Без права на ошибку

За это творчество я заплатил огромную цену.

15 апреля Мою рутину работы с многочисленными рукописями и очевидно недовольными по этому поводу писателями разбавляют невероятные вечера в клубе. Я выступал уже несколько раз и каждый лучше предыдущего! Каждый раз я выхожу на сцену с детским восторгом и легким волнением как в первый раз. Это такое невероятное ощущение! Как бы я хотел чувствовать его всегда. Но тогда бы оно утеряло свою сладость, которая сейчас как наркотик проходит по мне. Мое расписание зависит от расписания клуба. Выступления есть — я уже на сцене. Клуб закрыт или там проходит другое мероприятие — я пишу. И нет предела моей любви к этому делу. • [5:20] [Засекречено]       Никакого будильника нет — ему и не надо. Жизнь его подготовила к чёткому расписанию, и как бы его собственный организм, ведущий теми или иными порывами, которые хозяин контролировать не мог, не пытался наводить свой порядок, режим плотно вошёл в сознание, и всё становилось подконтрольно ему одному.       Даже его приступы чаще всего следуют чёткому расписанию, но даже если и нет, Позов и это спланировал заранее, чтобы ничто не могло помешать его работе. Службу он нёс исправно. И глухие звуки выстрелов за пределами дома, что с каждым днем слышатся все чаще, все равно разбудили бы его. И не важно — с улицы они звучат или в голове. [6:00] Подъем       Тридцать минут на то, чтобы просто сидеть на кровати и бездумно смотреть в стену напротив, — очередная привычка. Ночью он смотрел в потолок, однако ближе к подъему, который осуществлялся раньше положенного, бесполезное продавливание кровати было нецелесообразно. Уже не было смысла претворяться. Дмитрий и сам не понимал, зачем он так делает, но пока это ему не мешает, сваливает всё на привычку. Возможно, в это время мозг без его участия пытается понять, где он находится, продолжается ли война, в безопасности ли он. И пусть по-настоящему в безопасности он не будет никогда, есть общепринятые нормы, которым ему приходилось потакать. [6:30]       Ледяные, освежающие, приводящие в чувство водные процедуры. [6:40]       Завтрак, который всегда остаётся после приёма. И каждый раз, когда тарелка ложится в раковину, Дима борется сам с собой, ведь тело его упрямое, ленивое, больное тело противится уборке и сдерживает ту пару ложек нормальной еды в организме. Раз за разом настаивает на том, чтобы всё пустить на самотёк и просто остаться дома.       Посуда чиста. [7:00]       Идеально выглаженная совершенно белая рубашка, чёрная кожаная портупея, без которой Дмитрий ощущает себя неуютно даже ночью. Револьвер перетекает из-под подушки в надёжную кобуру. Перед глазами невольно всплывают данные, как заученные. [Enfield No. 2 Mk I. Револьвер с переломной рамой, производившийся под патрон .38 S&W. Был стандартным револьвером вооружённых сил соседнего содружества стран с передовыми разработками. Разработан: 1928. Всего выпущено: Ок. 270 тыс. экземпляров. Масса, кг 0,765 (незаряженный) Длина, мм 260 Длина ствола, мм 127 Патрон .380 Revolver Mk I или Mk IIz Калибр, мм 9,65 Скорострельность выстрелов/мин 20—30 Начальная скорость пули, м/с 189 Прицельная дальность, м 13,7 Максимальная дальность, м 182,88 Вид боепитания: барабан на 6 патронов Прицел фиксированный: мушка на передней части ствола, V-образный целик с прицельной прорезью на верхней части рамы]       Приятный холод в ладони и на теле, ощущаемый через рубашку. Воспоминания о первом задании после возвращения с войны, в 1933 году. Подарок от «друга». Жаль, что тот не смог собственноручно вручить ему его, пуля в голове ему явно не помогала. Револьвер относительно новый, во всяком случае, новее табельного оружия полиции и КМР. Эти ТТ слишком тяжелы для боя. Дима вздыхает. Он уже не на войне, пусть это и сомнительное утверждение, учитывая обстоятельства.       Китель без единой складочки и пылинки застёгивается машинально на всё пуговицы.       Руки, изуродованные шрамами, предательски дрожат — от этого уже не избавиться, врачи многократно проверяли. Однако оружие всегда приятно тяжелит руку, предавая ей надежность и уверенность. Он всегда попадает в цель, чтобы не произошло.       Дмитрий надевает перчатки.       В зеркало смотреть невыносимо, — каждый раз одно и тоже. Перед ним незнакомый старый мужчина с сединой в волосах и бороде, и безразличные глаза, от которых самому становилось плохо. Потому лишь короткий взгляд, чтобы убедиться в том, что всё в порядке, всё чисто.       Он всегда одевался быстро — очередная привычка со службы, однако из-за рук и отвлекающих мыслей этот процесс начал затягиваться. Тем не менее не до такой степени, чтобы он смог опоздать.       На плечах тяжёлое пальто, в руках чёрный кожаный дипломат. Дима проверяет наличие спасительных папирос и любимой зажигалки и выходит из квартиры. [7:30]       Каждое утро, каждый вечер, каждый день, год за годом. То и дело прогоняя в голове распорядок дня, недели, месяца и года. ГУКТД, отец, клуб.       Квартира призрака, не издающего ни звука. Лишь периодически слышится вода, и та будто старается казаться тише, боясь нарушить гробовую тишину, от которой в ушах звенело. Половицы ещё совсем новые, ни одна не прогнила, так что даже скрип ни разу в этой квартире не звучал (лишь только в голове и давно неживом сердце).       Оттого и больнее барабанным перепонкам, когда Дмитрий выходит на шумную улицу, в которой бледной кровью бегут люди, спеша на работу и учёбу. Много-много людей. Слишком. Надо было уезжать дальше, ещё дальше.       Нет.       Тут самое то. Идеальная дислокация для дальнейших планов.       Дмитрий смотрит в удивительно безоблачное небо. Над головой пролетает самолёт. АНТ-40(СБ) — скоростной фронтовой бомбардировщик, выпускаемый уже четвёртый год. Видимо, его только что модернизировали и теперь тестируют. В той войне он не участвовал. Тогда был на тот момент ещё новый И-3 — одноместный истребитель. Он уже давно снят с вооружения военных сил. Во время самой войны первый цельнометаллический истребитель И-4 (АНТ-5), старший брат того, что только что пролетел над головой, оставляя после себя след. Дима лишь пару раз летал на них, и то, не во время боевых действий — не его специализация.       Привычно проходит по Главной улице, машинально покупает у старика в знакомой восьмипанельной кепке ежедневную газету, пусть все присутствующие статьи проходят проверку в их ГУДЛИ. Газетчик приветливо улыбается знакомому лицу, и Дима на автомате ему отвечает, удивляясь тому, что мышцы лица все еще помнят какие-то эмоции. [7:45] [ГУКТД]       Как обычно, заходит в ГУКТД, не забывая поздороваться с Владимиром и пожелать ему хорошего дня. Перекидывание парой фраз со Стасом, который приходит в последнее время раньше обычного для отчетов. На столе его уже ждут письма и рукописи, с которыми необходимо будет сегодня поработать. Рутина — чтение газеты и желание разглядеть в ней ЧТО-ТО.       Перед глазами газета расплывается, текст становится не разобрать, а головная боль усиливается.       Не сегодня. [8:00]       Начало рабочего дня.       Когда газета откладывается, перед ним уже сидит Арсений и смеётся над какой-то шуткой коллеги. Искренне, на щеках даже появляются ямочки. Глаза, как обычно, красноваты, но не от слез, вероятно, проблемы со здоровьем или сном. Для своего возраста выглядит моложе, морщинок практически не наблюдается, что не сказать о самом Дмитрии. Мундир, как и у большинства служащих уже мирно покоится на спинке стула, а верхняя пуговица чистой наглаженной рубашки расстёгнута. Расслабленный, но аккуратный.       Поймав на себе взгляд начальника, Арсений слегка тушуется и неловко здоровается, чуть кивая. Дима отвечает тем же с единственным отличием — голос его ровный, твёрдый, безэмоциональный, как и выражение лица. Он это знает. Было бы сложно судить другому, ведь Дима по-прежнему не слышал ничего вокруг и даже интонацию подопечного просто прочёл по губам. И как же такого человека как Арсений угораздило явиться сюда? Дима скашивает взгляд на один из ящиков в своём столе, где покоится подробное досье на капитана Попова, его результат экзамена, что тому пришлось пройти при поступлении сюда.       Сам же его и позвал.       Время приниматься за работу.       Циркуляры не пришли. Несколько объяснительных записок сотрудников.       [Смерить первую рукопись с соответствующими документами подтверждения]       Проверка младшими сотрудниками.       Не относится к сценическому произведению — а при беглом просмотре бумаг сегодня таких и не наблюдается, — следовательно, торопиться некуда. Да и не торопится он никогда. Только строгий и чёткий расчёт.       Проверка и исправление не желательной повестки. [Прим. Проверка по списку сведений, запрещённых к изданию, и дальнейшие действия, основанных на карательных мерах (в случае необходимости доложить исполнительным органам для урегулирования вопроса. В случае, если нарушения пройдут дальше, издательству полагается наказание в зависимости от вреда, нанесённого пропущенной информацией)]       За ним лишь контрольная проверка.       Арсений отлично справляется со своей работой. Даже учитывает новые сведения, о которых узнал, только когда пришёл к ним работать. С точностью выполняемая работа, которую не ожидаешь получить от человека из провинции даже с уровнем Арсения. Исправления справедливые и чёткие, но при этом не нарушают смысл произведения и его стилистику. Очень тонкая работа. Можно сказать, ювелирная. Работа настоящего мастера. [Добыть больше информации об Арсении]       Выведенные ошибки незначительны, не нарушают закон даже на уровне штрафа, а пометки Арсения дельные — проблем с автором не должно возникнуть.       Есть одна существенная правка, которую, по-видимому, нужно будет обсудить с писателем, но не согласиться с ней тот не сможет.       Заключение о рукописи от Арсения заполнено правильно.       Когда автор самостоятельно исправит ошибки и вопросов больше не будет, это произведение получит разрешение быть выпущенным. Дима заранее готовит разрешительную визу — её необходимость лишь вопрос времени. [Кем, когда, по какой причине допущено в печать]       [Сообщить издательству о повести]       Рукопись перекладывается на другой край стола.       Эта же процедура повторяется до конца дня.       Перерыв, что он тратит на курение. Очередной коллега очень живо рассказывает о чём-то. Вчерашний вечер, алкоголь, вероятно, девушка ему сильно понравилась, но вряд ли захочет с ним снова встретиться. Рядом с рассказчиком коллега улыбается, но Дима против воли улавливает незначительные изменения во взгляде — зависть. Дима делает это не специально — профессиональная привычка. Но стоит отдать ей должное — помогает отвлечься. Коллеги возвращаются в зал.       Его кто-то зовет. Не по имени или нынешнему званию, а по тому, что носил он во время боевых действий, там далеко. Настойчиво зовут, отчаянно. Но Дмитрий знает, что этому нельзя поддаваться. Ни в коем случае.       Дима дрожащей рукой достаёт ещё одну папиросу.       Встречи с писателями и поэтами сегодня не планируется, следовательно, остаётся только проверка.       Срочная телеграмма и посылка из генштаба.       Дима читает письмо, написанное отцом. Буквы резкие, узкие, все слова по делу. Сухое холодное изложения фактов, без личных вопросов и слов. В папке, приложенной к письму — само задание. Его задача выполнить его безупречно, как десятки раз он делал до этого. Он его выполнит.       В конце дня Арсений торопливо распрощался со всеми и убежал под прицелом подозрительного взгляда Дмитрия Темуровича. Поведение его подопечного давно вызывает сомнения, об этом стоит проявить повышенную бдительность, хотя догадки уже имеются. — Арсений чуть ли не каждый день так быстро убегает с работы, — делится наблюдением комиссар со своим подчиненным. А Позов, наверное, впервые за день что-то слышит. По-настоящему. — Прям сияет. Неужто даму сердца уже нашел? Вот это мужик настоящий.       Дима собирает в портфель свои вещи. — Как думаешь, какая она? — не унимается комиссар. — С каких пор тебя интересует личная жизнь твоего подопечного? — сбивает настрой начальника Дима, будучи совершенно незаинтересованным в теме разговора и не желая развивать ее. — Ты слишком скучный, — жалуется Стас. — Сколько мы с тобой не работаем, я слышал только о Катеньке из внутренних дел, но уже несколько месяцев вас вместе не видел. — А ты следишь за нами? — Просто любопытно. Я забочусь о тебе не как начальник, а как друг.       Дима решает никак не реагировать на слова мужчины. — Я ухожу. — До завтра.       Дима снимает с вешалки шинель и, попрощавшись со всеми, выходит на лестницу. Прислушавшись к тихому шуршанию газеты Владимира с первого этажа и веселым переговорам оставшихся сотрудников за дверьми, он быстро снимает китель, аккуратно укладывая его в портфель, и снова накидывает на плечи тяжелую шинель.       Быстро выбравшись на улицу, он начинает слегка суетливо искать в толпе Арсения и внимательный взгляд быстро находит необходимого человека. Прикрыв лицо шляпой, Позов ускоряет шаг и, идя чуть погодя, следует за подчиненным прямо до знакомого здания клуба неподалеку. Арсений с озирающимся видом скрывается за дверьми заднего входа, а Дима решает пройти через главный. [ПБС]       Не выдавая себя, Позов занимает дальний столик и снимает шляпу, надеясь, что никто из завсегдатаев его не узнает. Плохо, что сегодня выступления начинается сразу после их работы, это затрудняет возможность слиться с толпой. Благо, никому нет до него дела, пока на нём скрывающая форму шинель. Здесь он всегда должен быть неприглядным.       Давно он здесь не появлялся в качестве гостя. Перестал приходить незадолго до прихода в ГУДЛИ Арсения, сразу, как только узнал, что ему придет замена. Он слишком много проводил здесь времени, из-за чего могли пойти ненужные слухи, портя его репутацию. И это было сложно. Прошлое отчаянно пыталось затащить его в эти стены и поглощать сложенные слова. И с тех пор ничего не поменялось.       Позов прислушался к своему профессиональному чутью и, ничего подозрительного не обнаружив, вглядывается на сцену.       Выступающие следовали за выступающими, и Дима уже решает уйти, вынужденно согласившись с тем, что он ошибся в своих предположениях, когда Паша объявляет Арсения, и тот выходит в гражданской красивой и аккуратной одежде с яркой улыбкой на лице. Он радостно приветствует зрителей, те отвечают ему взаимностью, даря аплодисменты. Дима усаживается поудобнее и внимательно вслушивается в строки, произнесенные громким, но приятным бархатным голосом. И мимика менялась в зависимости от настроения той или иной строки, а в следующий момент и слова. Он жестикулировал, то плавно водя длинными руками по воздуху, то резко разбрасывая их в стороны, меняя интонацию и даже взгляд. Как будто ничего кроме его стихотворений, его голоса и этой слабоосвещенной сцены больше ничего не существует. Арсений казался по-настоящему живым. Тем немногим ярким пятном, что осталось в этом мрачном мире. Или только в личном мире Дмитрия Позова. Дима даже забывает о зажженной папиросе, медленно тлеющей между его пальцев.       И когда Арсений кланяется и покидает сцену с легкой улыбкой на лице, Дима приходит в себя только через какое-то время. Он поджимает губы и прикрывает глаза рукой.       Это будет проблемой. [17.04]       Арсений выполняет утренние процедуры, завтракает и надевает китель, когда к нему в комнату заглядывает Сережа, чтобы проверить готовность своего друга. Когда Матвиенко не ночевал у девушек, по утрам они ходили на работу вместе, как когда-то в школу. Приятная старая традиция. Его сосед снова выглядит сонным и уставшим даже несмотря на слабую улыбку, хотя спал он достаточно хорошо. Арсений решает, что рассказать другу о происходящем в его жизни, сейчас самое время. Если что-то пойдет не так, у Сережи будет целый день, чтобы обдумать сказанное Поповым и сделать выводы. Возможно, он даже успеет смириться. Хотя это не самая страшная информация, которую можно донести до друга. Все же хорошо, если ты делишься с близким человеком своими делами. — Сереж, мне кое-что надо сказать.       Мужчина проходит ближе к другу, застегивая свой синий мундир и руками разглаживая его на себе. — Ну давай, — всё ещё не до конца проснувшись, подгоняет он. — Я выступаю в клубе «Подвал Бродячей собаки».       Между чужих бровей пролегла тревожная морщинки. Казалось, майор даже окончательно проснулся. Повисает тишина, которую Сережа быстро нарушает. — Выступаешь? — Арсений кивает. — То есть не просто ходишь иногда с проверками? — уточняет Сережа, и Арсений снова кивает. — Это опасно.       Матвиенко хмурит брови и опускает голову, смотря на Попова уже исподлобья. — Почему это? — искренне удивляется контролер. — Я знаю закон и больше, чем кто бы то ни был его соблюдаю.       Матвиенко цыкает и мотает головой. — У меня плохое предчувствие. — Да не волнуйся ты так, — не видя ни в чем проблему, улыбается Арсений. — Со мной все будет хорошо. Приходи сегодня на мое выступление в восемь вечера. — Посмотрим, — недовольно говорит Сережа уже в сторону. — Пойдем, на работу пора.       Арсений взволнованно смотрит на раздраженного друга. Он не хотел его обидеть или заставить беспокоиться. Он просто хотел поделиться. Но Матвиенко точно скоро отойдет. Подумает в течение дня и успокоится. Он своего друга знает. И Арсений ни в чем его не винит. Знает, что друг волнуется за него. Просто ему не понять, никогда не понять… •       На входе в отдел ГУДЛИ Арсений сталкивается с высоким молодым человеком в зеленном мундире. Подняв взгляд, он узнает в нем того юношу, что общался с Димой на остановке несколько дней назад. Младший кивает, здороваясь, и проходит мимо. Арсений успевает обратить внимание на погоны и нашивку на рукаве: ОКВД. Глаза под цвет мундира, легкая улыбка и завитушки на челке молодили и без того юного лейтенанта.       А у Дмитрия Темуровича хорошие связи. Хотя с его должностью он, наверное, обязан многих из государственных служащих знать.       Поприветствовав всех в зале и лично своего начальника, Арсений усаживается на место и невольно замечает, что тот пребывал в приподнятом настроении. Что странно, учитывая, что выражение лица так и не сменилось. Арсений уже собирается поделиться новостями из своей жизни, когда задумывается — а должен ли он своим начальникам рассказать о клубе? Но, посмотрев на Диму, передумывает. Какая им разница, что делает Арсений вне рабочего времени? Они не друзья. Даже не приятели. — Арсений, пришел, — замечает как обычно улыбчивый Стас, выходя из своего кабинета. — Я же все-таки работаю, к чему удивления? — Ты прав. Тебе утром письмо пришло на этот адрес.       Стас протягивает Арсению конверт, и тот его принимает, с радостью отмечая адресатов. — Родители написали? — понимающе улыбается комиссар. — Да. — А что на этот адрес? — Забыл подписать временный, когда отправлял им открытку. Прошу прощения. — Да не беспокойся. Просто она могла затеряться среди прочих бумаг. Передавай им от меня привет. — Само собой.       Стас возвращается в свой кабинет. Арсений принимается за работу, решая отложить прочтение письма на потом, но глаз раз за разом от нетерпения падает на конверт, подписанный знакомым почерком. — Прочтите его.       Арсений удивленно вскидывает голову. — Вы же этого хотите, — не отрываясь от рукописи, говорит Позов. — Две минуты на работу сильно не повлияют. — Спасибо, Дмитрий Темурович.       Родители в письме радуются переменам в жизни своего сына. Они в красках описывают свою тоску по нему, от чего Арсений тихо ухмыляется. Безусловно они скучают по нему, но даже близко не так, как писали, и эта дурашливость родителей всегда ему грела душу. Мать успевает вставить пару сплетен и снова предлагает их соседку в жены Арсению. Ох, мама. Фигуристый почерк матери сменяется более простым, а предложения становятся короче — наконец пришла очередь отца. Но он просто соглашается со словами матери и жалуется на то, что та все уши ему прожужжала о беспокойстве за сына. Пусть слова и звучали ворчливо, Попов уверен, что отца это нисколечко не раздражает. Возможно, про себя его отец брюзжит гораздо чаще жены.       Тоска по дому возросла с новой силой.       Увлечённый чтением, он не сразу замечает, что к Позову подошёл Стас и что-то ему объяснял. Попов растерянно старается уловить, о чем идёт речь, но разговор быстро заканчивается, а из имеющихся слов получается какая-то ерунда. Когда мужчины поняли, что Арсений на них смотрит, то Стас говорит, обращаясь к Диме: — Расскажи ему, хорошо? Всё равно ему надо там всё показать.       И удаляется, не забыв напоследок снова подарить Арсению улыбку. — Что показать и рассказать? — Девятнадцатого мы должны пойти в типографию, чтобы отдать новые брошюры. Пока возьмите один экземпляр и сами ознакомьтесь, — мужчина кладёт ладонь на пачку тонких книжек у себя на столе. •       День проходит быстро. Спокойно, скорее даже в приподнятом расположении духа, поэтому Арсений, идя по многолюдной улице после рабочего дня, не мог не улыбаться. Однако и она, такая надежная, спадает с лица, когда Арсений видит, как Антон разговаривает с молодым человеком с кудряшками, другом его начальника. Успев запаниковать и направиться в сторону мужчин, он замечает, что Антон не напуган, а совершенно спокойно разговаривает со служащим и даже смеется над чем-то. В какой-то момент Антон замечает Арсения и машет ему рукой, из-за чего молодой человек в зеленой форме также оборачивается и загадочно улыбается, тем самым вводя Попова в состояние смятения. Захарьин зажигает самокрутку, зажатую в зубах, машет юноше и подбегает к Арсению. — Вы с ним знакомы? — Попов продолжает смотреть в сторону уходящего юноши, пока тот не скрывается за поворотом. — Из нас многие знакомы с достаточно большим количеством государственных служащих. Хотя чаще это происходит при неблагоприятных обстоятельствах, — добавляет тише мужчина, но Арсений его слышит и сочувственно улыбается. — Знаю, что они с Дмитрием в очень хороших отношениях. И он всегда не прочь поделится со мной цигарками.       Захарьин поднимает руку с самокруткой, демонстрируя её, и затягивается.       Арсений усмехается, но уголки губ быстро опускаются, а между бровей появляется складка, когда он замечает синяк на глазу у писателя. Тот окрашивает фиолетовым с зелеными переливами область вокруг глаза, а припухшие веки заставляют Антона держать этот глаз еле открытым. Синяк свежий. Может вечером получил, а может и ночью — хотя вряд ли, разрешения на прогулки во время комендантского часа у него наверняка нет. — Кто тебя так? — Да полицейские опять, — отмахивается Антон. — Не обращай внимание. — Да как так можно? — не скрывая эмоций, возмущается Попов. — Ты же ничего плохо не сделал. — Арсений, мы, творцы, превращаем свою боль в искусство. Сейчас мне больно, но это выльется в какое-нибудь прекрасное произведение! — расплескивает руками в разные стороны мужчина, чуть не задевая лицо Арсения и не обращая внимание на кинутые на них испуганные и недовольные взгляды проходящих мимо людей, а потом тише и менее уверено добавляет: — Мне хочется в это верить. — Звучит грустно. — Не пойми меня неправильно, я не говорю, что только боль нас вдохновляет. Твоей музой могут быть: улицы, утро, ночь, человек, любовь, счастье, дом, поезда — в общем все что угодно. Но в боли, страданиях, злости и обиде есть что-то особенное, — Антон останавливается, и Арсений делает то же самое, с открытым недоумением глядя на явно воодушевленного друга. Тот как-то безумно смотрит на свои руки, пока между пальцев одной из них тлеет позабытая самокрутка. — Что-то, что позволяет всю душу твою вывернуть наизнанку, выплеснуть ее на бумагу. И так рождаются самые искренние и самые чувственные произведения, — заканчивает он шёпотом, а Арсений совершенно не понимает, что нужно говорить. — Вдохновляюще. — На то я и писатель, — снова привычно улыбается мужчина, от чего Попов незаметно облегченно выдыхает.       Они продолжают путь. — Но мне всё же хотелось бы, чтобы ты нашёл вдохновение в чём-то более прекрасном и хорошем. — Оставляешь себе эту стезю? — поднимает бровь Арсений. — Я к ней привязался, это уже часть моего образа. А ты похож на романтика, тебя любовь вдохновлять должна. Кстати, намечается что-то?       Друг хитро смотрит на контролера, от чего тот снисходительно улыбается. — Конечно же нет. Я либо на работе, либо в клубе, у меня нет на это времени. — Так ты где-нибудь в этих местах и познакомься. У нас такие девушки очаровательные, такие озорные, что сам рядом с ними молодеешь.       Арсений лучше поверит ему на слово. — Что насчёт тебя?       Мужчина загадочно улыбается и молча идёт дальше. — Так не честно. — Ты мне тоже ничего не рассказал, так что мы квиты.       Они в молчании проходят мимо здания администрации — здание похоже на их ГУКТД, только выше. Мимо нескольких магазинов и домов. И только когда они переходят мост, Антон снова нарушает тишину непривычно серьёзным тоном: — Если у тебя что-то случится, не бойся обратиться за помощью к кому-нибудь из нас. Такова уж природа искусства: художник не может страдать в одиночку.       Отойдя от легкого оцепенения, вызванного темой разговора, Арсений напряженно улыбается. — Не думаю, что мне это когда-нибудь понадобится, но учту. — Никогда ничего нельзя знать наверняка.       У Арсения от беседы начинает сосать под ложечкой. И в купе с пасмурной холодной погодой это придавало чувство дискомфорта. Почему все в этом городе стараются казаться веселыми, а потом выбивают почву из-под ног такими вот фразами. Что это вообще может значить. — Ты домой заскачешь перед выступлением?       Своим снова веселым голосом интересуется Антон, что заставляет Арсения вздрогнуть. Он все еще не смотрит на своего нового друга, хмурясь на проплывающие по реке остатки льда. На секунду он подумал, что все это ему показалось, и Антон не говорил последних фраз. Или может это вообще кошмар, прикинувшийся обычным не запоминающимся сном. Будто этот город и его жители нереальны.       Ну что за глупости.       Арсений наконец переводит взгляд на друга и натягивает улыбку. — Я так привык переодеваться у Паши в кабинете. — А над моими словами подумай. Не позволяй ненависти поглотить себя, живи ради любви, — мечтательно произносит Захарьин. — Любовь — это свобода. — Как скажешь, наставник.       Мужчины обмениваются рукопожатиями. Антон сворачивает в незнакомый Арсению двор. Попов идёт дальше.       Если отбросить последние минуты, он безумно счастлив, что за такое короткое время он обзавёлся ещё одним другом. Конечно, Серёжу он безмерно любил, и тот всегда его поддержит, но Попову не хватало понимания, которое он получал от Антона, занимаясь общим делом. Всего за пару недель они сблизились так, будто дружили всю жизнь, и это было таким приятным ощущением.       Раньше Арсений не любил алкогольные байки и запах перегара от своих товарищей. Пусть этот запах до сих пор вызывает у него не самые приятные впечатления, однако теперь это стало даже культурной традицией. В одни дни их вечера в клубе это официальные костюмы, шампанское и вины на столах, чуть нарумяненные от алкоголя и духоты девушки и молодые люди и прекрасные стихи, воспевающие природу и такое очаровательное чувство как любовь.       И к этому хотелось возвращаться. •       С начала вечернего выступления проходит какое-то время, когда к Арсению подходит Добровольский. — У нас новые гости, и опять такие интересные, — уведомляет Паша Арсения с улыбкой на лице. Что значило это «опять» ему не объясняют. — Пришел ваш друг, товарищ капитан.       У Арсения на душе расплывается радость — Серёжа пришел-таки к нему на выступление, пусть и прошло с того дня достаточно много времени. Попов не жалел о своих словах. Он не хотел чего-то утаивать от лучшего друга и только его мнение было для Арсения действительно важным.       Когда вечер заканчивается, Арсений выходит на сцену. Он взволнованно посмотрел на Сережу, стоящего в центре зала напротив него, не замечая быстро удаляющихся людей из клуба. Попов садится на край сцены, и Сережа занимает стул, который пододвинул к ней. Когда толпа покинула зал, оставляя только мужчин и сторонних наблюдателей в виде Паши и еще одной тени, которых никто из собеседников не замечал. Сережа начинает говорить первый. — Арсений, скажи мне, как так можно? — начинает с замечания Сергей, и весь пыл Арсения быстро остужается. Улыбка исчезает с его лица, а глаза потухают. — Ты же офицер, а зачитываешь здесь свои… неважно, — майор поднимает руки в сдающимся жесте. — Это легализованное произведение, — Арсений скрещивает руки на груди. — Посмотрим. — В каком смысле «посмотрим»? — в теле зарождается злость, проявляющаяся краской на лице и нахмуренными бровями. — Я отвечаю за выступления этого клуба. Я Контролер.       Попов чувствует расплывающуюся горечь обиды. — Как бы ты не заигрался, — Сережа вздыхает и проводит рукой по шее. Продолжает он уже мягче. — Почему ты это делаешь? — Сереж, литература — это так прекрасно! — снова воодушевляется капитан, понимая, что его готовы слушать. — Я и забыл, как любил это в школе. Я… чахну без нее, — говорит он на выдохе. — Ты меня не понял. Я говорю про работу офицером. Ты борешься против таких же, как ты и против самого себя. Почему ты с самого начала не ушёл в литераторы? — спросил он, не напрягая голоса. — Я не борюсь против них, — упорствует Арсений. — Они пишут, и я пишу, все же хорошо, — Арсений натянуто улыбается и разводит руками в стороны, но Матвиенко продолжает проницательно смотреть на него, и Арсений отводит взгляд. — Я знаю, но… Как бы я не любил литературу, я понимаю, что не могу посвятить ей свою жизнь. Я уже пытался, из этого ничего не вышло, сам знаешь, — отвечал он, угасая. — Но эта работа меня приближает к ней. Без неё я бы не был сейчас здесь. А здесь мне хорошо.       Серёжа какое-то время молчит и просто рассматривает Арсения, будто впервые видит, и анализирует, делая какие-то выводы у себя в голове. — Все-таки слабость гения — жажда в аудитории, — Попов на это слабо улыбается. — Это твое решение. Но как бы Позов не повесил на тебя какое-нибудь дело. Как он там говорил? «Был бы человек, а статья найдется»?       Арсении вскидывает голову и непонимающе сморит на друга. — При чем тут он и зачем ему это делать? — Ходят слухи, — совершенно серьёзно говорит Серёжа. — С каких пор ты в слухи веришь? — Арсений поднимает бровь. — С тех пор, как увидел это на практике.       Матвиенко молчит пару секунд, а потом рассказывает ровным голосом: — Мы встретились на одном деле несколько лет назад. Преследовали человека, вероятного преступника, как мы тогда думали. Каким-то образом Позов обогнал нас, а когда мы добежали до них, чтобы совершить арест и отвести на допрос, твой майор его просто застрелил, — Попов сглатывает неприятный ком в горле. — И вернул украденный пистолет со словами: «есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблем», — Арсений резко выдыхает. — Вспомни вашу первую встречу и дальнейшее общение, и скажи, неужели он не похож на человека, что может так сделать даже со своим подопечным?       Слова застревают в горле — Он жестокий и хладнокровный. Он со своими связями да и сам по себе, подставит любого человека, и глазом не моргнув. А ты хочешь с таким, как он дружбу вести?       Арсений задумывается. И делает это достаточно долго, чтобы Сереже надоело это ожидание. — Ты закончил? Пойдем домой, — с плохо скрываемым холодом в голосе кивает мужчина в сторону выхода. — Пойдем. Только свою форму заберу. Подожди меня на улице. — Арс, — капитан замирает и выжидающе смотрит на спину друга. — Спасибо, что поставил в известность.       Арсению официальная форма благодарности не нравится, но он наконец-то слышит теплоту в голосе своего друга. Сереже все-таки не нравится, чем я занимаюсь. Но как друг он не может меня не поддержать. Пусть и своим интересным способом. Не могу сказать, что он мне приятен, но Сережа моя единственная поддержка. И раз уж он принимает меня таким, почему я не могу делать то же самое? Пришло письмо от родителей, я был этому очень рад. И у дт было хорошее настро почему-то Сережа упомянул о каких-то слухах про дт, но сам я их никогда не слышал, хотя уже успел сдружиться со всеми в ГУДЛИ и ребятами напротив. Когда Сережа, намекая на это, попросил вспомнить наше с ним общение, я так и не вспомнил ничего плохого. Он, наверное, все-таки хороший он меня пугает, но ничего плохого мне не сделал. И пусть о нем по-разному отзываются, гораздо лучше о человеке составить свое собственное мнение. Он мне наверное, я его уважаю. И Антон меня сегодня испугал. Или мне так просто показалось. Если это единичная вспышка такого откровения, наверное, стоит на это закрыть глаза. Для своего же благополучия. [19.04]       Арсений с Димой идут по улицам. Попов в молчании со своим начальником чувствовал бы себя неуютно и напряжённо вне стен ГУКТД, если бы с воодушевлением и восхищением не осматривал город. Он просто не мог налюбоваться этими прекрасными видами. А ведь сейчас только весна. Как же здесь должно быть чудесно летом, с цветущими повсюду деревьями и цветами.       Арсений обращает внимание на спутника только в тот момент, когда слышит его нервный вздох рядом. Попов даже пугается и ощущает, как в нём начинает рождаться чувство вины за то, что он всю прогулку игнорировал своего начальника. Возможно, тот даже что-то ему рассказывал. Но Дима лишь остановился, бросил ничего не выражающий взгляд куда-то в сторону, обернулся и собрался идти в обратном направлении. Но его остановило недоумевающее выражение лица его подчинённого, который совершенно не понимал, что же происходит. — По привычке пришёл сюда, — зачем-то говорит он. — «По привычке»? — вырвалось у Арсения, прежде чем он успел подумать, и прикусил язык. — Это прекрасное место, в детстве даже называл его своим тайным, пусть оно и находится у всех на виду.       Арсений теряется от такой откровенности и теплоты в голосе своего начальника и даже замирает, просто моргая. Что это нашло на его начальника? Может ему просто показалось от этого яркого и согревающего солнца? Может этот город действительно волшебный? Веселый Антон в пасмурную погоду неожиданно стал серьезным, а строгий начальник сейчас, под ясным небом, похож на самого обычного человека.       Он сходит с ума.       Наконец Попов переводит взгляд туда же, куда ранее смотрел Дима.       Пустой двор, с трёх сторон окруженный дореволюционными трехэтажными сплошными желтыми домами. Окна переглядывались между собой, а в самом центре одиноко стояло еще голое дерево. Уютно и так спокойно. — Здесь редко появляются люди. В том году поставили главный вход с другой стороны, а этими уже никто не пользуется, поэтому прийти сюда и побыть одному в большом городе очень помогает.       Мужчины близко не подходят, хоть возможность и есть. Дмитрий просто не двигается с места, и Арсений не решается пройти вперед, не зная, может ли это сделать. Да и не за чем ему туда идти. Однако опускать шанс беседы с начальником не по работе, решает не упускать. Он всегда любит докапываться до тайны. — Вы часто сюда приходите? — Я один живу, так что мне остаться одному несложно. Здесь просто очень приятно быть. — Неужели вам не одиноко? — снова звучит быстрее, чем Арсений успевает пресечь этот вопрос у себя в голове. Надо будет на досуге подумать над тем, что заставляет его быть таким не сдержанным, вроде уже давно не подросток, но сейчас он сосредотачивается на разговоре. — А должно быть? — Мне бы было. — Люди разные, капитан Попов. От людей я устал.       «Но почему-то решили рассказать что-то о себе и об этом месте, будто не боитесь, что я сюда приду» — крутится на языке у Арсения, но он не решает указывать на несостыковку начальнику. Хватит уже необдуманных действий.       Попов снова задумывается над словами Серёжи.       Они все также молча идут по мостовой, останавливаясь возле очередного моста. Дмитрий думает о чем-то своем, а Арсений с любопытством оглядывал обстановку вокруг — здесь с Антоном они не бывали. Все-таки не зря этот город считается самым красивым в их стране. Конечно, он ни в коем случае не собирается оскорблять свою малую родину, но он не жалеет, что переехал сюда.       Когда Арсений заканчивает свой осмотр, он оборачивается к Позову, уже готовясь увидеть недовольное лицо того или вовсе спину далеко впереди и извиниться за ожидание, они же по делу тут расхаживают. Но вместо этого видит, что Дмитрий стоит с совершенно спокойным лицом и изучающе смотрит прямо на него, не замечая подходящего сзади человека. Диме кладут руку на плечо. С невероятной скоростью майор перехватывает чужую руку и заламывает ее подошедшему человеку. Так быстро, что Арсений и глазом моргнуть не успевает. Им оказывается юноша в кирзовых сапогах и галифе бледно-зеленого цвета. Дима моментально его отпускает, и мужчина с шипением потирает больную руку. — Реакция у вас осталась прежней, товарищ комдив, — кряхтя и улыбаясь, говорит нападавший. — С чего бы ей пропадать?       Лицо Позова опять ничего не выражает, но в голосе снова слишком отчётливо слышалась теплота. — Чем занимаешься, рядовой Бурцев? — Я уже ефрейтор. — Похвально, а…       Арсений разговор мужчин не слушает и не знает, о чем они говорят, снова уделяя все свое внимание городу. Но мысли все равно возвращались к подошедшему мужчине. Попов смотрит на него исподтишка. Моложе его начальника, жизнерадостнее. Видимо, бывший сослуживец, судя по выправке и его обращению.       Бывший солдат быстро заканчивает разговор и уходит, а Арсений чувствует непонятное облегчение от этого. — Все посмотрели? — без капли раздражения в голосе уточняет майор.       Арсений только кивает, и они идут дальше. Все-таки это не праздная прогулка с другом.       Мужчины шли в издательство, чтобы поговорит с Оксаной и передать им новые брошюры. Несмотря на то, что девушка приглашала Арсения прийти хотя бы осмотреться еще на его второй день пребывания в городе, капитан так до нее не дошел, поэтому в душе был легкий трепет от ожидания. Издательство и типография находились в большом здании. Примерно, как их ГУКТД. Только если типография находилась на первом этаже со своим отдельным входом, то офисы находились выше, деля лестничную площадку с обычными коммунальными квартирами. По короткому экскурсу от Дмитрия Темуровича можно выяснить, что жильцам издательство никак не мешает, потому что чаще всего служащие пребывают именно в типографии или просто сидят и тихо спокойно занимаются своей работой. Мужчины сначала зашли в типографию. Она почти такая же, как у Арсения в городе, только больше и станки поновее, что не удивительно. Здесь было тоже тихо, так как печать на станках еще не началась. Там им сообщили, что Оксана находится в офисе, куда мужчины и направились, но по дороге они встречают препятствие в виде группы полицейских, от чего Арсений сразу невольно напрягается, вспомнив их появление рядом с ними в пошлый раз. Однако те на мужчин только бросают короткие взгляды и продолжают работать. Арсению любопытно, чем вызвано такое столпотворение, но ему хотелось скорее уйти отсюда и этих людей. Тем не менее когда они поднимаются на второй этаж, где офицеров было чуть меньше, Дмитрий его планы рушит. — Капитан Добрачева, здравия желаю.       Арсений сначала думает, что начальник так неудачно шутит, но потом прослеживает за взглядом Дмитрия и видит симпатичную девушку младше их в служебной форме. Действительно, капитан. Когда сотрудница ОКВД обращает на них внимание, Дима отдаёт ей честь, и то же самое делает и Арсений. Девушка им кивает, говорит в сторону своему сотруднику что-то и подходит к ним ближе. — Привет, Дим, здравствуйте, Арсений. — Вы меня знаете? — удивляется Попов. — Само собой. Екатерина Добрачева, капитан ОКВД.       Арсений пожимает девушке протянутую нежную руку. — Катя, что происходит?       Та оглядывается назад, где столпился народ, и отводит мужчин в сторону. — Новое дело о мужеложстве, — Арсений вздрагивает и пытливо косится на начальника, на лице которого не проскальзывает ни единой эмоции. Зато девушка выглядит чересчур озабоченной этим происшествием, что странно. Дело не частое, но испытывать эмпатию к преступникам для человека ее работы и звания, это как-то неправильно. — И куда его отправят? — Никуда. Самоубийство.       Девушка подзывает какого-то парня. Тот отдает ей записку и уходит, а бумажка с кривым почерком оказывается в руках Позова. Арсений через плечо так же вчитывается в текст.       «Каюсь в том, что мужеложец я, но до конца дней останусь при своем. Я люблю, люблю, люблю греховной любовью. И раз уж мне не место здесь, я уйду в другой мир. Ведь любовь — это свобода, а я хочу быть свободным».       Арсений хмурится. — До конца оставался при своем, — однотонно говорит Позов и возвращает записку подруге. — Он был совсем молодой. А самое главное, что, если бы не записка, донос на него мы бы посчитали клеветой. Источник был ненадежный, мы просто пришли поговорить и проверить квартиру, но только записка подтвердила слух. Дело скользкое, так что огласке предавать это не будем.       Дима молчит.       Попов заглядывает в квартиру и первым же делом видит ещё висящий на красном галстуке синий труп. Голова сильно откинута в бок, мертвенно-бледные глаза, в которых уже давно потух огонь жизни, смотрели прямо в сторону лестницы, где сейчас стояли Попов с начальником и его подругой. Тело слабо раскачивалось. Труп смотрел прямо на Арсения. Казалось, что мгновение, и синие губы разомкнутся и что-то скажут ему по секрету. Из носа, испачкав ноздри, виднеются красные следы от запекшийся крови. Кончики пальцев имели фиолетовый оттенок — трупные пятна уже успели появиться.       Арсений так долго и внимательно вглядывался в молодое лицо, которое уже никогда не постареет, что его неожиданное движение, заставило капитана вздрогнуть и почувствовать, как по всему телу моментально пробежал холод. Полицейские, не церемонясь, обрезали галстук, и тело быстро устремилось вниз, но его вовремя удержали от окончательного падения. Они укладывают тело, и Арсений видит яркую странгуляционную борозду под ослабевшей петлей.       Попов ощущает, как к горлу подкатывает неприятный ком. Чувство тошноты всё возрастает, и Арсений с огромным усилием старается удержать лицо.       В следующий момент Арсений чувствует у себя на подбородке холодную и грубую кожу перчатки. Он вздрагивает от неожиданности, выдавая свое состояние, и его голову аккуратно разворачивают на собеседников. Капитан вспоминает, что здесь он находится не один. — Капитан, не смотрите, если неприятно.       Каменное лицо Дмитрия, как обычно, не выражало никаких эмоций. Но именно это хладнокровие сейчас помогло Арсению взять себя в руки, пусть он и испытывал стыд из-за того, что нечто подобное смогло его задеть. Не маленький ведь уже. Когда он пришел в норму, осознал, что его собственные руки ледяные, как у трупа, на которого он смотрел. Вот только трясутся очень даже живо. — Простите.       Арсений вновь переводит взгляд на собеседницу Димы и ловит на себе ее внимательный взгляд. Возможно, он обидел девушку тем, что так легко отвлёкся от разговора. — Могу осмотреть? — интересуется Дима.       Девушка ему кивает и отдает медицинские перчатки на случай, если тот решит прикоснуться к трупу. Екатерина сигнализирует кому-то из людей и возвращает взгляд на Арсения. — Вы не в первый раз работаете с таким? — решает возобновить разговор он, чувствуя неловкость. — С самоубийством? Чаще чем вы можете подумать. Как вы понимаете, это засекречено, но всё же наш город в этом опережает остальные по стране. — Нет. Я говорил не об этом.       Арсений смотрит на своего начальника, присевшего возле трупа и тихо переговаривающегося с сотрудниками полиции. Те снова отдают Диме посмертную записку, но в этот раз он записку не отдаёт им обратно, пряча её у себя в нагрудном кармане. Позов продолжает свой осмотр. Пусть он сидел к ним спиной, Попов уверен, что тот смотрит на молодого человека с привычным равнодушием.       Арсений своего начальника понять не мог. Трупы, большое количество крови, расчленённые тела и убийства у себя на глазах Арсению приходилось видеть не часто, но приходилось, и каждый раз превращался в личную пытку для него. Он представить себе не мог, как бы участвовал в революции, прошедшей в их небольшом городе относительно спокойно, и тем более в войне, на которую он не пошёл. Он бы выглядел ужасно жалко. — Вы про это… — Екатерина кидает короткий взгляд в сторону трупа. — Мне довелось быть знакомой с представителями мужеложцев.       Девушка вмиг становится строгой, и лицо ее меняется до неузнаваемости. Вот теперь она выглядит подобающе своей должности. Арсений даже начал испытывать несильное чувство страха. — А к чему вопрос? — Просто интересно, простите, если задел, у меня не было такой цели, — примирительно говорит Арсений.       Девушка расслабляется, и на её лицо возвращаются мягкие нотки. — Вы тоже меня простите, день такой. — Понимаю. Не представляю, как вы так работаете с подобным. Я бы не выдержал.       Арсений не замечает, как девушка переводит встревоженный взгляд на Диму. — Значит, хорошо, что к нам поступил, — говорит Дмитрий, не отвлекаясь от своего занятия. Арсений даже не сразу понимает, что тот обращается именно к нему. — У нас не такая грязная работа. — Это точно. Товарищ капитан, вы замечательная, — искренне восхищается Арсений.       У девушки наконец появляется румянец на бледных щеках, и она улыбается. Встревожившись, что такое поведение может не понравиться майору, Арсений смотрит на него, но мужчина продолжал внимательно разглядывать труп, которого уже уносили вниз по лестнице. Сквозняк, созданный в квартире молодого человека и лестничной клетке, доносил до собеседников ужасный смрад. — Не волнуйтесь из-за него, он вечно в работе, даже если это не его дело. — Как грубо, я вообще-то еще тут, — совершенно ровным голосом говорит Дима и подходит к паре. — Не хочешь вечером встретиться? — интересуется он, развеивая атмосферу.       Девушка неловко и виновато улыбается. — Прости, боюсь, что слишком устала. Да и отчеты нужно всем написать. — Да все в порядке. Если потребуюсь, ты знаешь, где меня найти. — Как и ты. Пока. До свидания, товарищ капитан.       Мужчины восходят по ступенькам выше. — Вас это поразило?       Арсений про себя ругается, что его маска напускного равнодушия оказалось не такой крепкой, как он рассчитывал. — В моём родном городе об убийствах я мог узнать только через сарафанное радио. Да и происходили они редко. — Раз уж ваша работа не включает в себя убийства, и они вам неприятны, лучше избегайте их. — Разве мы не должны осуществлять меры наказания? — Вы кровожадней, чем я думал, — прищуривается мужчина. — Не поймите неправильно, — начинает оправдываться Арсений. — Я имел в виду, что слышал об этом. — Вам это не грозит, так что можете не думать об этом. Просто проверяйте рукописи, как вы делали до этого. Большего от вас не требуют. — Мне просто было любопытно. — Опасная черта. Людей она калечит.       Несколько ступенек они проходят в тишине. — Как думаете, правильно поступил молодой человек?       Арсений задумывается над вопросом. — Никогда не встречал людей, которые позже покончили бы с собой, поэтому мне сложно судить. Я просто не понимаю, как люди могут пожелать уйти из жизни добровольно. — Самоубийства доказывают, что есть что-то страшнее смерти. — На ум ничего не приходит. — Это хорошо, что не приходит. Так и должно быть.       Арсений внимательно смотрит на начальника, не решаясь уточнить, о чем говорит мужчина, но они уже доходят до большой двери, которую Дима открыл и пропустил подопечного вперёд. — Опять о чем-то грустном говорите?       Арсений поднимает взгляд на голос и видит уже знакомую девушку. Та по-прежнему выглядит замечательно, только уже в сером костюме. — Здравствуй, Оксана. Лучше не выходить какое-то время из офиса. — Да, я видела ребят из следственного отдела, и Катя заходила, — Фролова встает со своего места и откладывает книгу. — Новые списки? — Дима просто кивает.       Девушка его благодарит и переводит взгляд на Арсения, в этот раз обращаясь к нему. — Осмотритесь, если хотите. У нас не так интересно, как в самой типографии, но хоть что-то. — У вас чудесно, — не кривит душой Попов и уходит вглубь зала, разглядывая помещение.       В офисе, что по размерам был как половина их зала, они были только втроем, и даже шум от полицейских не перекрывал разговора Дмитрия и Оксаны. — Вчера были задержаны произведения негативного направления, — говорит девушка. — Покажешь документы на них? — Конечно.       По всей видимости, девушка открывает ящик стола. — Вы потом к себе? — Да, у нас еще работа.       На подоконниках стоят горшки с растениями. — Могу попросить вас забрать эти произведения в ваш архив? — Конечно. Оперативно сработано.       Арсений видит в окне простирающийся переулок, по которому бродили люди. Он слишком узкий для повозок и машин. — Нельзя допускать идеологическую диверсию.       У противоположной стены большой шкаф с папками. — Иного от вас я и не ожидал.       Арсений заканчивает с осмотром и собирается возвращаться к Фроловой и Позову, но замечает, как майор отдает девушке какой-то сверток бумаги, а та его оперативно прячет в ящике стола. Теперь то он точно увидел то, что не следует. Попов снова поворачивается к ним спиной. — У вас здесь очень хорошо, — нарочито громко говорит он и сам хмурится от эха, захватившего все помещение.       Только после этого он подходит к собеседникам. — На этом все. Мы пошли. — Хорошего дня, — прощается Оксана с улыбкой и садится за свой стол. — И вам, — вежливо отвечает Арсений и первый покидает офис издательства, на нервах не чувствуя прожигающий взгляд в спину. [21.04]       Тихое весеннее утро прерывает выстрел, услышав который, Арсений вздрагивает. Вот и первый приговор, при котором он присутствует. Хотя «присутствует» слишком громкое слово.       Остальные сотрудники лишь безучастно кинули беглый взгляд в окна и вернулись к работе, хотя Арсений уверен, что с некоторых мест стена не видна. Капитан задумывается — часто ли вот так разносятся под этими окнами крики и выстрелы? И как быстро он к этому привыкнет. Единственный ответ, приходящий в голову — никогда. За зря хорохориться он не собирается. Пусть он и не служил, война ворвалась в дом самостоятельно с дядей, рассказывающим об ее молохе. В ГУДЛИ его родного города «аннулирование» никогда не происходило, а потому в руки оружие Арсений после армии не брал. Ему от него было мерзко. Он знал, что от подобного во втором по значимости городе страны ему не скрыться. Но не думал, что так быстро с этим столкнется. И каждый услышанный выстрел оглушительно врывается в голову, вызывая сильную головную боль. Это лишь самообман. К этому невозможно подготовиться.       Дима возвращается на свое место, немного несдержанно бросая к себе на стол документы. Он садится и расстегивает верхние застежки воротника, высвобождая горло, чтобы предоставить себе больше кислорода. Майор облизывает губы и встряхивает голову. Так вот зачем Дмитрию оружие. В груди что-то колит от мысли, что его начальник способен на убийство. Но в конце концов, это его работа. И хорошо, что она не досталась Попову.       Арсений невольно из чистого любопытства тянется вперед, чтобы глянуть, кому же вынес приговор его начальник, и видит документы на имя Антона Захарьина. Дима нервно вытирает пистолет и тихо цыкает себе под нос. У Арсения комом в горле накатывает тошнота. Он сжимает челюсть и хмурится, а на лице начал выступать холодный пот. — Вы чего, Арсений?       Попов вздрагивает и поднимает забитый взгляд на мужчину перед собой, от чего тот даже теряется, совершенно не понимая, что вызвало у его подчиненного такую реакцию. — Заболели, что ли? Сходите к Стасу, вдруг отпустит. — Я в уборную, — с трудом проговаривает он, сдерживая рвотный порыв.       Арсений со своего места вскакивает так резко, что стул еще какое-то время качается, все намереваясь упасть, пока Дима его не возвращает в устойчивое положение. Он с непониманием смотрит сначала на убежавшего подопечного, а потом на документы, лежащие под револьвером.       Арсений забегает в туалет и, заперевшись в нем, выпускает из себя рвоту. Он убил его. В этом нет никаких сомнений. Он убил его друга. Он убил своего друга. Антона больше нет. Он исчез за окнами этого самого серого могильного здания. В его глазах больше не загорится свет. Его свезут за город и похоронят безымянным телом. За что его могли убить? Он не может быть химерой… Да даже если он ей и является какая разница?! Это же просто человек! Он никому не навредил! Арсений обнимает себя руками и, дрожа, сползает на пол. Он судорожно вздыхает и прячет лицо в ледяных ладонях. Форма пачкалась о грязный кафель, но мужчине было на это всё равно. Все мысли занимал его друг, которого ещё вчера он видел с яркой улыбкой на лице. Друга, желающего жить и творить. Арсений позволил этому случиться. Хочется кричать, но голос не слушается, и из тяжело вздымающейся груди вырываются только тихие всхлипы вперемешку с горькими слезами. Он сжимает пальцы в кулак и лихорадочно бьет по холодному полу, не чувствуя боли.       Осторожный стук в дверь заставляет Арсения дрогнуть и опасливо посмотреть на нее. — Капитан, вы в порядке? — спрашивает кто-то голосом Дмитрия. Арсений молчит, не желая разговаривать с ним, хотя ответить что-то надо. — Я выпросил для вас выходной. Как закончите, идите домой.       Арсений слышит, как шаги отдаляются, и облегченно выдыхает.       Ему нельзя здесь оставаться. Он не хочет здесь оставаться. Убраться скорее. Убраться как можно дальше.       Он прилагает усилия, чтобы встать на дрожащие ноги. Голова рассказывается, и горло саднит. Он смотрит в зеркало на своё отражение, чтобы хоть на время на чём-то сфокусироваться, чтобы в тяжёлую голову взбрела хоть какая-нибудь мысль. Из зеркала на него смотрит какой-то старик с понурыми плечами и осунувшемся лицом. Кажется, количество морщин увеличилось вдвое, а бледность кожи из благородной превратилась в болезненную. Сейчас не об этом.       Разобравшись с красными глазами и опухшим лицом, он выбегает из здания, прихватив свои вещи, любезно оставленные, по всей видимости, Дмитрием у двери уборной. Он бежал, не оглядываясь. Бежал, врезался в людей, падал и снова бежал, игнорируя недовольные крики в свой адрес. В голове стоял полный туман, а мысли то и дело посещал тот самый выстрел и настойчивый шёпот: «беги», которому Попов поддаётся. Наступает на лужи, пачкая ботинки и брюки; ветер неприятно забирается под не застегнутую шинель, обволакивая всё тело и смешиваясь с жаром от бега.       Арсений забегает в свою квартиру. Не переодевшись, он хватается за перо и дневник. Он не может держать это у себя в голове. От мыслей она уже начинает раскалываться, отдаваясь отвратительной болью по всему телу. А бумага все стерпит. Дт убил антона, моего друга, с Моей руки. Он я не знал, что одно Из закрытых мной рукописей были его. Он мог с моей подачки… Антон мертв не могу поверить. я убил его как он мог он казалсЯ хорошим человеком       Арсении на минуту отрывается от письма, чтобы перевести дух. Только понемногу приходя в себя, он ощущает, как же сильно бьётся его сердце о рёбра, и как ему тяжело дышать. Я не понимаю. Он я Я хотел помогать обществу, хотел сделать всех счастливее. А в итоге убил друга. Зачем я это делаю я не хочу молчать дт я не хочу убивать своих друзей. Он химера. Но я этого не заметил. Он хороший. Он не сделал мне ничего плохого. За что его убили Он никому не навредил. Неужели можно убить человека лишь за слова он этого не заслужил он этого не заслужил       Арсений хватает со стола еще пару чистых листов и начинает безудержно писать-писать-писать. Его поглощали эмоции, кричащие о том, чтобы их выпустили. Но это непозволительно. Их могут услышать. Стены здесь имеют глаза и уши. Когда ты кричишь слишком громко, они имеют руки и зачатки разума, чтобы остановить тебя при помощи оружия. Листы чернеют, пачкаются, рвутся под рукой поэта, а тот и не замечает несущих разрушений. Его одолевала боль вперемешку с неистовым гневом.       Останавливает его пришедший после свидания Сережа, осторожно касаясь его плеча и вырывая из фантазий. Рука дергается, оставляя после себя неровную полосу, перечеркивая весь лист. — Арс, ты в порядке?       Попов растерянно и испуганно смотрит на обеспокоенного друга. Сережа выглядит встревоженно. Переводит взгляд на окно, в котором виднелась уже темное небо, а после опускает резкий взгляд на стол. Арсений быстро закрывает рукой исписанные бумаги, помяв половину и размазывая чернила по бумаге и своим рукавам. — Да не собираюсь я твои стихи разглядывать, — отмахивается Матвиенко, выдыхая и расстегивая пальто, которое при входе почему-то так и не снял. Он садится на кровать друга и мельком проходит взглядом по учинённому им беспорядку, но ничего не читает и не комментирует. — Ты просто напугал меня. Сидишь весь загруженный в темноте, может случилось что?       Только после того, как друг сказал, Попов замечает, что за окном в самом деле кромешная темнота, а по комнате расплылся желтый свет от тусклой пыльной лампы, которую он не включал. Это сделал Серёжа, как только пришёл, но и на резкую вспышку света Попов так и не отреагировал. — Все в порядке, — вымученно улыбается Арсений. — Видимо немного устал. Не привык к такой толпе и количеству работы.       После почти месяца пребывания здесь.       Друг проходит внимательным взглядом по не снятой до сих пор шинели своего соседа и, соответственно, мундиру под ней, по бледному лицу, так и не поверив Арсению, но оставляет его в покое. — Ты ужинал? — уже более заботливо интересуется он.       Арсений вспоминает прожитый день. В последний раз он только завтракал. И то оставил еду в уборной ГУКТДа. — Да. — Как убедительно, — недоверчиво вздыхает Сережа. — Как хочешь. Я — спать, не сиди долго. — Хорошо, товарищ майор, — говорит с тихим смешком Арсений, стараясь доказать, что он в порядке, раз отшучивается.       Матвиенко выходит из комнаты друга, прикрыв за собой дверь, но оставив свет гореть. Он немного шумит на кухне, потом копошится в своей комнате, и через несколько минут всё замолкает.       Когда слышится щелчок выключателя в комнате Сережи, Арсений переводит взгляд на свои записи. Множество слов, дописанных, переписанных, загрязненными ругательствами и чернилами. Быстро пробежав взглядом по строчкам, которые он все же мог разобрать, он в ужасе роняет листы на стол и закрывает ладонями рот, чуть не падая со стула. Он сошел с ума. Он однозначно сошел с ума. Предательство, он изменник, и вот тому доказательства. За это его как минимум сошлют. А как максимум он отправится за Антоном. Антон…       От этого надо избавиться.       Арсений дрожащими руками собирается разорвать бумагу на мелкие кусочки и при первой же возможности сжечь, но на глаза снова попадаются слова о смерти Антона, и, не понимая, что он делает, Арсений прячет бумаги в своей тетради с остальными стихотворениями.       И как он умудрился заблудиться, идя по прямой?       Скорее, нужно убежать.       Арсений достаёт из-под кровати один из дорожных чемоданов, который так до конца и не разобрал, и бросает на кровать в открытом виде, чтобы начать в него скидывать остальные вещи.       Скорее убежать отсюда. Он не может больше находиться в этом городе и занимать эту должность. Он не может отнимать у людей жизнь. Он не хочет этого. Почему он раньше не мог это понять? Миллбриг в минуту стал для него не культурной столицей, а самой настоящей кровавой. И форма эта омерзительная. Арсений снимает её с себя так грубо, что чуть не рвёт на себе же. Какая разница.       Нет.       Вылитые словами злость и печаль проходят лишь на время, видимо, прерванные вторжением в мысли другом. Так не пойдет. Он должен поговорить об этом с Пашей и остальными. Антон и их друг тоже. Ему нельзя это всё так оставлять. Ему нельзя сбегать как самому настоящему трусу.       Он быстро хватает первые попавшиеся под руки брюки и рубашку, не удосуживаясь позаботиться о дополнительном тепле, которое обычно обеспечивают пиджаки и жилетки. Не до холода сейчас.       Арсений тихо, насколько это возможно с тяжелыми дверьми, покидает квартиру и по привычке небрежно запихивает в глубокий карман шинели свою тетрадь.       Он не обращает внимание на холод, ветер и мешающий бежать снег. Только добравшись до двери запасного входа, он немного приходит в себя и смотрит на часы, уже за одиннадцать вечера. Это объясняет пустые улицы. Не успел, не сегодня. Он не знает, что делать. Он не может ни с кем поделиться этим, но он хочет. Ему это необходимо. И эти люди, их товарищи, должны знать об Антоне.       Арсений берет себя в руки и уже собирается уходить, но, услышав знакомый скрип половиц, все же стучится в дверь. Открывают ему не сразу. Сначала за дверью все резко затихает, и тогда Арсений говорит тихо, хоть на улице и ни души: — Это я.       Через несколько секунд ему открывают и силой утягивают в зал, в котором были занавешены окна и стояла небольшая лампа на краю сцены. Мрачная атмосфера, как будто они в лагере и собрались друг другу рассказывать страшилки. Хотя Арсений пришел с чем-то пострашнее пугающей, но выдуманной истории для детишек. Он пришел доложить о вполне реальной смерти их друга.       Заходя в зал, Арсений обращает внимание на то, что его друзья из клуба, включая Пашу, сидят у сцены и внимательно смотрят на него, будто это обычная встреча и они ждут от Попова новое стихотворение. Он нервно сглатывает. — Что вы тут делаете? — Меня больше интересует, что здесь делаешь ты. Время видел? — поднимает бровь Добровольский. Его лицо он видел наиболее отчетливо, что нельзя было сказать об остальных. — Но вы же тоже здесь. — Потому что это мой клуб, — аргументирует Паша. — А эти дамы и господа имеют возможность ложиться позже. Комендантский час еще не начался, а у них еще и пропуска есть. Но что же привело нашего Арсюшу в такой поздний час?       Арсений видит улыбку на лице Паши и смутно заинтересованные лица приятелей, и понимает, что они не знают. Им совершенно ничего неизвестно. На секунду он даже начинает им завидовать. Но он должен им сказать, иначе имя Антона сотрется не только с бумаги. Реальная, не переписанная история помнит немало таких представителей. И Арсений не хочет позволить Антону исчезнуть в мыслях с тем самым выстрелом, прозвучавшем этим утром за окнами ГУКТД.       Попов набирает в грудь воздух и чуть не давится, потому что тот отчаянно не хочет накапливаться в легких. Поэтому на выдохе получается хриплое: — У меня плохие новости. — Самое то на ночь глядя, — иронично замечает Паша и облокачивается на стол, рядом с которым стоял. — Ну давай.       У Арсения в горле першит, и голова от невыплаканных слез начинает болеть. Но он обязан это сказать. — Сегодня «аннулировали» Антона.       В и без того тихом зале повисает гробовая тишина. Арсений чувствует себя виноватым, что сообщил им об этом. Возможно, для этих людей неведение — отрада, а он все по себе судит. И, действительно, сообщать такое перед сном не лучшая идея, о чем он только думал? — Мы знаем.       Арсений встрепенулся и поднял на Пашу удивленный взгляд. — Знаете? Откуда? — Арсений, ты недооцениваешь сарафанное радио.       Паша невольно кидает взгляд на последний столик, за которым сидит невидимый мрачный гость их траурного торжества, по совместительству гонец, принесший им дурные вести. Только вот он сам мог за них убить.       Арсений смотрит на каменные лица друзей и не может поверить в то, что на них не было ни слез, ни трясущихся алых губ, ни даже нахмуренных бровей. — Неужели вас совершенно не беспокоит то, что вашего товарища убили? — удивленный тон приобрел еле заметные нотки отчаяния. — Он нарушил закон и понес свое наказание, — удивительно хладнокровно говорит Паша, от чего Арсений невольно делает шаг назад. Он видел Павла серьезным, но сейчас перед ним будто совершенно другой человек. — А почему ты так волнуешься? — с подозрением интересуется Паша.       Никогда не знаешь, кто рядом с тобой — Потому что он мой друг! Да как вы можете?! — резко бросает он в лицо приятелям. — Он же один из вас! — слова поспешно вырывались из горла.       Выдержка ему изменила, а в этом мире непозволительная роскошь выпускать свои мысли напоказ. Надо уходить, пока не стало поздно.       Разъяренный Арсений быстрым шагом покидает клуб, в сердцах стуча дверью напоследок и на эмоциях совершенно не замечая, как из шинели на влажную и грязную мостовую выпадает тетрадь с его стихами.       Которую уже через минуту поднимает мужская рука.

К сожалению, рукописи не горят