За пределами надежды

И есть ещё белые, белые дни

Всё, что я забыл – напомни

Белые горы и белый лед,

Голову мою наполни

Но всё, что мне нужно –

Миллиардом молний, молний –

Это несколько слов

Это так красиво, я в плену этих гроз.

И место для шага вперед

Lumen – Электричество

Кино – Место для шага вперед Кушина, наверное, будет недовольна, тем фактом, что Какаши никому не рассказал о своём возвращении. Тем более, сердце её разобьётся в крошку, если выяснится, что путь её «ребёнка», приведёт его по возвращении в первую очередь не в «отчий дом», а куда-то ещё. Выражение «отчий дом» каждый раз вызывало у Какаши отчуждённое раздражение. За много лет семья Намиказе, конечно, стала для него семьёй, но «отчий дом»... Дом семейной пары им не был, потому что в принципе таковым не являлся, зато было много неясной еле ощутимой, но вины, что он не может, при всей заботе и усилиях со стороны, его таким считать. Может, говори она как-то иначе, то не было бы вечного ощущения, что каждый раз, ещё до отъезда, Какаши приходил куда-то не туда. А в том доме, который по праву можно было так назвать, не было ни отца, ни чего-либо ещё, к чему бы хотелось возвращаться. Даже спустя много лет он не полюбил, не нашёл. И выражение про отцовский дом кололо тупым ножом слева между пятым и шестым рёбрами. Называть место раны сердцем, он перестал уже давно. В общем-то куда бы не вёл путь нинздя Какаши Хатаке, если не к дому Намиказе, Кушина всё равно понимающе расстроится, что в итоге будет равно непониманию. Да Какаши и сам не хотел понимать. Спроси его кто-то, почему он не сообщил ни одной живой душе – даже тем из них, кто несомненно ждал, хоть уже и не надеялся – о своем решении вернуться, он бы просто пожал плечами. Ещё улыбнулся, конечно, но ответа всё равно бы не прозвучало. Зато до переезда у него был один дом, которому никто из живущих в нём, не пытался дать душевно неловкого названия. Там много разговаривали на повышенных тонах, угрожали, смеялись и считали Хатаке чем-то само собой разумеющимся. Одним словом принимали. Именно поэтому и именно туда вёл его путь ниндзя. Вёл совершенно сам собой, а приближаясь, идущий чувствовал нетерпение и радость. Шаг, ещё десять, сколько их ещё? Остановиться и зайти в магазин, купить сигарет для хозяина дома. Плевать, что он может и курит уже что-то другое или вообще не курит. Долго слоняться вдоль полок в нерешительности – фрукты или конфеты, а в итоге – бутылка вина. Но с каждым решением и действием становиться всё ближе к моменту разоблачения. В крови адреналинрасходился по всему телу азартным предвкушением и щекотал под ложечкой. В каком виде ему откроют дверь? Хотелось непонимания, сменяющегося радостным удивлением. Ведь ему будут рады? Сомнение назойливой мухой жужжало где-то за ухом. Всё-таки два года прошло и, кроме того сообщения в вконтакте, ни одного слова… Ни одного слова уже два дня с того непредвиденного поцелуя. Не то что бы Учиха был последние годы сильно общительным, но всё-таки был. Не могли пройти даже три-четыре дня без того, чтобы на экране компьютера или телефона в самый неподходящий момент ни всплыло изображение странного японского веера. Если этого не происходило, то это значило только одно – Обито в который раз разбил телефон. Может и в этот раз он его разбил, при том об стену, но тут и думать долго не надо, дело всё равно не в этом. Он действовал однотипно, сталкиваясь с отвержением. Или с тем, что считал отвержением. Это чувство собственной неполноценности, подминающее под себя всё, запирало несчастного дома или убивало работой. Дожив до субботы, Какаши постановил, что сколько ни думай, но логическому объяснению случившееся не поддаётся. Видимо, правду говорят великие, и логика чувств всегда сильнее логики событий. Всё это до смешного напоминало одну любимую главу из второй книги Джираи. Автор в подобных ситуациях через героев советовал развивать умение разговаривать. Почему-то в книгах эта мысль была более изысканной, а реализация её – жизнеобразующей. Может и правда, пора просто прийти и поговорить. Знать бы только о чём. А лучше – что ему на этот разговор и предъявление ответят. Никакого катарсиса и изысканности Какаши в решении своём не чувствовал, а вот тревогу за то, что всё пойдет по жизнеобразующей пизде, – очень даже. Да, было достаточно жизненного опыта, чтобы осознавать – у него рядом с Учихой и у самого Учихи многое случалось и шло именно по ней. Каждый грёбаный раз, когда речь шла о чём-то жизнеобразующем. Какаши не спеша шёл от одной из центральных станций метро по бульвару. Всё-таки хорошо быть школьным учителем – два месяца отпуска, пусть и раз в году. С Обито в этом плане было просто. Приходи утром в выходной день – он жаворонок, что казалось бы не должно быть свойственно его неорганизованной натуре. Пусть утром он будет помятый восседать недвижимо в своём кресле на кухне с намертво вросшей в ладонь чашкой кофе, но так даже лучше для подобных бесед. Может хоть орать сразу не начнёт. По мелкому щебню в центре аллеи навстречу шли две девушки и кокетливо ему улыбались, то и дело переглядываясь. Жаркое даже с утра августовское солнце гуляло по их лицам кружевными тенями. Какаши расплылся в елейной улыбке, но останавливаться для знакомства не стал. Он помнил, как с удивлением отметил это культурное отличие по возвращении из Азии. Может, конечно, дело было не совсем в культуре, а в эффекте, который производила его внешность в далеких краях чёрных глаз, смугловатой кожи и иссиня-чёрных волос. Там ему открыто делали комплименты и смотрели заворожённо, сами подходили знакомиться. Культ белой кожи и светлых глаз уже тогда был настолько всеобъемлющ, что даже мужчины провожали его пепельную макушку долгими взглядами. В них читалась ревность – выбирай любая из женщин страны спутника по внешности – победитель очевиден. Даже естественное из-за особенностей климата и количества пыли ношение масок, к которому Какаши быстро привык, не спасало. Ведь под маской не скроешь цвета волос, кожи, да и серых глаз, не говоря уже о фигуре и росте выше среднего даже для европеоида. Здесь же он был, да, необычным, но не таким красивым с точки зрения брутальности. Даже тонкий, побелевший с годами шрам, тянувшийся от брови до середины щеки через веко левого глаза, не придавали нужного эффекта. То ли дело Асума или Гай, вот уж кому брутальности не занимать. В ментальности этого народа Хатаке скорее был смазливым, да ещё и эта блядская родинка на подбородке чуть пониже губы. Хотя при всём этом на него всё равно бросали заинтересованные короткие взгляды, даже кокетливо-манящие, но культура такова, что от мужчины ждут первого шага при знакомстве. Свою собственную инициативу Хатаке не любил, учитывая, что часть самых активных лет знакомств и свиданий пришлась на инициативную Азию. Впрочем тут были свои плюсы. Говорить с девушкой на родном языке всегдакомфортнее – гораздо быстрее выясняется степень несовпадений, а она рано или поздно, но неумолимо, превышала приемлемую. Если с Ханаре они как-то ещё умудрились провести вместе полгода, то после возвращения Какаши не задерживался в отношениях дольше, чем месяца на два. А последние годы хватало и нескольких ночей, чтобы заскучать и загрустить. В любом случае девушек в его жизни было много, но эти две сегодня в планы не входили. «С другой стороны, может позвать их на кофе?». Какаши на правах друга по началу часто пытался переключить внимание Учихи на какую-нибудь девушку. Поход на концерт, кино или просто пятничное гуляние, после их расставания с Рин, были поводом и шансом для Хатаке растрясти друга. Чаще всего это была медвежья услуга, ведь девушки больше интересовались самим Какаши, хоть он и оставлял всю возможность инициативы Обито. Стратегия была провальной. Тогда пришлось прибегнуть к любимому мотиватору любого общения в жизни Учихи – соперничеству. Какаши даже попросил Гая и Асуму вступить в эту гонку, но Асума поржал и сразу постановил, что игра свеч не стоит. Гай же не мог вовремя остановиться и всё равно выигрывал большую часть «сражений». Игра действительно не стоила свеч. Обито при любом раскладе вёл себя как неадекват – либо дичился, забившись в дальний угол своей стеснительности, и угрюмо молчал, либо распугивал дебильными неуместными шутками и напором. Иногда Какаши подозревал, что у друга в этом поведении скрыта своя личная стратегия, но к чему она должна его привести, оставалось загадкой. Может Обито хотел быть один. В этот раз переключать Учиху или скорее себя было кощунственно. «Да и проблему никак в итоге не решит». Потому Какаши оставил девушкам улыбку и повернул налево, чтобы перейти дорогу и по переулку добраться до забора с витой калиткой. Он шёл и словно в калейдоскопе времени, дробящем солнечные дни, видел себя настоящего, не предвкушающего и того Какаши, который шёл пружинящими от радости шагами. В тот день приезда он ждал чего угодно, но не того, что в итоге произошло, а теперь он не ждёт, и может это значит, что случится хоть что-то понятное. «Как же оно тогда было у этой калитки?». От магазина до подъезда всего каких-нибудь триста метров, и перейдя однополосную дорогу окажешься сразу у чёрной витой калитки. Какаши встал в нерешительности перед этой казалось бы банальной преградой. Он скользнул глазами за забор от желтеющих листьев на кустах и деревьях выше, к балкону на последнем этаже. Всё внимание на стёклах больших окон. Переменчивое небо над головой и в окнах не ждущего гостей. «В небе спокойно и тихо». Рука опускается на кнопку звонка, и консьерж впускает на территорию дома со странной многолистной формой. Последние минуты скучания и непреодолимой тяги в этом дворе под этим небом. Предвкушение так велико, что хочется побыть с ним ещё. Пространство будто не догадывается о том, что он уже здесь, и хочется узнать, каково оно было без него. Ссутулившись, словно боясь быть разоблаченным, он идёт по дорожке, засаженной кустами роз, жасмина и сирени, за угол одного из лепестков кирпичной стены, и находит на стене среди именных табличек с фамилиями великих кланов, гласящую «Учиха». Какаши усмехается и понимает, что можно не сомневаться, он пришёл по адресу. Потомок всё ещё громко звучащего в узких кругах клана, скорее всего, считает, что он так себе достопримечательность, как и именная табличка с фамилией, чтобы к нему кто-то приходил. Что ж, любопытство утолено. А внутри много нежности вперемешку с сарказмом. Оставалось проследовать к центральному подъезду с огромными стеклянными дверьми. Что-то никогда не меняется, и консьерж ревностно выползает из своего укрытия с устрашающим «к кому?».Приходится широко улыбнуться и смущённо повторить номер квартиры, чтобы поскорее оказаться у одного из лифтов, который бесшумно переносит Какаши на самый высокий этаж. Дверь – последний рубеж перед встречей с неизведанным, но так хорошо знакомым. Воздух на лестничной клетке свежий, пахнет листьями и последним осенним теплом. Какаши мнётся у двери, улыбается своему сюрпризу и достаёт из внутреннего кармана ветровки открытку. Неловко, и сердце трепещет. Три звучных удара костяшками пальцев по двери. Звук приближающихся шагов, заминка, шуршание отодвинутого по полу препятствия. Два выстрела от поворотов замка. Всё внутри замирает как перед прыжком с тарзанки. Дверь открывает вид на длинный узкий коридор, закрытый стоящей в нём фигурой Обито. Сейчас же калитка издаёт мерзкий писк, и Какаши неспешно идёт по дорожке к подъезду. Сегодня небо неестественно голубое. У урны рядом со стоянкой немногочисленных автомобилей замечен консьерж, который курит и обесценивающе не заинтересован пришедшим, но улыбка и приветствие в его сторону отправлены уже на автомате. Лифт всё так же бесшумен и быстр, мрамор отражает звук шагов на несколько пролётов вниз. Дверь и номер квартиры. Внутри пусто, а воздух вокруг горячий и летний. Какаши смотрит в окно лестничной клетки, в котором всё то же небо. Эта дурацкая привычка кажется всегда была с ним – в тоске смотреть на небо. Хотя на самом деле он хорошо помнил, как нашёл в ней спасение в поездке. Тогда, затосковав и находя в себе одно одиночество, он уходил гулять в парк, прихватив какую-нибудь книгу. Ложился на траву и читал, а в перерывах, устав от текста, смотрел в небо, единое для этой планеты, в надежде, что может разделить этот взгляд с кем-то ещё, кто в него смотрит. Разговоры, собачий лай и звук шин велосипедов отступали в такие моменты на задний план, освобождали место для глубинных мыслей. Отступала работа вместе с её задачами и вечной неадекватной суетой Ямато по этому поводу. В высоте растворялись даже вечные бытовые вопросы, необходимость переезда из съемной квартиры, сообщения, только что провибрировавшие в кармане, одним словом всё. Вся жизнь отступала на задний план, и он пытался, смотря в разное каждую минуту небо, увидеть сквозь суету жизни луч надежды. Брови сходятся к переносице. Два дня уже так измотали мыслительной жвачкой, что даже любимая книга по дороге в метро не придала моральных сил. «Надо было познакомиться с девчонками». Какаши ничего не ждёт, не планирует и стучит в дверь. Звук отражается от глянца поверхностей. Вокруг всё то же, но пять лет назад каждый удар пронизывал насквозь, соперничал по значимости со стуком сердца. Теперь это привычное движение, о котором забываешь в ту же секунду, как совершил. Этот стук теперь спорит только с тишиной. Дверь открывается одним плавным движением, и на пороге стоит заспанный и помятый, в домашней футболке и штанах, Учиха. В руке кружка кофе. Взгляд не отражает ничего, кроме количества минут от пробуждения. «Ведь в тот раз он выглядел как-то иначе». У Обито вид, словно перед ним восстал кто-то из мёртвых или вернувшийся с войны. – Какаши. До чего же хорошая была идея не предупреждать. Это весело, это того стоило. Какаши по привычке склоняет голову и за ней плечи в приветствии. Видимо от этого удивление с нотой радости исчезают с Учиховского лица и меняются на другую и совершенно нечитаемую эмоцию. Он задирает подбородок и смотрит словно к нему действительно пришли на поклон. Только что-то поклон недостаточно низкий. Но это всё равно радостно. Веселье пружинит в груди и ногах. Они идут в кухню и Обито что-то говорит. Что-то дурацкое, не имеющее отношения к делу, бурчит на осеннюю муху и себя, но это же Обито. Самый настоящий. Ничего не изменилось: на полу в комнате раскиданы носки около кровати, на стуле у письменного стола горой лежит одежда, в кухне кофемашина, а сам Учиха стремится к своему хозяйскому месту у кухонного стола. От прилива нежности Какаши тяжело и звучно хлопает Обито по спине. Тот явно не ожидал ив прыжке поворачивается к атакующему. – Охерел?! – что-то как-то больно агрессивно, но да пойдёт. – Рад видеть просто. Учиха хмыкает и в несколько шагов заканчивает свой путь у плиты, встав к ней спиной. Поза явно не расслабленная – руки скрещены на груди, а взгляд пристально следит за пришедшим, который ставит на стол бутылку вермута «Осборн» и садится за стол боком. – Достанешь бокалы или стаканы? – Какаши не может сдержаться и, понимая, как глупо сейчас лыбится, старается не смотреть на собеседника. Обито молча достает из посудомойки и ставит на стол две кружки. – Штопор? И штопор находится в таком же молчании. Радость отступает из-за чувства полной неуместности. На её место норовит влезть обида, но непонимания пока больше, чем того, на что можно обидеться. Вермут булькает горлышком, и звук льющейся жидкости заполняет кухню. Пространство у стола наполняется тонкими запахами трав, летним теплом и терпкостью. Обито продолжает испытывающе молчать. – Как дела? – видимо стоит самому начать говорить, а то так они выпьют бутылку непозволительно быстро для буднего дня. Обито отвечает активной мимикой, больше похожей на гримасу брезгливого разочарования. – У меня вот отлично. – Приходится надеяться, что у друга шок удивления, и его просто надо разговорить. – Да я просто думаю помолчать с годик другой на все твои вопросы. «Ах вот оно что. Да ладно?» Надо прикинуться веником и подумать. – Тебе же вот норм так поступать, а потом просто приходить. Я тебя не звал, если что. – В голосе столько непередаваемой обиды, что от этого опять становится садистически приятно. Да, Какаши тоже скучал. – Почему не ответил? От такого, как я, похвала не нужна? – А что мне было на это ответить? Вопроса-то и не было. И попрошу внести в протокол, что ты тоже не писал. – Всё ещё весело, и ёрничать выходит само собой. – Да блядь! А что тогда мне тебе писать, если тебе нечего мне отвечать?! Какаши улыбается в кружку и делает глоток. – Ну можно было спросить, как у меня дела, к примеру. А не делиться своими комплексами! – Да срал я как у тебя дела! Как видимо и ты на мои! И вообще, что ты припер сюда? Рин здесь нет! Весь запал и радость снимает одной фразой. Вот оно. Слишком много обиды и теперь, очевидно, у каждого из них. Она горчит и слюной перекатывается по языку – сплюнуть и растереть. Но Учиха так напряжён, что можно слышать треск стен от вращающегося в нём дракона. И скажи Какаши сейчас хоть слово, то опалённых останков под завалами здания не опознать. Потому он выстукивает указательным и средним пальцами по крышке стола, в попытке дать им двоим возможность досчитать эти удары до десяти. – И немудрено. Грёбаный синдром Туретта. Хатаке аж сам давится этими словами, но отмщение случилось, и пусть больно будет им двоим. – О, невероятный, гениальный Какаши Хатаке! Обито рывком поднимает его со стула за грудки, да так резко и высоко, что ноги сразу находят устойчивый пол. Продолжение оскорбляющей угрозы повисает между ними, и оставшийся воздух в лёгких застревает. От Учихи столпом идут искры и дым. Секунда, вторая, слишком близко, и можно опалиться до ожогов, до чёрного кончика носа. – Знаешь что? Какаши не хочет бить, но удар приходится под грудь, и Обито отпускает, но и шагу назад не делает. Только нагибается и хрипит от ярости в паре сантиметров от уха. Что бы ни происходило, как бы они иногда ни доводили друг друга, насколько некрасивые и жестокие стороны себя ни демонстрировали, Какаши чувствовал себя безопасно, даже в такие моменты. Здесь дом в котором его никогда... – Иди ка ты вон. ... не попросят уйти. Пространство сжимается до дрожащей крошечной точки внутри головы. Он сейчас задохнётся, потому что всё ещё не помнил как дышать, а теперь и не за чем. – Ты меня слышал? Пошёл отсюда, мудак. Ещё секунда и он разревется, нет, правда, упадёт и будет выть и хвататься за чужие штанины, просить оставить его здесь. Оставить ему хотя бы этот дом. Он так ждал, так скучал. Нет. Челюсти скрипят, и зубы вот-вот раскрошатся от силы давления. Шаг, вторым задета ножка стола, скрежет, а потом всё равно звучный хлопок чашки о линолеум. И третий будет спасительным, и можно вдохнуть, не ободрав лёгкие сажей. Но чужая рука ложится на плечо, а через вечную секунду на неё падает лицо. Чёрные волосы колются, царапая, когда нос и губы скользящим движением перемещаются от плеча в изгиб шеи. Влажно и горячо. Вторая рука обхватывает его и давит сжатой ладонью на бок сзади. И Какаши готов поклясться, что слышит мокрый звук от расставания губ с кожей. Скорее чувствует. Обито поднимает голову, и вид у него, как у варёного рака, принявшего свою смерть в кипятке. Заторможенно переводит взгляд и упирается им куда-то на чужом лице. Нижняя губа подрагивает. Это перебор. Окончательный. Какаши брезгливо трёт ухом о плечо, чтобы снять ощущение холодка от влаги на коже. – Ты окончательно умом что ли тронулся за последние два года? Обито все ещё в каком-то гипнотическом трансе, и Какаши одним движением выходит из ситуации, в которой его уже и не удерживают, в коридор. Не поворачиваясь, надевает кеды, накидывает ветровку. Дверь под ударом Учиховской ноги чудом не вылетает из косяков, но передаёт огромный кинетический заряд Какаши, моментально переходящий в стремительное движение на улицу. М-да. В этот раз Обито, видимо, решил сделать вид, что ничего не произошло или к нему в дом в принципе никто не пришёл. Он просто, не меняясь в лице, повернулся спиной и пошёл на кухню. От вида домашнего Обито стало уютно и спокойно. В итоге это и было самым значимым все пять лет. Учиха здесь – и этого достаточно. Достаточно, чтобы простить ему ту встречу и будет достаточно, чтобы простить эту – в случае чего. Дом – место, куда вернёшься несмотря ни на что, только потому что здесь есть твой человек. Вместе с волнением вязкая лень ворочать языком осталась с кедами в коридоре. Большие окна купали кухню в утренних лучах, они отражались от плитки на стенах, растекались по поверхностям, кормили умирающую фиалку. На стеллаже по правую руку Какаши мельком увидел торчащую из череды книг открытку. Словно она была спрятана между ними, а потом кто-то поленился вернуть обратно. – О,– единственный звук сопоставления и понимания. Да, это была та самая открытка, принесённая пять лет назад в этот дом. Он даже примерно не мог предположить, где тогда её оставил, так и не вручив. Это был прикол, ведь карточка была с изображением Кремля. Заезженный до глянцевой тошноты вид на Спасскую башню со стороны храма Василия Блаженного. Наверное, более патриотичного вида и не придумаешь, а Учиха всегда терпеть не мог даже само понятие. Потому на бесячей картинке Какаши прямо в аэропорту, прислонив открытку к стене, написал: «Дурацкая открытка, которой не присылали». Он и не думал, что её оставят. Да он даже не помнил, не унёс ли её с собой в куртке. А в итоге Обито оставил и по всей видимости прятал от чужих глаз. Маленькая глупость, при том не смешная вовсе, была увидена и присвоена в копилку памяти. Что это значило для Обито? Какаши всегда поражало, как тот умудрялся оставлять без задней мысли ценное на самом видном месте, чаще по невнимательности, чем из умысла. Невзначай делать эти моменты значительными. Получается Обито доставал открытку недавно, но что он мог увидеть в ней? Какаши смущённо, словно ему показали что-то чудовищно интимное, аккуратно заправил её обратно промеж книжных обложек. Обито опустился в кресло у стола и продолжил с пустым, смотрящим сквозь взглядом отхлёбывать кофе. От этого вида бездонная чёрная дыра в груди заполнялась теплом. Какаши чувствовал, как от приближения к слову «друг» во внутреннем диалоге становится почти физически больно. Потому он прекратил поток мыслей и просто смотрел. Учиха шарил по столу в слепом поиске зажигалки; сигарета сигнализирует мягким красным воспламеняясь. Вид со стула напротив отличный. Какаши неловко улыбается и трёт затылок ладонью. – Поговорим? Обито недвижим, но взгляд становится осознанным и фокусируется на пришедшем. – Да не о чем. – Как дела вообще? Учиха ухмыляется, выпуская клубы дыма. Тушит сигарету и встает со своего места. Сокращение дистанции совсем не пугает. Обито стоит у плиты, всё как тогда. Напряжён, недоволен. Но сейчас в Какаши слишком много нежности к этому бурлящему котлу эмоций. Свет блестит на волосах и слепит стоящему левый глаз. Пока Обито хмурится, Какаши переставляет стул так, чтобы опять занять позицию, – напротив. – Я тут подумал, многое не сходится. Я не хотел тебя обидеть, просто… – вдох чтобы дать себе время подумать. –... Ты… – чёртово сердце резко поняло, что происходит, и накинув на обычный ритм несколько лишних ударов, опять заставило замолчать. – ...Не хочешь помочь мне разобраться? – Давай я тебя просто трахну? Какаши внутренне отшатнулся. – И разговорам конец. А ты только и можешь, что разговоры говорить. На этом мысль – любая мысль – у Какаши закончилась. Это было сюрреалистично неуместно и прорывало насквозь любую оборону доводов и возможных предложений. Всё напряжение правда рассеялось, как в форточку вылетело. Мятущийся Учиховских взгляд, не могущий найти себе места до этого, вдруг стал твёрдым, сверлящим и совершенно отчаянным, что совершенно не вписывалось в смысл сказанного. – Трахнешь, говоришь? А ты хоть помнишь ещё как это делается? Что уж тут греха таить, Хатаке искренне надеялся, что Обито нальётся пунцом и выдаст стандартный вензель бешенства. Благодаря ему, Какаши надеялся избавиться от ещё более сюрреалистичного нахлынувшего чувства, пришедшего взамен напряжению. «Сука!» Жгучая волна возбуждения точно сбила бы его с ног, если бы под ним не было стула. Хотя он бы устоял, оперевшись на третью ногу, возникшую от прямолинейной пошлости. Он сам стремительно наливался пунцом и горел. За секунду стало так жарко, скинь рубашку – не поможет. «Мне кажется или я вспотел?» План по захвату контроля вылетел в то же окно. Обито продолжал смотреть, выжидая реального ответа. Да, по жизнеобразующей пизде сейчас летело просто всё. Видимо, всё самообладание перешло к оппоненту и категорически отказывалось помочь Какаши. Мысли были прикованы к ощущениям в собственном теле. Вставший член так неудачно упирался в молнию джинс, что надо было срочно его поправить. Но как это сделать вне ведома прожигающего Обитовского взгляд, непонятно. Учиха и так явно уже что-то задумал. И действительно, Обито ухмыльнулся самой из низменных, пошлых улыбок и надвигался нарочито медленно и вальяжно. – Ну, Какаши, ну давай я избавлю тебя от одиночества. Может такая версия меня тебе тоже полюбится. Всё это уже походило даже не на прелюдию из низкопробной порнухи, а просто ни на что не походило. Какаши выкатил глаза и просто смотрел. На самом деле актёр в несвойственной ему роли не очень-то и приближался, а скорее мялся на одном месте. Сосредоточенное в теле напряжение в поиске разрядки поползло в лёгкие и... Какаши захохотал. Это было просто слишком смешно или просто слишком. – Обито, – никак не получалось отсмеяться. Пришлось опереться ладонями на колени и откашляться. - Тебе на самом деле не идёт. Не идёт это раздражённое отчаяние. Какаши поднялся с места, всё ещё выдыхая поглубже, чтобы не завалиться от нового приступа смеха. Два шага, и Обито очень близко и смотрит обескураженно. – Притормози. Просто после всего, чем нас связала жизнь, тех слов, которые мы говорили, выматывающего соперничества. И да, я считаю, что во многом оно сделало нас сильнее. После всего на свете ты не можешь мне сказать прямо то, что с тобой? – Просто съебись. Слова пролетают мимо. Хочется дотронуться. На рукаве футболки дрожат солнечные зайчики, и Какаши кладет на них руку. Они перемещаются на его пальцы и сшивают воедино ладонь с местом, на которое она легла. Обито так близко, что тело чувствует каждое его незаметное глазу движение, как он вздрагивает и замирает. И в этой тёплой летней тишине кухни Какаши чувствует глухие быстрые удары сердца напротив. – Я не хочу опять уходить, Обито. Может попробуем просто быть? – Я пытался. Ты вечно был где-то не там. Всё время. Даже в своей же квартире. А вот я вообще-то там был, если ты не замечал. Какаши никак не может убрать руку и смотрит, смотрит. «Да не может быть». Странная досада, что можно было всё настолько не понимать. Обито тоже, не отрываясь, смотрит на лежащую на нём руку. – Это ты в книжках своих вычитал? – А то. Хорошие книжки между прочим ты мне дарил. Смотри, как я во всем быстро разобрался. Обито задумчиво и обесценивающе мычит. – Да… Недаром же ты гениальный копирующий ниндзя Какаши Хатаке. – Возможно это солнечные зайчики щекочут ему в груди и под ребрами, и оттого он смеётся. И Какаши остаётся. Остаётся в этом смехе. Кажется, первый раз в жизни он может уберечь смеющегося от неправильно безумного. От неувиденности. Многое ещё непонятно ему самому, рано что-то говорить, зато можно слышать самый важный в его жизни звук чужого голоса. И быть не может, но похоже правда, что он может быть не один. Они оба могут.