За пределами надежды

Какаши заставил себя встать с кресла на балконе и как можно скорее выйти из опустевшей комнаты. Но при всём желании просто открыть дверь в остальное пространство дома всё равно не получилось. Хотелось неловко умоляюще постучать, чтобы через эту дверь ему разрешили выйти из сложившейся ситуации. Чтобы с той стороны кто-то сказал, открывая её: «Да, теперь можешь вернуться в привычное, а всё, что сегодня произошло останется по ту сторону». Хотелось просить этого кого-то и не просить одновременно о прощении. В комнате смешивались лунный и электрический от прикроватной лампы свет, не давая упустить деталей. Какаши стоял у двери, положив на неё руку. Постель в хаотичном смятении: простыни сбиты и идут волнами, ком скинутого одеяла, половиной своей нависающий над полом, а во всём этом буйстве рядом с подушкой лежал кассетный плеер с идущими от него змейками проводов наушников. Видимо, Обито слушал как обычно перед сном «Модель для сборки». Знание было само собой разумеющимся, ведь приходя с утра в школу, Учиха первым делом пересказывал услышанное. И всегда это было что-то пугающее или даже мерзкое, то про неизвестный вирус, поразивший всю планету, то про погасшее солнце, а один раз про то, как кто-то сам себя ел. После он описывал свои приходившие из-за подобных историй кислотные сны. Больше всего запомнился тот, где Обито с группой каких-то отмороженных пытался спасти мир, погрузив всех в вечный сон. «Там был Мадара и ты. Мы знатно с тобой попиздились». После этого чудного рассказа прозвучала претензия, что это всё потому, что Какаши никогда не уважал и не поддерживал Обито с ремаркой «как и всегда». Хотя кассетники уже отживали своё, и на смену им пришли Mp3, плеер был действительно классный и выполнял ещё одну функцию – доведение Какаши до ненавидящего взгляда в сторону друга. На плеере была функция записи. Периодически Обито подлетал к Какаши со своим чудом техники, у которого горела красная лампочка записи, в попытке взять у него импровизированное интервью. – Здравствуйте! Что вы можете сказать о надменном бессердечном гении нашего класса Какаши Хатаке, который сегодня не смог защитить своих друзей от тройки по контрольной, ведь отсел за пустую парту и не реагировал на мольбы о помощи? – Обито, ты давно похоронен под камнями собственного долбоебизма. Я пытался, но тебя не спасти. – Дорогие слушатели, наше вещание прерывается по техническим причинам. Мое оборудование не сможет продолжить запись, ведь сейчас разобьётся о чьё-то лицо. Или вообще приставал с вопросами изначально не имевшими никакого смысла: – Какаши! Скажи мне «да!» – плеер оказывался прямо под носом сначала у интервьюера, а потом рывком у несчастного интервьюируемого. – Зачем? – Я использую твоё «да» позже, в своих целях! Тогда «да» в диалоге так и не прозвучало, зато Какаши раз десять с разной степенью угрозы в голосе произнёс «Обито». Однажды он пытался уговорить друга перестать заниматься этим дебильным истязательством, даже произносил слова, казалось, не имевшиеся до этого в его лексиконе, вроде «Я тебя умоляю, перестань» или «Что мне сделать, чтобы это прекратилось». Но Обито был неумолим и, похоже, после тех записанных просьб ещё больше полюбил свою игрушку. Гай, конечно, ему в этом способствовал, радостно отвечая в форме монолога на все Обитовские вопросы с готовностью и решимостью. Что, конечно, было странно, учитывая, что Гай на Обито внимания особо не обращал, а больше докапывался до Какаши, как это его «вечный соперник» смог быстро выучить материал и сдать контрольную на отлично. Раздражало это страшно. Особенно когда Учиха просто клал плеер между ними, делая вид, что ничего не записывает, и молча смотрел. В такие моменты Какаши продолжал делать то, что делал: есть, искать нужный учебник или читать, не собираясь подыгрывать этому безумию. Да, это доводило до белого каления. Потом Учихе пришла в голову бизнес-идея о том, что на таких записях можно делать большие деньги. – Выкладывать лучше конечно видео, но и просто звуки тоже сойдут. Особенно всяким скрытым извращенцам. Ты бы, Какаши, каждую запись слушал часами. Признайся, ты же тот самый скрытый извращенец. – Признаюсь. Собственный голос выдернул Какаши из созерцания ночной комнаты. Всё всплывшее от вида плеера, мелькало долями секунд яркими картинками блестящих Учиховских глаз, щекочущими нос приторными, сладкими нотами дезодоранта от резких движений чужих рук, невнятными окончаниями слов от выдоха в динамик. Стыдно, как же стыдно, но невозможно не признавать: каждая складка простыни, каждый изгиб одеяла, любой фактор присутствия тянули на себя, взывали к нежности. В неудачном скольжении по хло́пку ткани, сминающейся под пальцами и ладонями, когда они проходятся снизу вверх, так важно почувствовать биение, дыхание. «Обито...» Этого никогда не разделить, всецело оно останется здесь, в этой комнате, в этом южном воздухе, в этом отсутствии другого на этих мятых простынях. Чуть липкая, влажная часть кофты, отчетливо доказывавшая истинность прозвучавшего признания, соприкоснулась с кожей живота. Мерзко. По телу побежали гадливые мурашки. Ручка двери опустилась, и дверь открыла вид на тёмный холл. Спустившись на этаж ниже, Какаши добрался до санузла, которых в доме, в отличие от балкона, было несколько. Когда следы с кофты окончательно исчезли, а Какаши мокрой ладонью, нависая над раковиной, протирал низ живота и остальные части тела, которые хотелось остудить, у него вдруг выступили слезы. От всей противоречивости, парадоксальности и полноты пережитого опыта хотелось плакать захлебываясь. Захлебываясь этими слезами, одиночеством и всё ещё неловкими от алкоголя движениями. Но вместо этого он завалился в своей комнате на кровать. А потом моргнул, отчего неожиданно наступило утро. Обито сидел за столом на летней кухне. Погода была прекрасной, а Учиха ужасным. Глаз покраснел, как и все не до конца сформировавшиеся шрамы на правой щеке. Они давно бы зажили, если бы кто-то за ними нормально ухаживал, но Обито даже умудрился пару раз дополнительно травмироваться. По всей видимости видок соответствовал настроению. Какаши решил не связываться. Не хватало ещё раз послать друга и утром, если тот в своём взвинченном состоянии и гневливом настроении решит докопаться. Мадара продолжал категорически отказывать провинившемуся в поездке, и разборки с препирательствами по этому поводу не прекращались. – В жизни часто всё идёт не так, как задумано. Ты ещё скажешь мне спасибо за этот урок. – Но я хочу поехать! Вдруг из-за того что я не поеду, упущу что-то важное. Может меня там ждёт девушка моей мечты! Мадара только что налил себе кофе и скептически покосился в сторону своего любимого кресла и не прокомментировал выпад. – Нам ещё поступление твоё надо обсудить. Вон твой товарищ поступил в МГУ, а ты с грехом пополам выпускные сдал. Какаши действительно поступил в вуз, притом по олимпиаде ещё в начале мая. И только одному ему было известно, что на данный момент он ценил это только по той причине, что, если выпускные экзамены ещё как-то умудрился сдать, пока Обито лежал в больнице, ведь к ним не требовалось особой подготовки, то вот вступительные, после всего произошедшего в мае, были бы настоящим испытанием с невнятным результатом. Обито взвыл и уткнулся обратно в тарелку с яичницей. Он походил на ощетинившуюся мышь, которая в любой момент могла броситься на загнавшего её в угол хищника в борьбе за право на собственную жизнь. Сопротивление было героическим, но совершенно бессмысленным. Хищник расслабленно сидел в кресле чуть поодаль от стола, пил кофе и читал газету. – Обито, твои эмоции ложкой есть можно вместо завтрака. Успокойся. – Смотри не подавись. Мадара опять проигнорировал выпад, но складывалось ощущение, что он не то что не давился, а с удовольствием съел бы ещё. Завтрак прошёл в тяжелом молчании. Его действительно можно было черпать половником. Какаши иногда поглядывал на друга, но тот ел не только ртом, но и глазами, так что взглядов не замечал. Кажется, он не замечал даже того, что ест. Просто механически проглатывал содержимое тарелки и всем своим существом бился внутри себя за свои же свободы. Мадару же вне открытого возмущения вообще ничего не волновало. Можно было конечно и не бросать Обито, но в районе солнечного сплетения всё ещё дрожал ком из тоски и слез. Тянуло скрыться подальше от закрытой двери комнаты, которая парадоксально заключала в себе всё одиночество этого мира и жившее в ней единственное спасение от этого одиночества. Хотелось громко кричать, ну или хотя бы петь, растягивая каждую гласную каждого слова, чувствовать как от вибрации воздуха, вырывающегося из груди, становится переносимее, переживаемее. Пропустить через себя и отпустить. Какаши положил высушенную за ночь книгу в поясную сумку, проверил наличие гривен в кошельке, телефон запихнул в карман шорт и уже был готов покинуть участок, начиная одиночное путешествие в город, как на крыльце появился Обито. – Ты предатель. Ещё друг называется. – Ведёшь себя как пятилетний. Ответа Учиха не ожидал. Но почему-то не стал бороться за право оставить за собой последнее слово и вернулся обратно в дом. Судя по шлепкам босых ног о пол, он очевидно быстро и решительно улетел по лестнице в свою комнату. Договоренностей, когда Какаши должен вернуться, не было. Единственное, Мадара сообщил, что если тот не вернётся в течение суток, то, конечно, заявление он в милицию напишет, но сам поездку не продлит ради опознания. Какаши за время общения уже понял, что подобные угрозы не что иное, как «будь на связи, я не хочу волноваться». Потому просто кивнул и отправился в путь, щёлкнув затвором калитки. Какого-то конкретного плана по изучению города не было. Какаши решил просто погулять по непривычно резко уходящим вверх улицам, по тенистым зеленым дворам, походить по множеству уровневых лестниц и запечатлеть в памяти горячие камни домов и их подъездов, увитых плющом на несколько этажей. В пятнах солнца во дворах или нешироких улицах нежились кошки. Город был полон этими животными. Любви Какаши к ним не испытывал, но все они придавали грациозности и, в то же время, расслабленности городу великих сражений. На подходе к центральной набережной в одном из выкрашенных в нежно-жёлтый цвет домов с заостренными крышами на уровне подвального этажа он увидел музыкальный магазин. У входа на стенах криво приклеенные афиши гласили, что сегодня вечером на набережной будет концерт. У одной из афиш стояла девушка примерно Какашиного возраста и внимательно изучала её. Маленькая, хрупкая, в лёгкой юбке и фиолетовой майке. Какаши почему-то зацепился за неё взглядом, пока переходил дорогу. В её образе было что-то воздуздушное, словно повеяло свежестью, даже на этом безжалостном солнцепеке. Девушка достала мобильник из сумки, но он выскользнул из её маленьких ладоней и шваркнулся на землю. Как в глупых романтических комедиях, телефон отлетел как раз оказавшемуся рядом Какаши под ноги. Хатаке поднял его и протянул владелице. Она скользнула взглядом от руки с телефоном к его лицу и смущённо улыбнулась. Симпатичная. Фиолетовые тени на глазах, аккуратное миленькое личико. – Дякую. «Господи, как оно там» – Не за шо. Девушка рассмеялась. Правду говорят, что смех может звучать как перезвон колокольчиков. – Правильно говорить «нема за що». В любом случае, спасибо. – В любом случае, пожалуйста. Телефон исчез в сумочке, так и не выполнив своего предназначения или выполнив, но не то, для которого его изначально достали. Какаши получил ещё одну милую улыбку и остался стоять один на тротуаре. Девушка быстро перебежала улицу и скрылась за ближайшим поворотом. Спускаясь к двери магазина, Какаши рассудил, что своими действиями убивал сразу трёх зайцев. Во-первых, ну как можно не зайти и не купить себе аудиокассету, во-вторых, универсальный, полезный сувенир из этой кассеты выйдет на долгие годы, а в третьих, в отличие от Обито, проявившего чудеса внимательности вчера вечером, у Какаши не было для друга никакого подарка. Какаши снял кепку и окунулся в прохладу помещения. На фоне зазвучал голос Фриске с её выворачивающим наизнанку «Малинки, Малинки, такие вечеринки». Освещение в магазинчике было выключено, видимо, продавцу хватало солнца из высоко посаженных окон где-то у потолка, а лампы только бы усиливали ощущение жары, будто могли со светом перенести её сюда. Пришлось снять очки. Мир из оранжево-жёлтого превратился в обычный. Стоило подумать, что купить Обито в подарок. Выбор вроде очевидный, но оттого не так прост. Какаши точно знал музыкальные предпочтения Учихи, но не знал наверняка, какие альбомы у него есть. В раздумьях Какаши уставился на очки, которые продолжал держать в руках. Символ эмоционально обусловленной клептомании помогал вызвать образ друга, который шёл по правую руку в этих самых очках за несколько дней до главного безумия в его жизни и с пеной у рта рассказывал Асуме, как озолотил один музыкальный ларёк. В этих авиаторах с яркими стёклами Какаши запомнил его в тот день, когда одно из стёкол разлетелось вдребезги, и осколками нашпиговало лоб, щёки и правое веко. Хорошо Обито успел зажмуриться. После того как выглядящее недышащим тело положили на носилки, Какаши вцепился в покорёженные очки, валявшиеся на земле. Словно это обычное предусмотрительное действие могло дать шанс потом вернуть их владельцу. Это ли помогло в итоге Обито остаться живым, или просто взрыв был не таким уж сильным и не мог на самом деле нанести ничего, кроме увечий, Какаши не раздумывал, а просто оставил очки себе. Отнёс их в починку и редко, вдали от Обитовского ведома, носил их как память о том, что мог что-то сделать и в другой раз обязательно сделает. «Что же он там говорил?» В голове мелькали обрывки фраз про то, что Обито потратил все подаренные на день рождения деньги, присовокупив к ним накопленные с карманных, и «скупил вообще почти всё». Значит, придётся действовать интуитивно. Что ж, у Какаши была хорошая интуиция на, в действительности, не имевшие никакой важности вещи. Он двигался вдоль недлинных ступенчатых полочек с кассетами. Новый альбом Люмен«Дыши» Обито точно купить не успел, но треся головой и подпрыгивая «Думаешь – нет, говоришь – да» он всё равно ревел уже с полгода. Этот выбор был прост в отличии от того, который открылся перед Какаши теперь.«Ночные Снайперы» или «Би-2». Тут вообще не угадаешь. Обито не так давно проникся к «Ночным» и рассуждал в духе «Бабская группа, но блин, песни прикольные» и начинал подвывать – «это просто рубеж, я к нему готов. Я отрекаюсь от своих прошлых снов». Что ж, пусть получит самый «бабский» альбом – «SMS». Хотя конечно по сравнению с «Marilyn Manson» и «Linkin Park», с которыми их компанию познакомил Асума, оно так и было. В любом случае после подобных выражений про любимую группу было просто невозможно не подарить Обито альбом, на обложке которого изображена Арбенина. Для себя Какаши ничего не нашёл. Лишние деньги тратить не хотелось. Над любовью к пиратскому копированию Гай часто подшучивал и звал друга«Копирующий ниндзя Какаши”. При желании подарок Обито тоже можно будет перезаписать себе,«Наутилус» и так был собран в полном составе, а «Реверсивную хронику событий» Сплина Хатаке взял с собой в поездку. Время прошло незаметно, особенно после того как Какаши купил пиццу на вынос в«Челентано» и сел в каком-то зелёном тенистом сквере почитать. Книга оказалась захватывающей. Пусть и очень«ебливо романтизированной”, как постановил Хатаке. Странно было конечно читать написанное собственным опекуном, особенно такое, но надо было отдать Джираи должное. И в плане книги, и в плане опекунства. Тот, поняв, что мальчик достаточно самостоятельный, не стал подселять его к себе, а просто заходил в гости в редкие случаи, когда оказывался в городе. Джирая много путешествовал и работал, потому за Какаши следил и часто навещал его сын от первого брака. Книгу, скорее всего, Обито и добыл через него. Минато к своему отцу относился исключительно положительно, видимо в отличие от его жены Кушины, которая часто, принося с собой сумку домашней еды, повторяла Какаши, что деньги, женщины и азартные игры могут привести к чему угодно. Какаши может так и не оторвался бы от чтения, но быстро наступающие сумерки мешали видеть текст, да и на концерт на набережной хотелось сходить. Кусок пиццы вдруг оказался холодным, но от этого при такой жаре, только ещё более вкусным. Прятавшиеся от палящего солнца люди высыпали толпами на улицы, и смешение языков из обрывков фраз проходящих мимо погружало в ощущение неразборчивого, но успокаивающего, дающего отдохнуть сна. Центральная набережная у памятника погибшим кораблям тремя ярусами спускалась к воде. Здесь было ещё больше народа, чем на улицах, а на втором её ярусе в полукруглом расширении уже расположились музыканты, проверявшие звук и оборудование. Матовая, поблескивающая отражёнными в ней огнями вода забирала остатки тревоги и тоски. Казалось, что море бездонно, и все ненужные сейчас чувства, оставив несколько кругов от удара, камнями погружаются всё глубже и глубже. Хотелось гулять по водной колеблющейся глади до виднеющихся вдали огромных, берущих в кольцо бухту, пирсов. Может быть за ними лежит пространство, где нет правильного и неправильного, нужного и ненужного, где тоска смешается ещё с тысячей чувств, и можно будет зовуще и протяжно заорать «Ааа!», а потом простонать «О», «И» и ещё раз «О», и не чувствовать себя при этом полным идиотом. Музыканты начали здороваться с перетекающей по набережной толпой, объясняя, что исполнят песни разных групп. Первые песни для разогрева не входили в любимый репертуар Какаши, но создали весёлую, легкую атмосферу, и людей, остановившихся послушать и потанцевать, стало больше. Солист сделал паузу и предложил собравшимся пригласить дам на танец. Зазвучали первые прерывистые аккорды мелодии, которая сразу узналась. Какаши решил осмотреться по сторонам, всё-таки хотелось потанцевать и вообще хоть немного побыть не одному в этом вечере. Он сразу поймал карий взгляд. Она стояла буквально в паре шагов от него. Какаши вопросительно с улыбкой кивнул ей, протягивая руку. Девушка явно застеснялась, опустив глаза, на которых так и оставались фиолетовые тени, но потом протянула руку в ответ. Это было волнующе странно. Они танцевали молча, особо не смотря друг на друга, концентрируясь не на музыке или медленном круговом танце, а скорее на ощущении незнакомца в таком запредельно близком контакте.«Стрела» отзвучала быстро, и вот объятия разомкнуты, но ощущение чужой руки так и остаётся в ладони и на плече. Заиграла следующая песня, и вопрос Какаши утонул в ней, не добравшись до адресата. Девушка опять заулыбалась и показала рукой на стоявшую неподалеку трибуну с другой стороны от памятника погибшим кораблям. Какаши кивнул, и они устремились к ней, выбираясь из толпы. Они сидели рядом в середине трибуны. Разговор тёк незаметно, весело, звучал её смех, похожий на колокольчики, и всё это уносило море и замирало в черном небе полном низких августовских звезд. Их прозвучавшие имена, растопив, забрал этот вечер и остудил над водной гладью. Со стороны звучала музыка, и иногда они замолкали, слушая особенно нравящуюся кому-то из двоих песню. Иногда по спинам проходил бриз, уносящий в море прохладу с гор. «Вечный круговорот», – думал Какаши о явлениях природы, улавливая каждое движение каждой складки юбки и прядей волос сидящей рядом. Стройные ноги, заостренные колени, руки, заправляющие за ухо волосы, непослушно улетающие от потока воздуха, на ногах босоножки, а на щиколотке и мизинце под их тонкими ремешками – пластыри. Свет фонарей туманяще мягкий, как сам воздух, в котором многоголосье набережной мешалось с плеском волн. Ряды лакированных белых лавок почему-то совершенно пустой трибуны спускались к набережной. Всё смягчалось, заостренные углы тоски стачивались, когда он видел заинтересованный блеск глаз. Она много читала, и как и в музыке не придерживалась какого-то направления или жанра: Апдайк, Лондон, Чехов, Кинг, Толстой, Мураками. Она чуть старше, и этим летом поступила в медицинский вуз, собиралась переезжать из родного города под Киевом. Эмоционально – информационная буря, заключенная в этом хрупком девичьем теле, в этой стремящейся, ищущей душе. Из-за ветра с нотами кипариса и можжевельника никак не удавалось почувствовать запах её духов. А почувствовать невероятно хотелось. Всё так расслабленно, спокойно и при этом интригующе. Словно лёгкая, незатейливая игра, но со скрытыми, глубокими смыслами. Он рассказал ей о своём друге, которого оставил сегодня. Возможно, мысли и переживания звучали в его, не имевших к ним отношения, словах явно и искренне. Когда он говорил, она смотрела в небо, но слушала внимательно и оставила паузу после его рассказа, глубоко задумавшись о чём-то. А потом вздохнула и улыбнулась. – Как в песне: «Ты словно создана и мне дана, чтоб быть моей судьбой, но я не повернусь, оставлю за спиной…» – процитировала она. Всё было как в любовном романе, который сегодня захватил Какаши. Хотелось дотронуться, в этот драйв и круговорот книжных образов, нот голоса, невесомой красоты добавить вкусы и запахи. Узнать больше, узнать полнее, ощущать. На фоне зазвучала заключительная песня. Каждое слово закручивалось и наматывалось на катушку памяти: «Сколько лет пройдёт, всё о том же шуметь проводам, всё того же ждать самолетам». Разделяющие сантиметры пропали, когда Какаши пододвинулся ближе с вопросом, не замерзла ли она. Рин обернулась и подняла плечо, смотрела исподлобья весело, но немного испуганно своими огромными глазами, уголок губ удерживал тоненькую прядку волос. Какаши чувствовал прохладную кожу её плеча, а ещё разливающийся щекоткой новизны запах земляники. «Скоро рассвет, выхода нет!» Пальцы аккуратно, убирая, зацепили прядку и отвели её за чужое ухо. Какаши наклонился, ведомый запахами ягод. Секунда паузы – «И полетели!» – и он растворился в мягкости губ, кончик носа ощутил прохладную бархатную кожу. Поцелуй из невесомого превратился в открытый и трепетный, когда она дала возможность аккуратно скользнуть языком к её, горячему и влажному. Сладко – еле уловимо солоноватый вкус. Всё сконцентрировалось в их неловких, нежных движениях, завершая образ и этот вечер, подводя невидимую, необратимую черту под их жизнями до этой встречи. Встречи, лёгкость которой навсегда останется с ними, но в итоге будет звучать внутри у Какаши строкой: «Выхода - нет».