За пределами надежды

Какаши действительно опоздал на урок. Не критично, но в первый же день эксперимента, с большим количеством новых детей в классе это неизбежно могло привести к подрыву репутации и учительского влияния. Мало того что Наруто и так успел саботировать предыдущий урок для упрочения позиций в новом коллективе, так теперь и сам учитель активно помог ему в этом. Плюс как на зло торопиться всё равно не хотелось. Какаши шёл неспешно и расслабленно по пустому коридору с множеством закрытых дверей классов и ни о чём не думал. Начинать мыслительный процесс тоже не хотелось, только начни до возвращения в кабинет и понятно, что урока совсем не выйдет. Может поднять с учениками тему «В погоне за неведомой хернёй пройдёт вся ваша жизнь»? Об этом Какаши в данный момент (если начать рассуждать, конечно, а он не начинал) мог рассказать без подготовки двухчасовую лекцию со всей доказательной базой, изобразив её в виде графиков и диаграмм на доске. И каждая стрелка «следовательно» упиралась бы во взятое в круг и перечёркнутое на манер знака «стоянка запрещена» схематично изображённое Учиховское лицо. Дверь в класс была приоткрыта. Из щели доносилась практически гробовая тишина. «Понятно всё» – Какаши подцепил зажатую сверху между дверью и косяком губку. Влажная, вся в мелу. Дверь медленно, создавая скоростью своего движения эффектную паузу, открыла вид на десятки испуганных глаз, некоторые буравили вошедшего, а часть обращались в сторону… Какаши как ни в чем не бывало прошёл в класс, выдерживая тонну немого ужаса и удивления. Губка заняла своё положенное место у доски. Никакая губка, даже упади она ему на голову, не имела бы значения сейчас. Наруто в свою очередь занял своё место в социальной группе. Что ж. Какаши окинул класс напускно строгим взглядом. Один Саске не обращал внимания и бесцельно листал что-то на экране телефона, думая о своём. Учитель улыбнулся и начал урок. Звонок с урока заставил вздрогнуть. Какаши словно не покидало невнятное пакостное чувство, что сегодня со всеми возможными в нём неприятностями будет долгим. Класс быстро опустел. Какаши сидел за столом и опустошённо смотрел на парты, стулья, книги в шкафу за рядами. Голова сама рухнула на ладони и с тяжелым выдохом Хатаке потёр лицо. Внутри боролись за право первенства тысяча и одна мысль, но в итоге все они взяли в тоске, а выбравшиеся – сгорали в гневе. Дальше у детей были несколько часов для презентаций проектов. Какаши в эту по его же собственному определению «фигню» не привлекали. Выслать домашнее задание всем ученикам не заняло много времени. Сосредоточиться на проверке контрольных тоже долго не получалось. Постепенно голоса и беготня в коридорах смолкли, да и все возможные звуки отошли на задний план. Какаши наконец-то удалось восстановить поверхностное равновесие и погрузиться в дело. Время утекало незаметно, а на часы Хатаке не смотрел. Через глубокие раздумья по поводу альтернативного решения задачи, которое предлагал Саске в работе, как сквозь толщу воды послышалось движение. Какаши оторвал погруженный, практически невидящий взгляд от компьютера и перевел его в направлении звуков. За закрытой дверью в коридоре происходило суетливое перемещение, какая-то молодая девица отчаянно взвизгивала. Скорее всего голос принадлежал учительнице химии, ведь её класс был практически напротив кабинета, в котором проходили уроки спец. курса. Когда к дрожащему, судорожно тороторещему добавился ещё и голос директора, любопытство и невнятная тревога достигли нужного уровня, чтобы заставить подняться со стула и пойти уточнить что же происходит. И действительно. В коридоре стояли несколько учителей и директор. Все уставились на появившегося из-за массивных скрипучих дверей Какаши такими же невидящими глазами. Все напряжены и взволнованы. Лицо директора искажено гримасой нетерпеливого раздражения. Одна молодая учительница чуть не плача умоляюще смотрела на директора. Хатаке зачем-то улыбнулся в поддержку, видимо, вообще всех учителей химии. – Коллеги, что случилось? — директор вдруг прозрел и сощурился, приглядываясь пристальнее. Секунда невысказанных подозрений сменилась на опустошенный выдох. – Из подсобки в классе химии пропали взрывчатые – при не хитром обращении – вещества. – Что? – знал Хатаке одного химика-террориста, только тот уже давно не учился в этих стенах. – Какие? – Один из щелочных металлов.– Опять воцарилась тишина, в которой белугой взвыла химичка. – Весь брусок. Какаши поперхнулся. Два слова как короткое заклинание, и он словно очутился в мутном бреду. – Какаши! Смотри! – Обито достаёт из рюкзака банку с жёлтой маслянистой жидкостью, в которой лежит что-то, цветом напоминающее протухшую сардину. Какаши морщится и отмахивается. – Ты блин как всегда, ну зацени. Я между прочим на преступление пошёл. – Знать бы ещё ради какой великой цели. Оранжевые стекла очков отражают солнечные лучи, но блеск чёрных глаз ярче. В них азарт и предвосхищение. – Не всё же собак выгуливать. Можно и поинтереснее замутить. А то так со скуки сдохнешь. Вообще, Кеш, люди очень одиноки! – Ты опять собрался идти на эти гуляния с обниманиями? Даже не уговаривай! Обито и не думает убеждать, он всё решил. Мир Какаши будет спасён от одиночества. Он аккуратно убирает банку в рюкзак, предварительно плотно обернув её в пакет. – Мы можем изменить это! Просто посмотри вокруг! Если быть одиноким значит быть человеком, то я изменю само понятие одиночества! – Господи… Учителя разбежались по кабинетам. Уроки остановлены. Учащиеся должны показать содержимое портфелей. Но Хатаке знал наверняка, что те, у кого может быть взрывоопасное вещество, скорее всего додумались спрятать его вне школы. Дети из класса Какаши уже стояли каждый у своего места за партами, расчехляя рюкзаки и сумки. Лица испуганные, раздражённые. Инудзука что-то активно втирает пространству про личные границы, извлекая собачий ошейник и мешочек с сухим кормом из потайных карманов сумки. – Где оба?! Когда ушли? – звонок же прозвинел недавно вроде. Вот значит где он пропадал, когда отпрашивался в туалет. Сакура замирает и с ужасом обводит ищущим взглядом класс. – Урок только начался, я думала они опаздывают… Дальше слушать не имеет смысла. Какаши практически выпрыгивает из кабинета и бежит. «Лишь бы успеть». Нет, это не мутный бред, а дурной сон, иллюзия, и так похоже на насмешку. Почему вселенная продолжает играть в эти жестокие игры? Сколько не избегай воспоминаний, они вернутся рефреном в реальности. Какаши сбегает по лестнице, вылетает на улицу и кажется, что он также далёк от понимания происходящего, как и тогда. По дороге, изученной и исхоженной тысячей тысяч шагов, Учиха не замолкал. Взывал своими патетическими речами к Какаши, чтобы тот проникся идеей. Наряженный даже контрастнее обычного и теплее, чем того требовала погода, он часто цеплялся за ярко-оранжевый ворот рубашки под тёмно-синим кардиганом. – Просто добавим огоньку – хихикает долбоёб, которых, по мнению Какаши, свет ещё не видел. Карие глаза с оранжевыми белками из-за очков скользят по белым волосам. Обито словно уходит в себя, забывая, что хотел сказать, опять судорожно дёргает верхнюю пуговицу. – Я тоже на что-то гожусь, Какаши. – Хватает резко за плечо и тянет через дорогу. – Да я до сих пор даже не пойму, что за перфоманс ты решил устроить? Облить всех сардиновым маслом и самоотверженно обнимать воняющих? Учиха хмыкает – мол, вот и увидишь. На аллеях по периметру пруда много народа. Люди улыбаются, кто-то обмахивается самодельными плакатами, некоторые кучкуются и медленно движутся по широкому кругу вдоль прямоугольной ограды. Флешмоб только набирает обороты, скоро толпа перетечёт в один из переулков и отправится к Парку Культуры. Самая пацифистская цель на свете – обнять того, кто хочет, чтобы его обняли. И кто бы по каким скрытым мотивам сюда бы не пришёл – это триумф и победное шествие. Каждый имеет право на отклик, каждый имеет право на поддержку, люди равны и приняты. Трава нежно-зелёная, ещё не набравшая цвет от месяцев лета. За низким заборчиком спуск к воде. Обито перемахивает через него и чуть не падает, поскользнувшись на склоне. Эффектно съезжает к краю пруда, замурованного в гранит. Какаши смотрит по сторонам, прекрасный майский день наполнен нехорошим предчувствием. Тем временем Учиха активно, участвуя практически всем телом в своём действии, подгребает к себе домик для птиц. – Может ты всё-таки объяснишь, какого черта ты тут решил сделать? Обито пыхтит высунув язык и всё-таки топит вытянутую над водой ногу в попытке зацепить покачивающееся на воде птичье убежище. Благо в нём хоть уток нет, они благоразумно эвакуировались поближе к противоположному углу пруда. – Иди сюда. Помоги. Хатаке и не думает двигаться с места. Только перекидывает сумку с одного плеча на другое. Обито смотрит обиженно, но всё ещё весел и полон стремлений. На траву ложится сложенный вдвое лист газеты. Учиха сосредоточенно ручкой очищает поверхность – «Блядь! Это не рыба!» – бруска, извлеченного из банки с маслом. Быстро тускнеющий металлический блеск. – Ты ебу дал!!! Дебил! Я в этом не участвую! Обито хмурится, но занятие своё на бросает. Какаши невольно делает два шага назад от ограды. – Ёбаный террорист! Ты кому и что пытаешься сейчас доказать? Блеск оранжевых стёкол, за которыми теперь почему-то не видно глаз. – Ведёшь себя как ссыкло. Да я просто хочу немного расшевелить толпу! И тебя заодно. Не будет ничего. Просто подымит немного, красиво будет. Иди сюда! Какаши отступает ещё на полшага. Обито оскорблённо рычит, плотно заворачивая металлический брусок в газету. – Почему ты не доверяешь мне? Я никогда не сделаю плохо своим друзьям. И даже если что-то пойдёт не по плану, неужели ты думаешь, что я не смогу с этим справиться? Да. Я бы хотел привлечь немного внимания. Газетный свёрток рывком отправлен в деревянный, с затопленным дном домик. Обито стоит и смотрит на него. И вдруг косится левым глазом, повернувшись вполоборота. Грустно, ему очень грустно, но взгляд нежный и как-будто просящий. – Какаши, да я хочу привлечь внимание… Иди сюда. – Нет. Это нелепо. «Он не мог носить банку в портфеле. Точно спрятал у магазина.» Всё сложилось в единую картинку: «просто невозможно» от Саске, поход в магазин, долгое блуждание по коридорам в поисках туалета. За сколько вообще можно добежать до пруда от школы? Он никогда не бегал по этому пути, только ходил, а потом и не ходил, по широкой дуге огибая место давнишних безумий. Может, стоило не избегать, а хоть раз пройти по нему спокойно и вдумчиво? Асфальт постепенно темнеет, или это в глазах? Нет, начался дождь. «Лишь бы успеть». Он должен успеть, остановить хотя бы в этот раз. Бульвар пересечён кажется в несколько прыжков. Да, призвать бы сейчас хоть одного пса, чтобы он вёл его по запаху. Чакру в стопы, прыжок, оттолкнуться от стены, от второй напротив по улице, скорей, по крышам, по верхушкам деревьев. Пусть ему никогда не понять, зачем это было нужно Обито. Что и кому он хотел тогда доказать. Может своему клану, может себе, может просто подростковые глупости. Какаши понимал, что по спирали, но всё-таки приближается к какому-то очевидному ответу, смотрит на него, но никак не увидит. Единственное, что он с уверенностью знал – в этот раз должен уберечь. И если у него не выйдет и теперь, то зачем он вообще был рядом с этими детьми. Ещё два поворота и не дай Бог он ошибся с локацией. Из домика послышалось приглушённое потрескивание, начали валить клубы белого дыма, искры бледного фиолетового пламени. Обито стоит всё ещё вполоборота к воде, на которой дрожит изрыгающий дым домик. Смотрит вперёд себя безучастно, поправляет очки. Взрыв. Домик разлетается во все стороны. Больно – что-то чиркнуло по глазу снизу-вверх. Обито!!! Одна из досок прилетела ударом в висок – Обито рухнул. Осколки, щепки. Лежит на спине, не двигается. Всё лицо в крови. Глаза застилает – что-то мешает нормально видеть. Рефлекторное стирающее движение плечом – весь рукав намок и побагровел. – Скорую! Вызовите скорую! – Почему все смотрят, но не спускаются к воде! Руки сами достают телефон и твердо, словно сами по себе, жмут на клавиши. Помощь в пути. Несколько человек спустились и пытаются растрясти лежащего. Какаши сидит на коленях и смотрит, смотрит. – Всё нормально, он жив. – Обито кладут на носилки. Сколько прошло времени? Неделя, минуты? – Мальчику тоже помогите, его зацепило немного. Ты левым глазом видишь? – На земле лежат погнутые авиаторы без одного стекла. – Куда его везут? Я сейчас родственникам позвоню. «А дальше? Что дальше? Мне страшно…» Дыхания не хватает, во всём теле чудовищный изнуряющий жар, саднящий горло и грудь при каждом выдохе. Сердце скачет в горле. Нет, он не ошибся. Наруто стоит у воды, Саске у ограждения. Но Какаши успел, они просто говорят. Наруто явно недоволен и спорит. Судьба смеётся, отзеркаливает. И в этом отражении Какаши видит две тонкие мальчишеский фигуры и почему-то чего-то ждёт, словно зеркало судьбы просит всмотреться, а не разбить его. Но ждать некогда, иначе… И вдруг Саске скользит по мокрой траве вниз с невысокого склона и вцепляется в ворот Нарутовской формы. Каждый шаг дается Какаши с трудом, словно в замедленной съёмке. Он протягивает руку, хмурится и открывает рот в готовности осечь этих двоих. Тяжело сглатывает – во рту сухо и липко. Дождь льёт почти стеной. Кажется, что не осталось ничего, кроме этого белого шума, но сквозь звуковую завесу доносится дрожащий от ярости голос. Саске кричит что есть сил: – Наруто! Ты идиот?! Ты реально так решил привлечь мое внимание и вызвать уважение? Да вижу я тебя! Прекрати. Напряжённое лицо Узумаки смягчается. Готовность новой атаки возмущения и препирательства словно смывается с него. Он вырывается из хватки и что-то бурчит под нос, кажется заливаясь пунцом до кончиков волос. Саске закатывает глаза. – Пошли, придурок. А то это нелепо уже. Конечно, взобравшись по склону и перешагнув через ограду, они видят очумевшего учителя, мокрого насквозь, как белая мышь. Тяжёлая от воды маска, про которую Какаши напрочь забыл, неровно вздымается и втягивается обратно, очерчивая приоткрытый рот. Наруто делает шаг назад, но его попытка к бегству прервана. Саске с силой дёргает его за портфель, одна лямка слетает с плеча Узумаки. Ещё одна немая сцена. Наруто тупит взгляд и продолжает движение, освобождая второе плечо. Небо как по команде начинает светлеть, пропускать солнечные лучи, дождь остаётся, но теперь редкие капли падают не из облаков, а с уставшей тёмной листвы. Какаши подходит ближе и молча протягивает руку, в которую незамедлительно опускается пакет с таким небольшим, но опасным содержимым. Пальцы сжимают банку обернутую в полиэтилен. «Конечно, надо отдать должное Обито, – заторможенно, но с облегчением думает Какаши,– тот хоть догадался ставить эксперимент в сухой день». Этот же белобрысый, достань он содержимое из банки, просто остался бы без руки, как и Саске, попытайся тот его остановить в этот момент. Теперь путь до школы кажется неумолимо быстрым и настолько же контрастно пустым, как и голова Хатаке. Саске с Наруто идут чуть впереди. Конвоир смотрит на спину Наруто и в голове звучит голос Минато: «Единственный, кто мог помочь ему, это ты Какаши. Его друг. Ты должен был с ним поговорить.» Характерный запах дезинфецирующих больничных средств заползает в ноздри, а с ним грудь заполняется виной. Хатаке переводит взгляд на Саске. Тот идёт, убрав руки в карманы, будто бы расслаблен, но всё это нарочито. Иногда в такт шагам по нему проходит мелкая дрожь, он одергивает рубашку и шипит что-то про мерзость и холод. Разбирательства в школе длятся мучительно долго, но в тоже время не вызывают ничего, кроме немой, изнуряющей усталости. На самом деле чувствуется всеобщее облегчение, потому первый всплеск гнева директора быстро тает. Какаши пишет объяснительные, занятия продолжены, Саске и Наруто «пугают» вызовом родителей в школу. Конечно, им влетит, но хоть на учёт в милицию не поставят. Какаши долго уговаривает руководство, и избавленное от невероятной бумажной волокиты и потери рабочего статуса, не говоря уже про оторванные детские руки, – соглашаются. Наруто пытается как-то объясниться, но Какаши просто благодарит Учиху за спасение бесчисленного количества жоп, в которое включает и свою собственную. Саске надменно хмыкает и высказывает Узумаки какое-то обесценивающее обвинение. Но Наруто смотрит на друга иначе, не ведётся на оскорбление и, хохотнув, кивает. Во взгляде читается отчётливо и ясно – «Я так счастлив, что встретил тебя». Какаши чудовищно холодно. Даже после того, как он сушит волосы под горячим воздухом из сушилки для рук в туалете. Очень холодно. Он водит рукой по волосам, в попытке разделить слипшиеся влажные пряди, а в висках громче шума из сушилки жужжат мысли. Если кто и мог что-то исправить в будущем, то это не он. Если кто может изменить прошлое, приняв его, то это не он. Господи, да он даже не может понять, что же он должен был сказать тогда Обито. От диалога Саске с Наруто у пруда остался только шум дождя и стук сердца в каждой клетке. О какой надежде может идти речь? Надежде на что? Он словно в вакууме. Холодном, одиноком, бессмысленном. Когда звук от ударов по двери разлетелся по лестничной клетке, всё что удалось почувствовать – тепло деревянной поверхности. Какаши положил одеревеневшие пальцы на неё и замер, в попытке вобрать через них всё возможное тепло. Когда дверь стала уходить от прикосновения, Какаши сложно было сказать, сколько он так простоял. Сегодняшний день казался результатом немыслимого гипнотического транса. В коридоре никого не оказалось. Только чужая фигура исчезла за углом. Стоило пойти и сразу залезть под горячий душ, но как только Хатаке закрыл за собой дверь, ноги супротив любой логике выживания сами понесли его вслед за призрачной тенью скрывшегося на кухне. Какаши поморщился, когда опустился на стул с сидушкой из кожзама. Новая волна мурашек покрыла поверх предыдущей всё тело, поднимая каждый волосок. Напротив сидел Обито с совершенно непроницаемым выражением лица. Правая половина – в шрамах. Из-под ворота домашней фиолетовой кофты со странным широким воротом виднелись шея и плечо. Какаши с трудом оторвал взгляд от манящей теплом кожи. Обито продолжал выжидающе молчать. А может он ничего и не ждал. Просто сидел и смотрел. Спокойно, безучастно, словно посиневшего от холода и до смерти уставшего Какаши и не было напротив вовсе. В горле запершило и кашель показался совершенно неуместным фактором присутствия, но даже на это Учиха не соизволил отреагировать. – Обито. Учиха моргнул и перевёл взгляд куда-то влево, видимо посчитав, что позвала его настенная плитка. Ресницы у Обито тёмные, длинные, он моргает чуть замедленно. Свет от люстры тёплый, а Обито как обычно само воплощение экзотермической реакции. Какаши смотрит, и в груди у него разливается тепло. Какие-то слова вертятся на кончике языка, но каждый раз падают вниз по горлу, саднят при попытке их сказать. «На самом деле всё просто.» От этой мысли Какаши судорожно вдохнул и затаился, чтобы не спугнуть. – Обито, – сердце щемит нежностью – я пришёл. И я здесь, и вижу тебя. Ты… Он больше ничего не может сказать, только жарко краснеет. Всё поочередно то замирает, то ёкает в груди, когда Учиха переводит на него чёрный, но теперь удивленный взгляд. А потом встаёт со своего места, и Какаши, не могущий больше вынести этого молчания, тупит глаза и видит, как чужая ладонь скользящим, завораживающим движением проходится по ткани скатерти, цепляет пальцами край стола. Щеку вдруг обдает выдохом. Обито целует аккуратно. Сначала нижнюю губу – оказывается, она практически занемела от холода – потом родинку под ней и уголок рта… И терпеть сил больше нет. Какаши закидывает руку на чужой затылок и практически вдавливает поцелуй в себя. Всё напряжение этого дня становится возбуждением. Оно трещит миллионами электрических разрядов во всём теле, потрескивает на волосах, щекочет внизу живота. Нестерпимо горячо. Обито неровно выдыхает и ведёт языком по губам требовательно открытого рта. Какаши опять перехватывает инициативу. «Чёрт, невозможно! Ещё!». Ожог от каждого прикосновения. Обито вздёргивает сидящего со стула, обхватив одной рукой со спины. Движение неловкое, они сталкиваются зубами, но это теряется в новых ощущениях, когда вторая рука тут же ложится на шею, пробравшись под рубашку снизу и задрав её. Обито то ли пытается выпить весь холод, то ли отдать всё тепло с непередаваемым упоением. Всё пространство заполняется чужим дыханием, и Какаши пробивает мелкой дрожью. Неожиданно Учиха упирается лбом в лоб напротив. Этот тёмный, помутневший взгляд и чёртовы ресницы, изгиб скулы, посечённая шрамом нижняя губа. Сердце сейчас лопнет, разорвётся в мелкие куски от всеобъемлющей нежности. Нужно немедленно поцеловать, спастись от нелепой смерти. Какаши твёрдым движением притягивает чужой подбородок большим и указательным пальцами, но Обито совершенно несправедливо не даёт дотянуться до себя. От такого издевательства аж глаза закатываются, но вместо недовольства из горла вырывается стон. Какаши жадно вжимается всем телом в мучителя, беспорядочно гладит спину, поясницу, забирается под кофту и кладёт ладони на подрагивающий живот. Как же хорошо. «Как же, чёрт возьми, охуенно!» Как же он не догадывался, что жизнь надо жить именно так – рядом с этим бесконечно глупым, безумным, непоследовательным – бесконечно желанным. Обито сдаётся, но только на секунду, чертит кончиком носа линию по шее к скуле, целует в висок и не без усилия, шумно выдыхая, отступает на полшага. – Нет. Ещё! Иди ко мне! – В глазах мутится. Какаши делает шаг навстречу, но Учиха крепко держит за плечи, не давая сократить дистанцию. – Пойдём. – Что? Куда? Обито словно колеблется, но не отвечает, а тянет за собой в коридор.