За пределами надежды

Если честно, Какаши задавался вопросом, что же он имел в виду, на душевном подъёме предлагая Учихе что-то настолько абстрактное, как «просто быть». Но Обито понял, пожалуй, лучше, чем сам предлагавший. В их взаимодействие вернулось то ощущение присутствия, которое с годами всё быстрее утекало и терялось. Положа руку на сердце, Какаши ещё не знал, что делать с открытием по поводу природы этих отношений. Новый оттенок чувств со стороны Обито вдруг стал превращаться в настоящий цвет и окрашивать собой многие, казалось бы незначительные, детали.  Конечно, Учиха – он и в Африке Учиха, и вопросов не было, почему Какаши раньше не замечал в его действиях хоть какого-то двойного дна. Хотя через неделю после того разговора, когда Обито опять слонялся по комнатам в поисках, что же оборвёт его безделье, а хозяин квартиры составлял учебный план к новому учебному году, на Какаши снизошло озарение. Хатаке заподозрил, что смотрел невнимательно или не туда. Больше думал о себе и своём, чем на самом деле «на» и «про» Учиху. Теперь в дискомфорте от брошенного в него полотенца или горечи сожженного куска хлеба, он замечал не сам факт дискомфорта или чудовищное отсутствие кулинарных способностей, а причины и поводы. Обито заботился. Ну как умел. Нехотя, словно стыдясь своего тёплого чувства. Он, как ёж, при малейшем недоверии и неоценённости усилий сворачивался клубком и пулял парой игл, защищая самое слабое, нежное место. «Неужели так было всегда? И да, и нет, но теперь уж как есть». При таком раскладе приходилось быть дрессировщиком и резких движений не совершать. Их правда и не хотелось делать в принципе. Во всём, что можно в их теперешней ситуации, было много неизвестного и пугало самого Какаши не меньше. В любом случае он был рад, что они оба дают друг другу пространство и время на сближение и принятие решений. Теперь стало тепло. Напряжение иногда возникало, потрескивая на кончиках пальцев, когда Какаши, оторвавшись от строчек любимых романов, краем глаза следил за вышедшим из душа. Ничего неприличного. Обито всегда выходил уже одетым в футболку и домашние штаны, взлохмаченный и свежий. Но такое количество энергии теперь не кололо и не заставляло вздрагивать. Обито перехватывал взгляд и иногда надменно улыбался, не отводя его. Запретная тайна, в которой не хотелось признаваться, исчезла. Да, это было волнующе, но теперь электричество не копилось в резервуарах организма. Удерживание дамбы не отнимало сил. Желание текло и мягко обволакивало пространство, превращаясь в тепло повседневности.  Август подходил к концу, и в этот день Какаши приехал в Учиховскую «пещеру», как тот сам её называл. По дороге он съел оглушающе мерзкий бутерброд в мыслях о том, что лучше уж купить это, чем пытать счастья с Обитовским холодильником. Пришлось сразу идти чистить зубы. Какаши поставил в стаканчик подозрительно быстро теряющую форму щётку и смотрел на неё с гримасой болезненного облегчения, как в ухе выдохом защекотало предложение съездить в собачий приют. Какаши обернулся и почти задел носом чужой нос. Взгляд выражал недовольство очередным подъёбом. Но Обито был спокоен и действительно вопрошал. «А ведь точно, уже завтра».  – Давай, – пришлось отодвинуть локтём перегородившего полсанузла, чтобы добраться до полотенца. – Только сам тащи этот корм. – У-у. Кой толк ты предлагаешь, если собак не любишь и помогать не собираешься? – Понять, всегда ли ты пахнешь псиной. Так будет с чем сравнивать. Как вообще твои ученики это терпят? Итачи мне говорил, что Саске к тебе близко не подходит. Уверен, именно из-за этого. Я Какаши Хатаке. «А я люблю собак, всегда готов…» – голос уже удалился в кухню, и похабная песня терялась без возможности обогнуть углы коридора. – «Я зоофил!» – Провопил конец припева Обито.  Какаши утомлённо опустился на стул в кухне, по привычке поставив его боком к столу. – Кеш, я тебе говорю, прикинь, если бы ты мог этих собак, например, призывать. Весь приют бы призвал, наверное. Рассадил бы по партам, ходил меж рядов и их гладил. Настоящие псы-ниндзя получились бы. Подумай об этом.  – ОбИто, ты Отбито. Подумай об этом. Обито хохотнул и, пересекая кухню в несколько шагов, наклонился. Улыбающееся лицо оказалось напротив. Теперь это было не издевательство, а просто позволительная дистанция. – Завтра? Какаши цокнул языком и откинулся на спинку стула, потягиваясь.  Обито цокнул в ответ. «Вот и договорились».  Какаши начал ездить в собачий приют после смерти отца. Это помогало не быть одному, почувствовать себя нужным кому-то доброму и нуждающемуся в человеке рядом. Он и правда любил собак, но конечно не так, как гласила песня. Привозил им корм, помогал социализировать. В приюте его научили, как правильно общаться с животными, выгуливать их, основам дрессировки. Собаки – сплошная искренность и открытость в потребности нуждаться. Им нужен человек, чтобы не одичать, а Какаши нужны они – для того же самого. Можно не объяснять, не подбирать слова, а просто идти и смотреть, как раскручивается поводок, намотанный на руку, проникаться любопытством и игрой. Это правда спасало. С годами он стал ездить реже, но вносил пожертвования, по собственному разумению сопоставимые с личным присутствием. Каждый раз в годовщину смерти отца Хатаке ехал сначала в приют, а потом на кладбище. Последовательность, выработанная годами. После общения с собаками были хоть какие-то силы стоять у камня с датами. В первые месяцы после потери было неважно, есть ли кто-то рядом. Он был нем внутри и снаружи. Хотелось просто открыть клетку, поздороваться с Паккуном, а потом, на обратном пути с прогулки, обнять собаку, зарыться в колючую короткую шерсть и плакать. Почувствовать тепло, захлебнуться в понимании мимолетности и несправедливости жизни. Плакать над сделкой с совестью, что собачий путь всегда короче человеческого, и сколько бы ни было всего вместе, – придётся прощаться.  Обито оказался в приюте его души случайно. Из школы они вышли вместе, и тот просто трещал всю дорогу, шёл рядом, пересаживался вместе с Какаши из метро на автобус. Тогда было всё равно, когда одноклассник очнётся от болтовни и спросит, куда завела его нелегкая. Но Учиха так и не спросил. Понятно, что всё равно отвалится на какой-то из точек этого пути, но… Обито неслышно присутствовал рядом, когда холодная трава под коленями и горячий пес в руках терпели слезы. Наверное, если бы друг не начал после этого часто сопровождать его в этих поездках, то Какаши и не вспомнил, был ли Обито в тот раз. Но Обито был – и в тот, и в другие. Был и давал быть слезам. Когда-то он мог похлопать по плечу. А несколько раз молча вырывал обеспокоенного, но уже привыкшего к таким дрессировкам пса из рук и заменял его собой. Молчал и дышал тяжело. Спустя ещё несколько поездок, возвращаясь к загонам, Обито начал гундеть, что теперь и от него воняет псиной. Все эти дурацкие подколы и шутовские обвинения заземляли, раздражали, заставляли обратить внимание на идущего рядом. И когда Какаши отвечал колкостью, а Обито смеялся и продолжал перепалку – становилось легче. Обито был лучше собаки – в эти моменты тьма одиночества этого мира светлела.  Чаще они просто гуляли и играли с собаками, перекидывали мяч. Постепенно собака понимала, что играют не с ней и шла заниматься своими собачьими делами неподалеку. Обито орал: «Кто первый не поймает, тот тащит корм в следующий раз!»  Они бегали, ржали, иногда спотыкались и падали, но обыкновенно всё заканчивалось тем, что мяч отскакивал от Учиховского лица и пытался скрыться в траве.  – Тяжело, наверное. Так и спортзал не нужен, – облокотиться рукой на дрожащее от напряжение плечо. – Да иди ты! – шипел Обито и скидывал мешок с кормом в пункте сдачи. И в этом августе Обито был. В горячем воздухе, с заспанным видом, со своими дебильными шутками. На кладбище он не поехал, как и раньше, ненавязчиво попрощался, придумав дела. Какаши смотрел, как он перебегает дорогу и его чёрная макушка скрывается в метро. Не могло быть лучше предложения чем, «просто быть». Обито всегда знал, как это. Они оба знали. Шум машин, уходящее лето; джинсы и футболка от солнца сильнее пахнут собакой. Но то что Обито был ведом не только дружескими мотивами, всё равно было странно. Какаши прокручивал архивы памяти и не мог понять, когда сам Обито вдруг что-то понял. Головоломка не складывалась, задача не решалась. Что можно было сказать наверняка, так это то, что они оба стали живее. Страх, что всё может лопнуть, оборваться и развеяться Какаши гнал прочь. И был сам для себя чертовски непоследовательным.  Какаши писал Рин. Они общались казалось бы ни о чём, но Обито об этом, конечно всё равно не сообщалось. Хатаке снова чувствовал вкус этого общения, интерес к нему, радость от него в конце концов. Тот разговор во время встречи так и висел во всех минутах и часах между сообщениями, но Какаши решил, что Рин сама скажет, если ей ещё осталось, что по этому поводу говорить. Скрывать от Обито это общение подло, это понятно, но с другой стороны, Учиха же знал – все последние пять лет Нохара не обрывала старых связей. Она общалась с Куренай, соответственно с Асумой, ну тут просто никуда не деться, они слиты в одно двуглавое чудовище. Более того, Рин за столько лет вошла и в семью Учих. Дружила с Итачи, даже Мадара был к ней снисходителен. Неустойчивая ширма отговорок пошатывалась, но худо-бедно спасала от стоящего за ней определения «предатель».  Нельзя сказать, что Какаши фактически видел Обито очень уж часто, но похоже, им обоим этого времени хватало. Какаши точно хватало. Учиха продолжал приходить после работы без предупреждения и проводить с ним вечера. Такие часы были наполнены глухими шагами, швырканьем кофе из чашки, пыхтением в поисках «своих» вещей по квартире. Всё словно встало на круги своя, только теперь тоска и одиночество отступили, а комнаты наполнялись присутствием. Каждый вибросигнал телефона, стоящего на беззвучном режиме, отзывался щекоткой в районе солнечного сплетения. Рин словно знала, когда эти двое рядом и писала именно тогда. Хотя, когда ей ещё писать, если не вечером после работы. Обито, переставший игнорировать гостевую комнату, а вернее стоявший в ней компьютер, мучал клавиатуру, когда телефон задрожал серией вибро. Звонок.  – Привет, Какаши! Пришлось уйти в спальню. Ладони вспотели. Омерзительный азарт. Серая зона. Какаши прикрыл дверь и встал напротив окна. – Привет.  – Слушай, я по делу. Я тут виделась с Асумой. Нам с тобой есть о чём поговорить. Как там чувствуют себя пойманные за хвост собаки? Он через несколько дверей слышал звуки из гостевой, словно разоблачение в виде Обито приближалось неумолимо. Неужели он рассказал Асуме? Да ну нет. Подобные вещи Обито по привычке будет утаивать до последнего, пока не будет уверен. Уверен в ком? Уверен в чём? Какие такие «подобные вещи»? Тьфу, блядь. – О. – В голосе мягкая улыбка, он что, правда смог улыбнуться? – Давай. Мне сейчас правда не очень удобно. – Понятно. Может и к лучшему. Этот разговор, правда, ждёт уже много лет, но при личной встрече было бы лучше. Слушай, ты говорил, что будешь в центре на следующей неделе, давай около твоей школы. – Договорились.  Дверь распахнулась, а Какаши и не заметил в действительности приближающихся шагов.  Обито стоял в дверном проёме с недовольной мордой. – Ладно, давай, пока! – «где там, блядь, эта кнопка отключения, когда она так нужна?» В трубке, оторвавшейся от уха, ещё звучал девичий голос, когда на экране наконец нашёлся красный кружок. Чем больше прилагаешь сил к тому, чтобы быть незамеченным, тем скорее будешь пойман. Обито уловил женский голос и всем своим существом превратился в напряженное слушание. В этот момент стало понятно, что махни ему Какаши рукой, когда тот зашёл, Учиха смиренно покинул бы комнату, посчитав, что мешает, а теперь... Изначальное недовольство явно не было подозрением по поводу происходящего. Только сейчас Какаши понял, что в руке у ворвавшегося не «его» кружка. Скорее всего Обито требовал помощи в поисках. «Да ну… идиотизм какой. А могло бы обойтись малой кровью». Теперь же чёрные глаза буравили телефон в опущенной руке. Не отрываясь вниманием от аппарата, Обито протянул: – Мне пора. Оказалось, завтра мне докладывать с утра.  – Ну давай. Обито повернулся спиной, но из спальни выходить не спешил. Свободная рука спряталась в кармане, а фигура напряглась и ссутулилась.  – Что, ученицы тебе звонят? А, сенсей? Это было так нелепо, что аж смешно. Какаши толкнул, подгоняя, застрявшую в дверях нелепость.  – Ты кружку свою не нашёл? Обито с удивлением посмотрел в ответ. – Это моя. Вторая. – А, ну понятно, скоро моих и не останется в этом доме. – Какаши самым ненавязчивым образом успел скинуть снова завибрировавший от сообщения телефон на кровать в спальне. Давать повод Учихе накрутить ещё пару немыслимых глупостей одну на другую точно не стоило. Кружку, кстати, Обито до кухни не донёс, а по пути следования к выходу оставил на тумбочке у дивана. Переключить внимание всё равно не удалось. Обито, натянув кроссовки, снова замер у двери. Ещё одна отчаянная попытка свернуть с пути возможного разговора: – Ты… Мы ведь так и не поговорили нормально.  Нападение – лучшая оборона.  Учиха поднимает на него взгляд, но смотрит вглубь себя, ведёт бровью, по лицу проходит рябь внутреннего диалога.  – Знаешь, Какаши. Достаточно мы поговорили. Недоговорил ты по телефону. – Ты серьёзно? – Что я серьёзно? – Нет, ну серьёзно?  Обито продолжал смотреть прямо, безапелляционно. Но, что-то на глазах тухло в нём, а гримаса напряжения и боли прорисовывалась всё чётче. Ладонь легла в проекции сердца на грудь – он тоже защищался. Ревность и собственничество с годами стали свойственны его натуре. В годы, особенно последние, когда они с Рин встречались, невольно возникал вопрос, как Нохара это вообще терпит. Конечно криминального ничего не было, но всё же. Только вот к Какаши он никогда этих интенций не проявлял. Это было просто глупо. Они оба были здесь, а в трубке просто женский голос, который, судя по комментариям, Учиха даже не узнал.  И вдруг человек у двери расхохотался.  – Скажи мне, Хатаке, ты правда думал, что я каким-то чудесным образом поменяюсь? Очнись. Какаши обескураженно молчал. Вина щёлкала по носу, отзывалась в ушах и заполняла лёгкие. Как же теперь очевидно, что он никогда не видел и не учитывал этого человека. Не учитывал его переживаний, присутствия, боли и стремлений. Вечно думал о себе, о своих страданиях, вяз в них, бежал от них, а в итоге стоял на месте. Наверное, он мог бы воспользоваться моментом, хотя бы одним моментом, и увидеть стоящего напротив. Всю жизнь, осознанную жизнь, Какаши только и мог, что смотреть не глядя и допускать события, приводящие к плачевным изменениям. Приводящие к шрамам на лицах или закрученных в узел сердцах.  – Знаешь, что я тебе скажу. Те, кто заставляет страдать своих близких – хуже отбросов. И я, и ты в итоге стали отличными тому примерами, Какаши. Ты же страдал. Страдал, приходя к нам с Рин.  – Обито… – Весь этот мир бесконечно находит возможность тебя нагнуть и использовать. С меня достаточно. Я больше не хочу радости, потому что за ней неизменно следует боль. Боль потери. – Ладонь сжала ткань толстовки. – И лучше я не буду чувствовать её вообще. Не буду чувствовать вообще ничего. Лучше дыра вместо сердца. Невыносимо. Капюшон накинут рывком, два удара – входная дверь и дверь лестничной клетки. – Обито. *** Рабочая неделя настала так стремительно, что даже внезапно. Дел было вагон и маленькая тележка. Договорённость с Рин о встрече всё время терялась в закромах памяти, а вечером вылетала из них, пронзая ужасом, что он пропустил встречу. За этот рабочий понедельник он проверил телефон уже трижды, для уверенности, что конкретики в их договоренности не было. Не было – до той смс на уроке.  Урок подходил к концу, книжка была убрана в стол, а Какаши с любопытством следил через свой экран компьютера за завершением работы. Дети хорошо справились. На самом деле он не дал им никакого нового материала, а преподнёс забытое с прошлого года. Контрольная нужна была для понимания уровня знаний. И только всё неуместное и мучительное отступило на задний план, как моментально вернулось со звонком, оповестившем о начале перемены. Какаши снова проверил телефон. О чём пойдёт разговор – предположить было невозможно. Стоило унять нытьё тревожного ожидания и оставаться стойким, что бы там она ему ни рассказала. Предчувствие сигнализировало об опасности.  Класс зашумел приливной волной и хлынул в направлении коридора. Наруто безапелляционно схватил Саске за плечо и с видом категоричной неотлагаемости поволок сопротивляющегося из класса. Как бы и кто ни говорил детям, что покидать школу на перемене нельзя, Какаши точно знал, где обнаружит добрую половину класса через пять минут. Ближайший магазин доступной ценовой категории для школьников был прямо через дорогу. Знали бы дети, но их учителя через тот же промежуток времени можно будет найти в том же здании с другого его угла в другом магазине. Или как это заведение назвать? В любом случае там можно перехватить поесть нормальной еды и купить кофе. Уже неплохой расклад.  Хатаке неспешно плыл по улице позади гудяще-орущей толпы. Хотелось и не хотелось спешить на встречу одновременно. Макушки Наруто и Саске быстро затерялись в неровной по высоте и скорости движения реке других макушек. «Да и хрен с ними со всеми. В конце концов, когда ещё нарушать правила, тем более такие». Какаши остановился у ступеней магазина, опять достал телефон и написал Учихе: «Сегодня зайду, если будешь дома». Совесть, нависающая над ним уже несколько недель, скептически скривилась, но давить вездесущим присутствием перестала. Что бы там ему ни ответил Обито, Какаши всё равно придёт сегодня, а тот всё равно будет дома. Убеждённость в этом придала сил перемахнуть сразу через три ступеньки и зайти. Рин ждала его внутри. Сидела за стойкой, в задумчивости опустив голову на ладони. Хатаке был рад её видеть. Он всегда был рад подруге. Когда его рука опустилась ей на плечо, и Какаши расплылся в улыбке, скрывающейся за маской, девушка вздрогнула, словно её разбудили. – Ой! Какаши! – Рин трогательно и тепло заулыбалась в ответ. – Ну что, разговор будет серьёзный? Есть и пить во время него неприлично? – Какаши сел рядом на барный стул. На самом деле есть действительно расхотелось, но почему-то тревога бродила и видоизменялась в азартное нетерпение. Стало веселее. В любом случае времени у них мало.  – Да ешь ты сколько тебе угодно. Даже лучше ешь, я бы сказала. Перебивать не будешь. – Это ж когда я тебя перебивал, скажи мне, пожалуйста. – Редко, но метко. Например, как в парке. Какаши удивлённо поднял брови. Неужели Рин хотела продолжения той беседы? И он бы попытался опять самостоятельно закончить тот казавшийся и так законченным разговор, как Рин вдруг села нарочито прямо, повернулась профилем, и устремила взгляд на собственные пальцы, судорожно сжавшие край стола. Она была собрана и  напряжена и явно собиралась с духом. Это  заставило прикусить язык. Чёрт там знает, о чём на самом деле пойдёт разговор. Шум из-за прилавка за их спинами отступил на задний план, разговоры немногочисленных людей перестали отвлекать. Единственной пугающей мыслью в голове пронеслось почему-то: «Господи, но не помирились же они опять. Только не это». Неуместно, нелепо, до крайности абсурдно, учитывая сколько прошло лет, но несмотря на это, она продолжала бежать прямо перед глазами красной строкой предчувствия. Они молчали минуту, казалось часовой механизм внутри девушки отсчитывал секунды. Пространство вместе с Какаши словно готовилось к взрыву. Внутри похолодело. Пытку временем выносить больше не получалось.  – О чём ты поговорила с Асумой? – Про Обито. «Блядь». Ну на самом деле, чего он ещё ждал?  – И? – Теперь хочу поговорить с тобой. Я и при той встрече хотела, но так и не сказала ничего нормально. А пора было давно. Лет так пять назад, а то и раньше. Но я всё питала какие-то иллюзии. Знаешь, Какаши, – она выдохнула и грустно улыбнулась, опуская голову обратно на руки. Тонкие локти опять опирались на столешницу, и на них непременно останутся красные следы, даже от такого невесомого давления. – Жить в иллюзиях очень удобно, но ровно до тех пор, пока цена за такую жизнь не становится слишком высокой.   Какаши не знал и решительно не понимал. Под ложечкой до рези сосало. Рин продолжала задумчиво смотреть на полки с соками за барной стойкой.  Откуда ни возьмись внутри заклокотало раздражение. Оно стремительно поднималось пузырями кипения, и крышка котелка брякала в танце святого Витта. Звуки помещения навалились все разом. Захотелось встать и уйти. А заодно и двинуть стулом бариста, который оглушительно дребезжал миксером. «Ебучий гротеск». Обито, иллюзии, невнятные беседы без начала и конца, неужели вся его жизнь вертится вокруг подобного? И как это всё так могло сойтись в одной точке. Только, кажется, что-то проясняется, как становится ещё запутаннее. Каждый найденный ответ, подобно гидре, родит из себя ещё три дополнительных, более сложных вопроса, и, конечно же, без ответов. – Ты знаешь, почему мы расстались?  Какаши раздражённо выдохнул и, не отвечая на вопрошающий взгляд, уставился на прилавок с едой.  – В какой из разов? Куплю поесть. – Вот именно.  И теперь уже Рин не отвечает на раздражённо-удивлённый взгляд. – Я всё молчала, думала, что он сам справится. Но я про последний раз. Про окочательный.  Задавать дополнительные вопросы бессмысленно. Рин погружена в себя, сложно сказать, видит ли она даже перед собой. Взгляд упирается куда-то внутрь и вглубь.  А потом она начинает говорить. – Из-за тебя, Какаши. Вернее не из-за тебя, конечно… Ну… Ты помнишь ту вашу встречу после твоего приезда?  Внутри всё замирает. Он помнит, но не события, а жар, напряжение и огромный ком боли после. Но при чём здесь Рин? Её же там не было.  – Я тогда пришла поздно, задержалась на работе. Прихожу, а он откуда-то взял бутылку портвейна и, видимо, выпил её в одно лицо. – Рин вздыхает. – Какаши, я бы не заговорила об этом, но я больше не могу слышать, что с годами ничего не меняется. Сначала я надеялась, что после расставания он сразу что-то сделает. Но нет. Шли годы. Даже после я пыталась быть с ним, хоть незримо присутствовать. Может поддержать, если он захочет поддержки. Не знаю. Возьми поесть.  Хатаке продолжал молча сидеть и выжидать окончания этой потерявшей хоть какой-то смысл пытки. – Короче. Пришла я домой, а он обнял меня и, – Рин опять вцепилась пальцами в край стола, – расплакался. Конечно, я знала, что он тяжело переживал, что вы не общались после твоего отъезда, но... Да я всегда на самом деле знала. Просто не хотела об этом думать, а О отчаянно помогал мне в этом. Может это всё его семья, они никогда не обращали внимание на то, чего хочет он сам. И, конечно, он и не научился обращать на самого себя внимание. Хотя боролся. Всегда против всех, но не выходя из строя. Тот взрыв, отношения со мной… всё одно.  – Рин, у меня осталось пять минут, а я даже примерно не понимаю о чём ты.  Она не обратила внимания. Возможно, погружение в себя не позволяло ей не только видеть, но и слышать. – Так вот. Он то плакал, то орал и злился. Еле угомонила. – Опять тяжёлый вздох, – он никогда не выбирал меня по-настоящему. Но в итоге он никого по-настоящему не выбирал. И теперь я уезжаю и волнуюсь за него. Мне хочется, чтобы ты смог быть с ним рядом. Мне кажется, ты единственный, кого бы он мог действительно выбрать. А потом всё застелил туман. Звуки снова пропали, а Какаши перестал периодически оборачиваться с ненавистью в глазах на бариста. В уши забили вату. Да, он знал, что она собирается переезжать в родной город, и времени для длинных личных бесед не было. Но вести такие разговоры в двадцатиминутную перемену… Наверное так удобнее – не дать шанса пуститься в рассуждения.  Рин рассказала, что Обито, засыпая в тот день, недовольно поведал о том, что «даже на этого придурка дрочил». Нет, конечно, Нохара сказала это как-то иначе, но Какаши отчётливо увидел эту картину – Учиха насупившись, закрыл глаза и замедленным от алкоголя голосом признался. Самым сюрреалистичным было то, что, оказывается, это был тот самый вечер, когда они свалились в море. А после подробностей, что Обито занимался этим под звуки записи их дебильных школьных бесед, Какаши окончательно вылетел в немой астрал. Ничего лучше не пришло, как расхохотаться.  Рин грустно смотрела, пока Хатаке пытался унять почти истерический смех. «Скажи мне да», отчётливо звучало в голове. «Скажи мне да, Какаши», и Какаши отвечал. Отвечал ему его же именем – «Обито». Так вот почему Учихе так не понравилось, что друг без спроса проник в его личное пространство. Знал бы он, что происходило в это же время на балконе. И вдруг стало бесконечно грустно. Бесконечно одиноко. Этого просто не может быть. Столько лет. Все прикосновения, недовольства по поводу общения с Рин, невесомые объятия в воде, приближающееся заострённое водой лицо… «Что? Нет. Этого просто не может быть».  – Кстати, я выхожу замуж. – О… Ты не говорила. Рин смущённо кивнула и улыбнулась, но не теряла мысль. – Я не знаю, что ты будешь делать с этим. Но может ты найдешь слова, чтобы он почувствовал надежду. А мне сначала было слишком больно. И только сейчас, узнав, что значит быть с кем-то по-настоящему, быть выбранной и выбирать, теперь мне больно за него. Он тух и терялся в своем отчаянии. Может, ты сможешь просто быть с ним?   – Я? Неееет. – Какаши всё ещё икал смешками. Рин вдруг сама вышла из транса и скептически скривилась. – Ой, да ладно! – Она потёрла лицо руками. – Ещё ты со своим «вы мои друзья». Такая дебильная самоотдача и преданность. Только вот считая, что я тут в тебя безумно влюблена, ты у меня уточнить об этом не забыл? – Да что ты у такого самонадеянного дебила спрашиваешь.  Рин закатила глаза, но образ её поменялся. Она расслабилась, словно человек, напившийся вдоволь воды, после пересечения пустыни.  – Ладно, я возьму себе кофе и пойду. Боюсь, что я уже и так опаздываю. Вернее точно опаздываю. – Какаши мотнул головой, ещё раз хохотнул и обратился к уже ничего для него не значащему бариста.  Кофе ему сделали молниеносно, и он обнял Рин на прощание.   – Поздравляю, кстати. Очень рад за тебя. – Он улыбался ей в макушку.  – Спасибо. Она заказала пряный чай и с этим почему-то справлялись гораздо хуже. Ждать времени не было. Какаши распахнул двери и всё ещё погружённый в вату необъятных переживаний отсчитал три ступеньки вниз. По левую руку он заметил застывшую фигуру в толстовке. Сюр не желал прекращаться. – О! Обито.– Какаши сощурил глаза в улыбке. Хорошо, что на лице маска, а улыбки выходят сами по себе. – Ну, привет. Сегодня день неожиданных встреч. Прикинь, общался сегодня со школотой. Даже узнал, как одного из них зовут. Как ты это выносишь каждый день, совершенно не понимаю. – И как же зовут? – Наруто. Забавный. «Знал бы ты, что на самом деле забавно.» Но тут дошло, что Учиха, который стоял перед ним в тёмно-фиолетовой толстовке с надписью, гласящей «Всем спать», сейчас встретит ещё одно забавное, если бариста всё-таки справится с напитком в течение минуты. – О, Наруто – так это мой ученик. – Странно, что Обито его не узнал, хотя… Когда он его видел вообще в последний раз. – Мы сегодня приехали на пробные уроки с классом сюда. Не спрашивай, какая-то новая приблуда министерства.  – Странно, наверное, тебе оказаться в стенах нашей школы, после стольких лет. – Есть такое. Какаши невольно поглядывал на дверь. На самом деле каких-то дополнительных переживаний по поводу воссоединения втроём – не было. И так слишком много всего.  – А ведь он очень похож на тебя в том подростковом возрасте. Упёртый, шумный, умом не блещет… – Классно ты меня тогда воспринимал, – пробурчал Обито, сам уже тоже недоверчиво поглядывающий на дверь. Господи, как же этот придурок мог столько лет водить всех за нос. Как же он сам мог так обманываться. Как Обито, тот Обито, которого знал Какаши, мог так поступать с ними со всеми? Неужели он сдался? Сдался жить? Он же не мог, он же обещал и взял обещание.  – А ещё он никогда не сдаётся и не теряет надежды. Помнишь себя такого? Дверь магазина открылась. – Извини, что так долго, думала ты уже ушёл. Ой, Обито? Явление, появившееся из магазина, спорхнуло по лестнице к ним. Обито почернел лицом. Какаши даже думать не хотел, как Учиха это сейчас воспринял. Хорошо ещё с кулаками не набросился.  Рин что-то непринуждённо говорила, а Обито буравил Какаши взглядом, значащим только одно, – сегодня никто никуда не придёт.  В груди опять клокотало. «Да пошли они оба». Какаши махнул рукой и поспешил на уже начавшийся без него урок.