За пределами надежды

If it wasn't the ocean Wasn't the breezes Wasn't the white sand There might be no need If I could sleep through the cool nights If I could breathe and eat right If I had worked all summer Maybe I wouldn't feel so humble Oh you, it's always you...

«Always You» Sophie Zelmani

Лето после окончания школы у почти пятнадцатилетнего Какаши, с одной стороны, утекало как вода сквозь пальцы, а с другой – было даже чересчур насыщено событиями и переживаниями. Время кривилось и заломами оставляло неисгладимые следы в памяти. Всё произошедшее в мае выпускного класса так и останется с ним на всю жизнь. Какаши понимал это и потому даже не сопротивлялся, когда Учиха, только выписанный из больницы, предложил поездку.  Поездка в Крым в конце августа казалась неплохой идеей, чтобы выпуск из школы ассоциировался с ещё кажущимся детским беззаботным бездельем, но уже начал формировать понимание грядущей самостоятельности. Хотя Какаши давно был самостоятельным и организованным. Выросший с постоянно пропадавшим на работе отцом, он давно научился организовывать приемлемый быт и планировать время. Но поездка вдвоём с Обито в другую страну всё-таки и у Какаши вызывала сомнение в собственных способностях в организации. Вместе со всем многочисленным семейством Обито, которых тот называл “кланом”, воззвал к разуму друга, в наличии которого у оного всё ещё не сомневался, по совершенно неведомым для самого Какаши причинам. В итоге Обито долго супился, хмурился и фырчал, но, недовольный, всё-таки дал согласие его величества на то, чтобы в поездке их сопровождал Мадара.  Мадара был «ещё тем Учихой», как его называл Обито. Действительно, кто, кого и куда в итоге сопровождал и тот ли для этого действия был подобран глагол, Какаши и сам был не уверен. Старшему Учихе было уже за непостижимо для подростков далекие пятьдесят, и вёл он себя соответственно дремучему деду из забытой эпохи. Вообще «безумный старик», как ещё чаще, чем по имени, называл его Обито, вовсе не был безумным. Скорее Обито рядом с ним становился похож на дикую тварь из дикого леса. Он становился ещё более шумным, часто огрызался, а иногда просто позволял себе отмахиваться от краткого язвительного замечания. Какаши отдавал этому не по-Учиховски спокойному человеку должное – тот на все подростковые выпады реагировал с грустной ухмылкой или вовсе не реагировал. А если хотел что-то донести до внука, то выжидал, когда тот, напоровшись несколько раз на «непреодолимые» трудности, сам придёт уточнить или задать вопрос, умерив своё самомнение. А потом для Какаши случился эпизод, который очень многое объяснил. Объяснил, почему друг постоянно стремился быть увиденным и услышанным, с болезненной навязчивостью, до глупости, до опасности для самой его жизни.  Частный дом, стоявший в двадцати минутах езды на машине от Севастополя, уже обволакивал ранний южный предзакатный час. Двум мальчишкам ничего не стоило спуститься по дороге, оставив Мадару дремать в кресле, похожем на трон, на веранде и прошагав около километра вдоль бесконечных виноградников, найти в высоких скалистых берегах спуск на пляж. Красный шар солнца в вечно меняющих цвет от нежно-розового до синюшно-фиолетового облаках стремительно тонул на казавшемся не таким уж и далеким горизонте. В волнах поблескивали, словно рассыпавшимся конфетти, отблески уходящего дня. Море тихо шелестело мелким гравием прибоя. Полоска пляжа была метров пять в ширину и резко обрывалась, утыкаясь с навзлёт уходящими отвесными склонами более высокого берега. Веками море вымывало мягкую породу, и от этого береговая линия была неровной, словно инопланетные силы бросили на неё огромные валуны разной формы. В инопланетное создание этого вида легко бы верилось, если бы кто-то из двоих не знал, что оставшиеся на пляже камни просто более твердой породы и раньше были замурованы в ту, мягкую, вымытую миллиардами встреч с водой, дождём и ветром. Какие-то из них, поплоще, одним своим концом нависали над водой, другие, поострее и повыше, можно спокойно использовать как маленькую смотровую вышку. Какаши расположился на одном из высоких, но плоских камней, лежавшем у самого края отвесной стены. С этой точки открывался обзор на всю ту же спокойную, словно матовую с блестками, бесконечную воду, большой, на самом деле парящий где-то в космосе, раскалённый шар звезды, кучки перьевых облаков и маячещего на фоне всего этого Обито. Его фигура напротив солнца потеряла детали, и остался только чёткий, затемненный силуэт. Учиха уже успел сбросить шлёпки и шагал вдоль берега так, что приходившая волна топила его ноги чуть ниже щиколотки, а отступая, оставляла время достать завязшие в камешках ноги до своего скорого возвращения. Десять шагов в одну сторону, резкий поворот на сто восемьдесят градусов и столько же шагов обратно.  Только сейчас Какаши обратил внимание, что у одного из хаотично валяющихся Обитовских шлепок, который вот-вот могло аккуратно присвоить себе море, лежал небольшой пакет. В пакете такого размера точно не могло поместиться полезное для пляжа, зачем тогда Обито его сюда тащил добрых пятнадцать минут?  Собственно, когда они уходили, Какаши принципиально не стал тратить время ни на какие пляжные сборы, чтобы продемонстрировать Обито, как можно вовремя выходить в назначенное время. Правда тот всё равно умудрился заставить друга ждать, когда, по мнению Хатаке, бесконечно долго, помогал не просившей помощи бабке снимать отвергающего любую помощь кота с дерева. На самом деле длилось всё это действо минут пять, но Обито успел получить от кота благодарность в виде нескольких царапин на руках. По пути к морю ребята, прижатые к обочине виноградниками с одной стороны дороги и перекопанным полем, уходившим к обрыву с другой, шли друг за другом. Какаши смотрел на спину Обито, а тот рассматривал свои ранения. – Не страшно, шрамы красят мужчин.  Какаши сразу понял, о чём на самом деле речь. После того случая, за всё время в больнице, да и после выписки, друг никак не показывал, что его волнуют полученные увечья. Какаши не хотел спрашивать сам, да и какая разница вообще, если в целом всё цело. Нос, глаза, рот на месте, и слава Богу. Асума, правда, на правах лучшего друга, без лишней скромности спросил, мол, не хочет ли Обито сделать пластику лица, на что Учиха предложил пересадить кожу с задницы Сарутоби. Возможно, этот дебильный юмор снимал какую-то часть напряжения, но Хатаке тогда был готов двинуть однокласснику по хребту. Теперь же Обито сам заговорил об этом.  – Человека красят поступки, Обито. – Стоило прикусить язык до того, как начать говорить. Обито уже смотрел на него из-за плеча лукавым взглядом. – Ну тогда мы с тобой оба обречены на вечное одиночество. Один творит херню, а второй… А второй – ты, Какаши.  Чтобы не свалиться раз и навсегда в ощущение собственной никчемности, Какаши уцепился взглядом за странный рисунок на фоне синей футболки идущего впереди. – Что за символ у тебя на спине? Вступил в секту долбоёбов-провокаторов?  – Да знать не знаю. Мадара футболку подарил. Она какая-то старая очень, но сохранилась неплохо. – Похоже на какой-то… ракетку для настольного тенниса или покемона.  «Или веер». Вышитая эмблема, разделённая на две неравные части тонкой смотрящий вниз обоими концами дугой, напоминала японский веер. Верхний полумесяц, смотрящий вниз был красным, а нижняя часть белой. – Предпочитаю думать, что это символ клана Учиха. – Обито опять бросил взгляд на Какаши и, согнув руку в локте, указал на эмблему большим пальцем. – А что, звучит прикольно. Вступай в наш клан! Узнаешь, почём фунт лиха. – Господи, только вот не это. – Да ладно тебе, строили бы будущее с одними и теми же идеологическими убеждениями. Обито весело захихикал, но потом резко выдохнул с печальным призвуком.  Замолчать стоило ещё с первого слова диалога, оттого Какаши рассудил, что лучше поздно, чем никогда, оставляя за Обито последнее слово. Дальше они шли до пляжа молча, иногда шарахаясь от пролетавших мимо машин.  Пусть Какаши и не помнил, что всё это время на запястье у теперь уже бывшего одноклассника висел пакет, но уточнять, первым заводя разговор, до сих пор не хотелось. Ветер перебирал, кажущиеся ещё более белыми волосы от лёгшего за последние дни тонкого, невесомого загара,  и солью щекотал нос. Ещё не остывший выщербленный камень был на удивление удобным, а маета на фоне прекратилась. Фигура замерла, устремив своё внимание к горизонту. Только солнечные зайчики от воды бегали по чужим рукам, соскальзывая с них и исчезали без следа.  Какаши сидел с закрытыми глаза и не мог решить, улечься на камень и задремать, вытягинув уже начавшие затекать ноги или остаться со всеми пусть и не самыми комфортными, ощущениями в теле, чтобы не спугнуть этот момент. Здесь и сейчас было спокойно и хорошо. Хотелось, чтобы так и продолжалось. Как вдруг момент упорхнул сам, когда рядом сел другой человек. За запахом соленой йодированной воды от сидящего рядом можно было уловить только тепло его тела. Словно Обито, как песок или камни, за день впитал всё солнце, а теперь делился им с пространством. – Знаешь, концентрация йода в морской воде прямо пропорционально зависит от концентрации в ней соли. – Знаю, что тебе стоит читать хоть что-то ещё, кроме учебников и справочников. Какаши резко открыл глаза от хлопка по груди. Обито ладонью прижал к ней тот самый пакет с неизвестным содержимым. – Еле достал. Говорят, отличная вещь, но рейтинг 18+. А я хоть и старше тебя, но не настолько. Обито любил бравировать тем, что старше Какаши на неполных два года. Видимо предполагая, что это дает его действиям и словам больше веса или ума.  Из пакета на одаренного смотрела книжка небольшого формата в мягкой ярко-оранжевой обложке. Название гласило «Приди, приди рай» под авторством человека с псевдонимом Джирайя. В качестве аннотации на обложке сзади Какаши обнаружил знак «стоянка запрещена» вместо синего на всё том же оранжевом фоне. Хотя, может, это был знак охотников за приведениями, только без призрака.  – Ну и о чём там? – Учитывая рейтинг, думаю о любви.  Какаши посмотрел на друга надменным взглядом, вкладывая в него как можно больше снисходительности. – Понятно. Порнуха. Обито, сидевший с согнутыми коленями, скрестив на них руки, опустил голову и улыбнулся.  – Думаю, тебе стоит шире смотреть на понятие любви, Какаши.  Обито Учиха. Со всей его прямолинейностью, которую часто путали с поверхностностью, он вдруг изрекал подобные многозначительные фразы с многоступенчатой глубиной. В такие моменты Какаши испытывал иррациональную неловкость, будто ему вдруг показали что-то до неприличия интимное. Весь объём прочитанной литературы сразу превращался в бесполезные словари, в которых не было и буквы из тех слов, которыми хотелось отвечать на подобное. Если бы только Учиха мог заметить как пальцы товарища до онемения сжали книгу! Какаши тянуло к сидящему рядом по всем правилам физики космоса, как метеор к огромной планете. И сколько же в груди разливалось тоски, что он слишком мал, чтобы, не сгорев в атмосфере, стать метеоритом, который смог бы соприкоснуться и хоть на время оставить след в мире Обито. – В любом случае я просто хотел сделать тебе подарок на окончание школы. Не хочешь – не читай.  «Сейчас. Да, сейчас.» Казалось, что Какаши тормозит о воздух, с трудом преодолевая трение, – он наклонялся к сидящему рядом. И ничего не замечающий Обито вскочил на ноги и в несколько шагов оказался на другом камне. Какаши так и застыл в неустойчивой позе, чуть не рухнув лицом на место, где секунду назад сидел Учиха.  Обито прошёл по огромному камню, тянувшемуся от самого края оранжево-жёлтой стены высокого берега до его другого конца, уходящего в море подобно пирсу. У Какаши неприятно защекотало внутри от пугающего предчувствия. Потому он последовал за другом, на ходу запихивая оранжевую книжку в поясную сумку. В этот раз, если Обито захочет сделать что-то безумное, он сможет его остановить. Надеялся, что сможет.    Обито смотрел на оставшуюся над горизонтом последнюю полоску солнца. Море плескалось в своем вечном движении, ветер совсем стих, а чайки улетели окликать людей на других пляжах. Картина со спины была похожа на матовую в бледно-розовых и мягких серо-голубых тонах фотографию. – Я хочу прыгнуть в море. – Здесь метра два высоты и какие-никакие волны. Я так понимаю, что ты решил вторую половину лица тоже разукрасить. – Какаши, если не рисковать, то жить не стоит. Всё, чего от меня ждут родственники, – Обито запнулся и раздраженно выдохнул, – клан. Всё, чего ждёт от меня клан, это соответствия. Я должен быть под стать их представлениям о человеке. Но в их понятие не всходит такое определение как выбирающий. Смешно, но я хочу сам выбирать свой путь ниндзя.  Какаши почему-то не стал уточнять про ниндзя. Это выражение было ему глубинно понятно. Обито повернулся к другу и сделал шаг навстречу.  – Мадара говорит, что сталкиваясь с жизнью, всё, что нам остаётся, – терять. Терять надежду. Но суть риска для меня в том, что, рискуя, можно находить. Рисковать можно, только если веришь. А если выбираешь сам и делаешь, пускай это очень не просто, то в будущем появляется надежда. Здесь и сейчас, Какаши! У нас нет ничего, кроме этого момента. И в каждом из них можно довериться себе и рискнуть. Обито резко выбросил руку вперёд, схватил друга за грудки и потянул на себя. Какаши подался от неожиданности вперёд, и столкновение случилось бы неминуемо, если бы Обито, продолжавший держать его за гавайку, не сделал два шага назад. Хатаке судорожно вцепился в державшую его руку и предупреждающе нахмурился, но продолжал молчать. – Твой отец  просто искал надежду. Пусть он не смог, но я восхищаюсь тем, как он пытался.  Болевой шок. Глаза Какаши распахнулись, зрачки вытеснили почти всю тёмно-серую радужку. В ушах зазвенело, звуки окружающего мира заглохли. Где-то под ребрами закололо и выдавило весь воздух из легких. Сердце заколошматилось сразу во всем теле, пульсируя в висках.   – Ты словно боишься всего после его смерти и того взрыва, который я устроил. Очнись! Пообещай мне, что никогда не перестанешь надеяться на лучшее и действовать. Но если сложно, то доверься мне. И Обито, ухватившись второй рукой за чужое запястье, срывая его со своей руки, сделал ещё один шаг назад. Всё завертелось, вторая рука рефлекторно отпустила державшую ворот и вцепилась в чужой бок. Удар. И всё утонуло. Какаши судорожно кашлянул и попытался поймать  воздух, вынырнув головой из-под воды. Солёный вкус во рту, волосы налипли на лоб и глаза. Попытка вытереть их рукой особо не помогла. Соль в носу, на ресницах щиплет и покалывает. Первое, что Какаши смог разобрать – весёлый смех друга. Обито подплыл вплотную и опять ухватился одной рукой за чужое плечо, а другую ладонь положил на поясницу, словно они готовились к танцу. Теплая вода, такая тёплая, что Какаши не чувствовал её, зато она поддерживала его, пока Обито делал всё, чтобы потопить. Какаши щурился, а Обито улыбался и болезненно гримасничал. Каждый задевал другого ногами в попытке удержаться на плаву. В крови не осталось ничего, кроме адреналина, пальцы подрагивали. Гавайская рубашка задралась, всплывая своей нижней частью, оголяя живот. И Какаши судорожно вздрогнул всем телом, когда развивающаяся волной ткань футболки Обито защекотала кожу. В попытке успокоить дыхание Какаши со стоном выдохнул.  Во внезапно сгустившихся сумерках вода на коже заостряла и прорисовывала черты мокрых лиц отблесками. Обито уткнулся лбом в лоб напротив и уставился своими блестящими, почти чёрными глазами в чужие глаза. – Обещай, что никогда не сдашься жить. И я пообещаю. Какаши изо всех сил, предварительно задрав подбородок повыше, свободной рукой надавил на плечо Обито, который открыл рот для следующей фразы. Они оба погрузились в воду. В отличие от Какаши, как и было задумано, Обито хорошо хлебнул воды и, пузыря воду на манер рыб, возмутился, наконец его отпустив.  На берегу стало прохладно. Одежда прилипла к телу, и хоть вечер был по-южному тёплым, ощущение было не из приятных. Идти до дома минут двадцать, а без солнца, даже если снять рубашку, можно неплохо застудиться в мокрых шортах. Обито прыгал то на одной, то на второй ноге, попеременно наклоняя в разные стороны голову, вытряхивая из ушей воду. Иногда тот заходился в кашле и плевался, видимо, в своем подводном возмущении нахлебавшись воды. Какаши сам до сих пор чувствовал соль всеми частями своего организма, которыми её можно чувствовать. Учиха, шипя, тыльной поверхностью кисти аккуратно смахивал воду с шрамированных щеки и лба. Сборы не заняли ровным счетом никакого времени, если только минуту для того, чтобы понять, в каком направлении двигаться, чтобы покинуть пляж по единственной тропинке промеж высоких берегов. Возвращаясь по тому же пути вдоль дороги, каждый не критично, но неприятно подмерз. Шли молча, только теперь Обито смотрел в спину Какаши. Или как понял Хатаке, обернувшись несколько раз за дорогу, что Учиха смотрел под ноги, и большую часть пути прижимал и потирал ладонью правую сторону лица. Шорты мокрые. Они, конечно, их выжали, на какое-то время стало лучше, но как назло, поднялся ветер. Так что помимо холода и соли, ребята принесли на себе домой ещё и кучу налипших на них пыли и песка.  Мадара сидел в летней открытой кухне, расположенной в другом конце небольшого придомового участка. Вечером резко налетел холодный ветер, и потому он накинул поверх майки хаори. Однако, это не сильно изменило ситуацию, и пришлось надеть носки и сменить шлёпки на мокасины. В стакане на большом дубовом столе от сангрии остались одни фрукты. Мадара подумал, что её остатки можно разогреть, тем самым спасаясь от внезапно налетевшей свежести. Забрав длинные чёрные волосы в низкий хвост, чтобы не подпалить их от газовой конфорки, он потянулся за кувшином. Скрипнула калитка. Дети в гробовом молчании вошли на участок. Один сразу метнулся в дом, одним движением швырнув на перила крыльца какую-то жёваную поломоечную тряпку, а второй, обхвавативший себя руками, остановился и кивнул, поздоровавшись. По телу белобрысого проходила неровными волнами дрожь, больше похожая на судорогу.  – Что это с вами там произошло?  Какаши вместо того, чтобы последовать за Обито, развернул рубашку и пошёл вешать её на верёвку, натянутую между вишнёвым и яблоневым дедеревьями. – В воду упали. В этот момент из дома вылетел Обито с полотенцем на голове и всё тех же шортах. Оказалось, что то, что Мадара изначально принял за тряпку, было футболкой, которую он подарил внучатому племяннику. Обито подобрал её с перил и активно встряхивал, крутил в жгут, а потом опять тряс. Эта вещь была куплена в Америке младшим братом Мадары во времена их молодости. Вскоре после поездки брат погиб в автокатастрофе. Старший Учиха забрал футболку себе, но хранить в шкафу на память не стал. Брат погиб, но хотя бы вещи дать вторую жизнь он мог. Трудно описать, как много для Мадары значил этот кусок ткани, потому он решил подарить его Обито на шестнадцатилетие, ведь тот так походил на его любимого брата и пока ещё точно влезал в неё. Положа руку на сердце, Обито был похож на Изуну и отношением к вещам. Тот износил бы её за несколько месяцев, но подобное отношение…  Мадара перевёл на него свой спокойный, испытывающий взгляд. Футболка была закинута на веревку около гавайки, предварительно попытавшись звонко хлестнуть Какаши по спине. Не без участия Обито, конечно. Хатаке, словно имевший глаза на затылке или просто слишком хорошо знавший противника, одним движением руки не глядя прервал нападение. Обито прилетело ногой по щиколотке. Тот начал шипеть и прыгать на одной ноге, при этом одной рукой закидывая футболку на веревку, а второй взяв в захват шею соперника.  Мадара смотрел на этих двоих, на их по-подростковому дебильное общение, как на взятом в захват проступают видимые глазу мурашки, и зрелище это вызывало невольную улыбку. Ту самую улыбку, которой улыбаешься, когда знаешь лучше этих дураков, что на самом деле прпроисходит. – Паршивцы! Что у вас произошло на пляже? И Обито, подойди-ка сюда.  Какаши вдруг резко схватился за поясную сумку и, на ходу снимая её, пошёл в дом.  Паршивец остался один и не спешил объясняться нормально. Обито плюхнулся на скамейку за столом напротив. – Да я решил утопиться, а Какаши меня спас. Ну или всё наоборот. – Что ж ты его сам не утопил? Пожалел? – Мадара говорил спокойно, почти безучастно, отчего складывалось впечатление, что Обито сам решил ему рассказать, почему сидит в мокрых шортах, – и вдруг ухмыльнулся. – Решил заморозить, чтобы он умирал долгой и мучительной смертью? Хотя, судя по всему, смерть будет долгой и мучительной не из-за болезни, а из-за тебя самого.  Обито нахмурился и скривился в полном непонимании, о чём вообще идёт речь.  – Да ну лето же! Мне вот жарко, например. Думаешь, Какаши замерз? – Думаю, что вы оба, учитывая, как похолодало сегодня, и что для Учихи ты поразительно слеп. – Я не ты.  На этот выпад Мадара снисходительно фыркнул. Обито заскрипел зубами, но, видимо, надеялся, что последнее слово останется за ним. – Ты не поедешь в Севастополь. – Чего?! Да я же помру! Ты, блин, реально старая смерть! Я не останусь сидеть в этой… – Обито сделал широкий круг руками, – пещере! – Я говорил тебе не мочить лицо и повреждённую руку обрабатывать. Мадара взял кувшин с сангрией и пошёл к плите. Обито со спины пытался прожечь дырку в его разноцветном одеянии. Язычки пламени один за другим заняли свои места по кругу. Как только над ковшиком с сангрией появился пар, Мадара снял его с огня и разлил напиток в две чашки. Обито продолжал сидеть в мокрых шортах и голым верхом, явно пытаясь назло Мадаре отморозить себе уши. Хотя, очевидно, уже продрог донельзя так, что не мог спокойно сидеть на одном месте и раскачивался взад-вперёд. – Доказывать свои жизненные позиции и убеждения будешь в другом месте. Переоденься и научись отвечать за свои поступки. Ты – Учиха, веди себя соответственно. Обито рванул с места, бешено сверкая глазами и злобно скалясь. От того чуть не сбил поднимающегося на веранду Какаши, который пытался как можно глубже погрузиться в свой байковый костюм. Пришедший, чудом избежав столкновения, сел за стол, положил рядом оранжевую книжку и погрузился по самую переносицу в свою кофту. Мадара подвинул к нему одну из чашек. – Пей. А то простудишься. Какаши кивнул и не доставая руки из карманов нагнулся над чашкой и отпил. В нос ударил терпкий винный вкус. Тёплая сангрия моментально обволокла всё внутри. К середине чашки щёки пекло, а в голове поплыл легкий приятный туман. В костюме стало даже жарковато. Мадара смотрел, как отогревшийся от несколько глотков мальчик достал одну руку из кармана и положил на скамейку. Мизинец лёг на холодную мокрую обложку. Сначала рука дёрнулась прочь от неприятного ощущения, но сразу опустилась обратно. Мизинец оказался на том же месте и еле заметно медленно погладил его. Мадара снова невольно улыбнулся. – Где достал книгу? Она так-то для более взрослой аудитории. – Подарили. - Ответ прозвучал из чашки, в которую Какаши дышал, уткнувшись носом.   Сегодня был чертовски необычный день. Мадара не помнил, когда последний раз так часто улыбался.  Обито вернулся на веранду переодевшимся, но все равно, конечно, не совсем по погоде. Удостаивать своим обществом долго никого не стал, а смерив Мадару взглядом, а затем зыркнув на Какаши, несколькими глотками избавил кружку от содержимого и, на секунду задержав свой взгляд на книге, унёсся в дом. – Хатаке, я смотрю, подарок промок. Советую посушить его на балконе сегодня ночью. Там навес, и если улетит со стола, то хоть не на землю.  Какаши поднял на Мадару поплывший и осоловевший взгляд. Скулы и щеки залил румянец, пришлось положить ладони на лицо, чтобы хоть как-то уменьшить жар. – Мааа... Точно. Спасибо. – И скажи своему другу, чтобы помог.  Какаши кивнул в кружку и Мадара уже решил, что тот так и уснёт, погрузившись в неё носом, как тот рывком схватил книгу и встал. «Ох уж эти дети, никакой выносливости. Так поплыть от кружки тёплого вина». Какаши нарочито твёрдо пошёл к дому. Мадара проследил за ним глазами и в понимании, что это за сегодня последний раз, ухмыльнулся. «Хаширама над ними бы посмеялся…» *** Щёки продолжало печь, а тело отказывалось точно выполнять движения, а главное, его всего па́рило изнутри. Какаши не раздумывая открыл дверь в комнату. По правую руку  что-то замерло. Какаши не обратил внимания на завёрнутого в кокон одеяла Обито на кровати справа от двери и проследовал к балконным дверям. В комнате горел какой-то местный, но достаточно яркий свет, потому Какаши пошарив и не найдя выключателя на самом балконе, решил, что для запланированного  достаточно освещения. Влажные страницы разделялись с трудом, но текст вроде не поплыл. Из комнаты доносилось шумное сопение. Перед тем как сесть в кресло около журнального столика, на котором и планировалось оставить книгу, Какаши мазнул взглядом по комнате. Обито высунул голову из-под одеяла. Лицо напряженное и раскрасневшееся до кончиков ушей. Заключив, что лучше и не трогать, Какаши осел в кресло. Всё казалось таким мягким, ткань кресла приятно шершавой, а страницы, на которых точно «ну точно порно», совершенно неприлично влажными. Тёмную южную ночь освещала яркая низкая луна. Какаши, перелистывая страницы, рефлекторно побежал глазами по хаотично выдранным из контекста строчкам. Ему попадались имена, прикосновения, стоны, шёпот, губы, движения. Какаши закрыл глаза, и его захлестнуло солёной водой, щекоткой внизу живота от скользнувшей по нему ткани. Тёмный силуэт на морском берегу, тёплый камень, рука, сжимающая плечо, лёгкие толчки коленей под водой. – Блядь! Ты бесишь! Реально!  Какаши не стал открывать глаза, да он особо и не мог. Его кружило в этом южном воздухе с нотами хвои, трав и соли. – Какого ты без спроса заходишь в мою комнату? По звукам, доносившимся из комнаты, Обито говорил словно обо что-то спотыкаясь.  Голос проникал в тело, разливался и смешивался с теплом. Так неправильно, так правильно, так хотелось ещё. Какаши продолжал молчать. Ветер шелестел страницами. Ладонь легла на то место, где больше всего хотелось ещё. – Какаши. Какаши! Тело отвечало на желание и голос зовущего. «Ещё».  – Какого хрена ты мне не отвечаешь? Губы разомкнулись, влажный, горячий язык начал движение. – А ты попроси. – Чего?! – Голос Обито, неожиданно взвизгнув, оборвался.  Секунды паузы текли, как растопленный шоколад. Под пальцами пульсировало желание. «Ещё». – Это ты у меня сейчас просить будешь! За что мне это всё?! Ненавижу тебя! По телу пробежала волна. Последние слова утонули в ней. Ладонь прижалась сильнее, а тело подалось в неё. Какаши судорожно всхлипнул. Не случившееся за день покинуло тело и выплеснулось на кожу под кофтой. Всё. На него свалилось всё, что кружилось за закрытыми веками. Тепло. «Обито».  На заднем фоне опять повисла тишина. Какаши открыл глаза. Ветер продолжал сушить станицы, цикады стрекотали, не попадая в такт птичьим голосам. Так звучит правильная тишина. До самых кончиков волос разливалась расслабляющая нега. – Ты что, плачешь? И тут Какаши почувствовал дикое раздражение. Хотелось спать, а ещё… Да. Хотелось ещё. «Чёрт!» – Да пошёл ты на хер, Обито! Опять повисла тишина. А потом послышалось яростное шевеление. Обито глухо ударил пятками о пол и со всей дури шваркнул дверью, вылетая из комнаты.  Ветер стих, возвращалось привычное летнее тепло, цикады не смолкали, а воздух был наполнен йодом и солью. В груди что-то лопнуло и провалилось.