая горловину и рукав, барахтался в толстовке, которую обнаружил лежавшей на полу. Тени от света люстры стали чудовищно чёткими и тёмными. Какаши отвёл взгляд от замершей у дверного косяка фигуры, по её тени направил внимание в сторону уже совсем ночного окна. За ним был город со слишком яркими огнями. Из открытой форточки доносился шум дороги. Растрепанный и ещё больше раскрасневшийся Обито прикрыл ладонью шрамированную правую щеку и болезненно нахмурился. Какаши молчал и смотрел куда-то в сторону, не давая никакой возможности зацепиться за малейшую черту значимости произошедшего. Обито вдохнул ртом последний воздух в комнате. Нужно что-то сказать. Из форточки неожиданно донеслось громыхание от проезжающего самосвала. Геометрически дробя пространство, по стенам побежали полосы белого света. А потом... Момент прошёл. Обито мотнул головой и решительно вышел в коридор. Какаши не провожал. Он продолжал сидеть в тёмно-зелёном кресле, на обивке которого были изображены множество маленьких, как называл их Обито, сюрикенов. А из телевизора звучала песня Синатры. «Some day, when I'm awfully low, When the world is cold, I will feel a glow just thinking of you…» Жалобно и испуганно дважды скрипнула входная дверь и звучно щелкнула языком замка. Всё стало тихо, кроме глупого старого фильма. Какаши медленно пошевелил пальцами ног, выползая из оцепенения. В месте поцелуя кожа была словно не своя. Какаши закрыл глаза? и внутри зазвучало… «With each word your tenderness grows, Tearing my fears apart And that laugh that wrinkles your nose, Touches my foolish heart.» Какаши прислушался к строчкам внутренним слухом и зачем-то начал вспоминать.