Без права на ошибку

А как иначе бы согреть могла? И говорят, что только пепел знает, что значит сгореть дотла И за всё придется платить по счетам Ещё как И сколько соли впитала твоя щека? Греет звезда на тонкой ладони Но как сжигать всё дотла, увы, знает только огонь Ветер нужен праху так же, как искра костру От красоты до пепла шаг, он так близко Но я рискнул.

[01.05]       Один из полицейских грубо хватает Арсения за локоть, но тот старается не воспротивиться, чтобы не вызвать больше проблем. Притянув Арсения силой на пол, что заставляет капитана прыгнуть со сцены, Попов чувствует резкую боль в ноге, от которой хмурится. Полицейским на это все равно. Его грубо тянут в сторону выхода, наплевав на внешний вид поэта и холод за дверьми.       Это конец — Смирно! — разносится по залу твердый и непререкаемый знакомый голос, от которого у Попова холодела в венах кровь, после чего в помещении застывает гнетущая тишина.       Полицейские вместе с Арсением вздрагивают и смотрят в сторону источника звука. За ними следуют и другие люди — зрители и вышедшие из-за кулис чтецы. Из закромов зала, поправляя на голове бардовую суконную фуражку, выходит Позов и одаривает полицейских режущим взглядом. Они быстро встают по стойке смирно и отдают честь старшему по званию, на секунду забывая про задержанного.       А Арсению хотелось провалиться сквозь землю. — Здравия желаем, старший майор!       Когда Арсения отпускают, его к себе гораздо бережнее тянет Паша для безопасности, и Дима встает между ними и лейтенантами, стальным взглядом смотря на полицейских, которые выстроились по струнке, испуганно и строго прижимая руки к бокам. — Что за цирк вы тут устроили? — низким и грубым голосом спрашивает Дмитрий. — У нас приказ.       Позов протягивает руку, и один из сотрудников после недолгих, но нервных копошений, достает из-за пазухи бумагу, протягивая ее майору. Тот быстро пробегается по ней глазами, начинающими медленно темнеть от раздражения. — Этот человек… — шипит сквозь зубы Дима и забирает приказ себе. — Вы только что сорвали мою операцию, вы это понимаете? — майор продолжает с укором смотреть на младших. — Ведите меня к нему. Немедленно. — А как же Попов? — оробев, гораздо тише спрашивает лейтенант, первым кричавший на весь зал ещё пару минут назад. Сейчас из хозяина положения он превратился в млеющую трусливую овцу. На его фоне голос майора звучал ещё строже и грознее.       При упоминании своей фамилии, Арсений напрягается ещё сильнее и мрачно хмурится. Из-за этого фарса он и забыл, что все это произошло из-за него. — Это моя юрисдикция. Вышли оба на улицу и ждите меня там, — не терпящим возражений тоном приказывает майор. — Есть!       Молодые люди снова отдают честь и поспешно скрываются за дверью, но тишину никто не спешит нарушить, не зная, как им действовать дальше. К лейтенантам на улице присоединяются еще двое стажёров. — Продолжайте свой вечер, — все еще раздраженно говорит Дима, и зал слушается его, начиная разговаривать нарочито на отвлеченные темы. Даже ведущий выходит на сцену и что-то говорит, чтобы сгладить обстановку.       Дима уходит вглубь зала, чтобы забрать свое весеннее пальто. Его нагоняет Арсений, но не знает, что сказать своему начальнику. Он до сих пор пребывал в состояние смятения и растерянности от того, что его начальник увидел его в этом месте не в форме служащего, да еще, по всей видимости, выступающего. Выступающего в не официальный вечер. Поведение самого начальника его несколько беспокоит. Его мук выбора действий лишает Дмитрий. Резко потянув того к себе за воротник, он шепчет на ухо, поглядывая на зал: — Я рискую свой жизнью для того, чтобы ты продолжал писать. Будь с этим осторожней.       Он оставляет Арсения стоять в таком положении, а сам уходит, накидывая пальто на себя. На прощание он пожимает руку Паше, успевая с ним обменяться какими-то сигналами, которые никто не замечает. И только когда выходит из здания, Арсений срывается и прямо без верхней одежды выбегает на холодную улицу. Дима равнодушно смотрит на него. И, прежде чем кто-то из них хоть что-то скажет, Позова окликают. — Товарищ Позов!       Этим человеком оказывается тот самый юноша, которого Арсений видел рядом с Димой уже пару раз. Не «майор», не по имени отчеству. Даже не скрывает приятельские отношения теплой улыбкой. — Товарищ Попов, — Позов снова удостаивает вниманием Арсения и возвращает официальный тон своему голосу. — Вернитесь в здание. Вам отсрочку от работы никто не даст, если заболеете. — Неужто «Голосам» так важно приходить на работу? — ехидно и с нескрываемым отвращением спрашивает один из полицейских. — Он вам сказал, что мой подчиненный, — от тона мужчины полицейские вжали головы в плечи. — И звание у него выше вашего, так что ехидство свое… держите при себе, — сдержанно говорит Дима, но по тону молодые люди распознают угрозу, виновато потупив головы.       Дима, прощаясь, кивает Арсению и уходит вместе с полицейскими. — А они его сильно разозлили, что же с ними станет… — с невинной улыбкой говорит молодой человек в зеленой форме. — У вас хороший покровитель.       Молодой человек с фамилией Шастун на груди прощается и уходит вслед за Димой.       Арсений провожал группу служащих взглядом даже тогда, когда те скрылись из виду, и даже холод не давал о себе знать, проигрывая переживаниям, что захватили Арсения с головой. От этого его спас Павел, который отвел его в свой кабинет. Паша смотрит на встревоженного Попова и ненадолго сжимает кисть его руки, придавая бодрость.       Растерянный, Арсений поднимает на него взгляд, в котором Паша читает множественные вопросы. — Даже представить себе не мог, что Дмитрий Темурович будет здесь. — Я тоже, — не врет Павел.       Обо всех посещениях майора Павел всегда знал. Тот его заранее предупреждал разными способами. И приходить на каждое выступление у того не было возможности. Во всяком случае, показываться сейчас Позову не было нужды, он мог решить все вопросы и позже, не раскрывая себя. Он никогда не вел себя так неосторожно. А потому сейчас выходила очень занимательная картина. Что же побудило мужчину явиться в клуб средь бела дня и показать себя? Хотя догадаться до ответа можно.       Если Дима все еще не рассказал Арсению, эта его заминка выглядит вполне естественной. Хотя, зная Диму, Павел понимает, что майор до последнего будет молчать как партизан. Надо хотя бы что-то решить. Добровольский осознавал, что сам отчасти виноват в случившемся. А значит, надо исправлять. — Представление, которое мы давно составили о человеке, закрывает нам глаза и затыкает уши. Люди имеют свойство меняться. Он сделал очень рискованный шаг. Теперь игнорировать его будет преступлением.       Да простит его Дима. • — Что это?       Дима бесцеремонно врывается в чужой кабинет и с громким хлопком кладет бумагу с печатью на стол капитана полиции. — Мой приказ о задержании «ПБС», — рот мужчины за столом искривился в ухмылке. — Задержании клуба или капитана Попова? — полицейский хитро улыбается. — На каком основании? — Частенько у вас проскальзывают неугодные тезисы. — Даже если это и так, вы не имеете права вмешиваться. Это наша работа. Где разрешение от комиссара Шеминова, что вы можете взяться за дело? Почему это осуществляете вы, а не Моментальное Реагирование? К тому же, вы помешали нашей работе. Для вас легко это не пройдет, будьте уверены. — Вашему отцу будет интересно узнать, что же вы так оберегаете. — Во-первых, вас не должны касаться дела нашей семьи, а во-вторых, ему действительно будет интересно узнать, что некоторые личности мешают мне работать и не соблюдают субординацию. Всего доброго.       Дима кивает и разворачивается в сторону выхода из кабинета, про себя уже продумывая рапорт. — За все придётся платить по счетам, товарищ майор. — Угрозы ни к чему. — Ты думаешь, что я угрожаю, потому что тебе есть что скрывать, — переходит на фамильярность полицейский, видимо, считая, что останется безнаказанным. — Мальчик, который кричал «волки», — Дмитрий пронзительным взглядом смотрит на собеседника. — Ты знаешь, что будет, если оговорить государственного служащего. — Компрометирующие данные достать несложно. Особенно в твоем случае. — Мне даже интересно, что же ты найдешь. — И искать не придется. Я тебя поймаю. — Если я это позволю.       Дима возвращается в тихий двор с одиноким деревом.       Упустил, проглядел. Сначала допустил Арсения к клубу, потом к подполью, потом документы на его арест. Ну уж нет. Надо собраться. Раз уж всё получилось так, он что-нибудь придумает, обязательно придумает. Ему предстоит сильнее оберегать Арсения, и больше на расстоянии он этого сделать не сможет, как планировал изначально. И надо изменить некоторые данные, сбив с верного пути недоброжелателей.       Хорошо, что Антон его вовремя предупредил, ведь сегодня приходить в клуб он не собирался. [02.05]       С самого утра Дмитрий вел себя, как обычно. Просто поздоровался и кивнул, как делал всегда до этого, и вернулся к своей работе.       В голове по-прежнему крутились слова Паши. Он прав. Несмотря на первую встречу, Дима никакого вреда ему не причинил. Даже наоборот, заботился и предлагал свою помощь. Это можно было бы списать на заботу начальника о своем подчиненным, однако Стас такого внимания не проявлял, да и Позов мог бы оставить это еще два месяца назад — Арсений не маленький, чтобы опекать его так долго. Но он по-прежнему занимает стол напротив майора. Только убийство Антона из головы просто так пропасть не может. Каждый раз, когда Арсений смотрит на ладони своего начальника — а это несложно, учитывая, что он часто передает ему в руки бумаги или просто кидает осторожные взгляды на его стол, — ему кажется, что красный карандаш оттого и красный, что через него по рукам Позова стекает на бумагу кровь убитого друга и, наверное, не его единственного. Оттого и запутаннее становится его отношение к этому человеку, и надо скорее разобраться в этом деле. Ему и без этого хватает смятений в жизни, но с этим, в отличие от остальных проблем, он разобраться сможет. — Дмитрий Темурович, — шепчет Арсений, чуть нависая над своим столом, чем привлекает внимание своего начальника, благо не всех остальных. Но тот только незаинтересованно поднимает взгляд. — Мы можем поговорить? — Работайте, Попов, — холодно осаживает Дима, возвращаясь к работе.       По коже пробегают мурашки.       Арсений усаживается на свое место, оглядывается по сторонам — их не видели, уже хорошо. Он берет новую рукопись и пробегается по ней глазами, проверяя на наличие запрещенных слов и имен. В местном ГУДЛИ авторы более изощренные на прохождение цензуры, но находятся и индивиды. — Попов, — Арсений снова поднимает голову, внутренне напрягшись, — проверьте это.       Дима, не глядя, протягивает ему небольшую стопку бумаг, которую Арсений принимает. Раньше Дмитрий всю работу клал утром на стол без слов и пояснений, поэтому такая просьба немного удивила мужчину, пока он повнимательнее не посмотрел на записи, среди которых скрывался лист настольного календаря: Бар, сегодня, 19:20. •       Арсений неуверенно мнется перед баром, из которого доносилась оживленная музыка. Он никогда прежде не был в подобных местах, хоть бывшие коллеги его часто звали, а проводить с ними время ему совершенно не хотелось. Арсений пришел раньше, но из-за холода и страха, что его узнают, и его действия покажутся подозрительными, лучше избегать нежелательных взглядов и встреч с знакомыми людьми, поэтому он заходит в темное, шумное и многолюдное место, не дожидаясь начальника. На маленькой сцене с противоположной стороны от входа умудрились поместиться пять человек, четверо из которых играли на музыкальных инструментах джазовою композицию, и одна девушка пела, доставая своим прекрасным голосом самые потаенные уголки этого небольшого заведения. Только громкий пьяный смех перекрывал тонкий голос певицы. Прикрыв лицо шляпой, он занял самый дальний столик, стоящий в темном углу и без того слабоосвещенного помещения. Деревянная поверхность была липкой и грязной, от нее разило алкоголем так сильно, что, улегшись на стол, можно было бы моментально опьянеть. И странные неразборчивые надписи, наличие которых выдают небольшие углубления в столе. По своей воли он никогда бы в подобном месте не оказался. Даже в их подполье они оставались после встреч и начисто все убирали. А потому выбор своего начальника этого заведения для разговора он не понимал.       Каждый раз, когда открывается дверь, Арсений переводит на нее взгляд, рассматривая пришедшего в поисках знакомого лица. Пусть и ждал он только одного конкретного, нельзя допустить своего обнаружения.       Наконец в бар заходит низкий мужчина в знакомой шляпе и гражданской одежде под уже привычным темно-серым тренчкотом. Не оглядывая зал и не останавливаясь, он сигнализирует о чем-то бармену. Мужчина подходит к Арсению и садится за стол. Только оказавшись в темноте, он снимает шляпу, не решаясь класть ее на грязный стол. Им тут же приносят два бокала с вином и бутылку и только тогда, когда официантка уходит, Дима начинает разговор. — Ну, давайте поговорим.       Арсений пытается собраться с силами и осматривает зал в очередной раз — его все еще не покидало чувство, что за ними следят. Но громкая музыка, заглушающая разговор ближайшего столика, поспособствовала смелости. И ему всё ещё сложно находиться рядом с этим человеком, так что хотелось скорее со всем разобраться. Он переводит взгляд на начальника, смело вглядываясь в его глаза, в темноте ставших абсолютно черными. — Почему вы это сделали? — Потому что хочу слышать ваши произведения.       Арсений удивлённо моргает, вмиг растеряв всю решимость. Такого ответа он не ожидал. — Согласитесь, если вас примут, я лишусь этой возможности, — Дима делает глоток вина, а после добавляет на выдохе, на грани слышимости. Так тихо, что Арсений начинает сомневаться, точно ли мужчина сказал то, что услышал капитан. — Что ваши стихи со мной сделали…       Арсений потом будет долго думать над словами, которые он произнесет в следующую секунду, но так и не придет к ответу, зря потратив время и нервы. — Взамен я отдам вам свое сердце.       Арсений чертыхнулся, прикусывая язык и краснея.       «Стихи». Он хотел сказать «стихи». Ведь именно их ждет от него начальник. Но с дугой стороны, он вкладывает в свои произведения всю душу, поэтому косвенно все правильно он сказал — продолжает он оправдывать самого себя. А стыд отступать и не планировал. В любом случае раз уж это вырвалось, выходит, это искренние слова. Какое-то смешанное ощущение по этому поводу, конечно. Вот всегда с его начальником у него так: слишком не понятно, слишком сомнительно, слишком пугающе. Да и выражение лица Димы нисколечко не поменялось. Может, он вообще его не услышал за соло пианиста. — Достаточно громкие слова, товарищ Попов.       Услышал. — Не громче тех, что вы сказали мне после ухода офицеров, товарищ Позов, — легко говорит Арсений, но потом осекается — не следует ехидничать с начальником даже в неформальной обстановке. Он слишком много себе позволяет. Попов прокашливается, но видит, что мужчина одобрительно кивает. Это придает немного уверенности. — Как вы оказались в этот момент рядом? — Я следил за вами.       Арсений чувствует, как его сердце падает в пятки и моментально возвращается на место. — Как давно? — Месяц-два?       Арсений с трудом проглатывает вязкую слюну. — Так вы… — Я знаю о вашей деятельности в подполье. Видел несколько выступлений — больше не мог себе позволить. — Сокрытие информации… — Оставьте эту тему, товарищ Попов. Шантажировать вас не буду, — мужчина достает из внутреннего кармана портсигар, но вытаскивает из него не папиросы, что курил на работе, а самые обычные самокрутки. Он предлагает одну и Арсению, но тот тактично отказывается, и железная плоская коробочка снова прячется под тяжелой тканью пальто. — Теперь наши жизни связаны. Попадетесь вы — попадусь и я, и наоборот. Думаю, вы это понимаете. — Понимаю.       Дима зажигает самокрутку металлической зажигалкой, которую Арсений видел на его рабочем столе, и воспоминания об Антоне неприятной дрожью пробегают по телу. Запах совершенно другой, — у его начальника табак явно лучше того, что мог позволить себе простой поэт, — но сам факт по сердцу бьет больнее ножа. Арсений так и не понимал, что держит его сейчас рядом с Димой. Ах, точно, он пришел сюда, чтобы разузнать, зачем же майор защитил его. Это единственное, что он может сделать для убийцы своего друга. Узнал, в каком-то роде, надо уходить. — С этим я разобрался, но отныне постарайтесь больше не попадаться. — Простите. — Не «простите», а «хорошо». И мы не на службе.       Уголки губ поднимаются в слабой улыбке. И Арсений, до этого ни разу не видящий, как его начальник улыбается, теряется от смеси эмоций и чувств внутри себя и забывает о том, что решил незадолго до этого.       Кажется, он слишком много выпил (хотя вина он так и не опробовал). — Утром вы никак на меня не реагировали, я не знал, что и думать, — признание вылетает само собой. — Я служу государству, Арсений, — капитан незаметно вздрагивает и удивляется — он впервые слышит от начальника своё имя. Хотя больше его напрягало то, что к этому обращению со стороны этого человека он не испытывает негативных чувств. — Эмоции — это личное, нельзя им поддаваться на публике.       А ведь точно. Дима служил и явно не с неба достал свое звание. Наверняка его обучали этому или мужчина является таким сдержанным и скрытым с рождения. Арсений начинает испытывать стыд за свое тревожное поведение, которое могло его разоблачить. Его ведь тоже этому учили. — Как прошла ваша встреча с начальником тех парней? — откашлявшись, интересуется Арсений из вежливости. — Не спрашивайте. Я уже говорил, что не люблю этого парня. — Почему? — Потому что нельзя подпускать к власти людей, жаждущих денег и уважения, основанного на страхе. Он просто должен исполнять свой долг и следовать уставам и законам. Он слуга государства, а не свой собственный господин. — Как вы…? — Не смешно, Попов. — Я и не думал шутить. Поэтому я и удивлен, что вы не сдали меня сразу же. — Мне нравятся люди, которые умеют приятно удивлять. А таких становится все меньше и меньше. Берегите в себе эту страсть. — Хорошо. Но все же мне важно знать, этот разговор принесет вам проблем? — Мне? — в голосе слышится смешок. — Конечно нет. Он не посмеет действовать открыто, а для уловок он не слишком умен. Но вы должны быть осторожней. — Вас понял. — Вы не пьете вино? Настойки здесь тоже великолепные, однако я бы советовал вам воздержаться от них — завтра рабочий день. — Да нет, просто… — Ну так пейте.       Чуть расслабившись, Арсений делает первый глоток, оценивая прекрасный вкус напитка. Если его начальник так быстро его заказал, значит знает толк в хорошем вине. Ну или ему преподносят только самое лучшее. — Вы здесь не первый раз? — Само собой. Одно из немногих мест, где можно спрятаться от работы. Пользуйтесь этим, но не расслабляйтесь. У стен есть глаза и уши. У всех. — Это я знаю.       Попов в пару глотков осушает свой бокал и, к своему удивлению, не отказывается от новой порции. •       Арсений уходит первый с новой бутылкой этого самого вина, от которой отказывался, но в итоге сдался под натиском начальника (он продолжит так обманывать себя, закрывая глаза на свое истинное желание). Несмотря на своё отношение к Дмитрию Темуровичу, за беседой с ним он совершенно потерял счёт времени, и это пугало.       Позов задумчиво наблюдал в витражное окно за тем, как его подчиненный уходит дальше по улице. — Вы теперь мое слабое место, Арсений.       Дима кладёт руку на пистолет поверх пиджака. Прикосновению к своему револьверу его всегда успокаивало, и сейчас ему это было необходимо. •       Впервые за долгое время в позабытом во всей суматохе дней дневнике появляется новая запись. Я впервые увидел, как дт улыбнулся. Сегодня во время встречи клуба офицеры хотели забрать меня за подозрения в деятельности в подполье. Не передать словами, насколько страшно мне было в тот момент. Но случилось то, чего я ни в коем разе не ожидал — за меня заступился дт, который, оказывается, все это время следил за мной. Я не знаю, что делать. Хочу рассказать Сереже, но боюсь, он может воспринять неправильно и сдать дт. Я не понимаю, как мне к нему относиться. Он убил моего друга, но спас меня. И похвалил мои произведения. Им могут руководить тайные мотивы. Я должен быть осторожным. Но дт показалс Мама была права, когда говорила, что человек становится очень красивым, когда улыбается. Любой. Весна меня одурманивает.       Несмотря на неоднозначные мысли, рука сама взяла в свои тиски перо и начала в блокноте выводить какие-то слова, пока в голове невольно всплывал образ улыбающегося начальника, кивающего в такт музыке и хвалящегося здешней выпивкой. [08.05]       Арсений внимательно смотрит на уже знакомый столик. Дима, как всегда, сидел в полутени и зажигал папиросу, начиная ее раскуривать. Мужчина выжидающе смотрел на сцену в ожидании выступления своего подчиненного. Он во второй раз видел Дмитрия в клубе и в первый — во время подпольного выступления. Лёгкий мандраж присутствовал — без него никак. Это тоже вдохновляющее чувство, как когда он только приехал сюда. Чувство, что что-то поменялось. Поменялось в лучшую сторону. Он предполагал, что увидит Дмитрия на одном из своих выступлений, но не думал, что так скоро и что сам Арсений совершенно волноваться этому не будет. Наоборот, ощущение, что Дмитрий и должен быть здесь, сидеть вот за этим столом. Как будто всё наконец-то встало на свои места. — Мое следующее произведение я посвящаю одному человеку, о котором больше ничего не могу сказать, — Арсений смотрит на то, как Позов, не отводя от него внимательного взгляда, выпускает изо рта густой дым, — но он поймет.       Только после самого выступления, на котором он прочёл ещё пару сатирических стихов, в нём рождалась тревога. Волнуясь из-за своего выступления, Арсений боялся выходить в зал к начальнику. Зря он все-таки сочинил про него стихотворение, и не выкинул и — более того — рассказал его со сцены. Как бы они не провели вчерашний вечер, это не означает, что они стали друзьями, и теперь Арсений может делать подобные вещи. Служебное замечание Дима ему сделать не сможет, но теперь Попову просто-напросто стыдно за это.       Он заходит к Паше за вещами и замечает, как тот смотрит на фотографию с заметной нежностью во взгляде. — Ваша супруга?       Паша поднимает на Арсения глаза и, когда тот подходит ближе, передает ему в руки фотокарточку женщины. — Невероятно красивая. — Все творческие люди любят глазами. А потом узнаешь получше и понимаешь, что просто так ты не сможешь отпустить этого человека. — А где она сейчас?       Арсений отдает фотографию хозяину. — В Долорозе. — Далековато. — Это прекрасное место. Она танцовщица. Хочу скорее увидеться с ней. Очень скучаю. — А будет такая возможность? — Конечно. «Верлючинг». Мечта каждого из нас.       Попов хмурится. — Что это такое? — Боретесь с химерами и не знаете об единственном спасении для нас всех?       Арсений отрицательно машет головой. — Этот пароход спасает представителей творческой интеллигенции от этого Строя. Он уже несколько лет не перебрасывал людей, моя жена уплыла на последнем. Крайнем, — тут же исправляет самого себя Паша. — На подобных уплывали наши коллеги в то время ещё по инициативе нашего государства. Потом его запретили. Но недавно стало известно о следующем, я собираюсь уплыть на нём, сразу после праздника. Там уже некоторые из нас есть. Там свобода мысли и печати. Здесь по-прежнему остается огромное количество из наших, некоторые уже навсегда. Но только свободный художник может приносить свободно слово. Прости, что расстроил тебя. — Ты не расстроил. Спасибо, что рассказал про жену.       Арсений подбадривающие улыбнулся Павлу. — Спасибо, что выслушал, — Добровольский возвращает привычную ухмылку, и от прошлой тоски не остаётся ни следа. — Майору понравилось?       Ожидая, что сумел сменить незаметно тему и окончательно отвести внимание Павла от своего произведения, вопрос застал Арсения врасплох. Ну конечно, Добровольский не мог не прочитать между строк. — Я не знаю. — Сначала так смело рассказал всем, а теперь боишься? После драки кулаками не машут, — ухмылка становится по-доброму снисходительной. — Не беспокойся. Димка любит литературу больше, чем кажется, и многое может простить. Думаю, он в восторге.       Арсений с прищуром смотрит на писателя. — Для посторонних людей вы слишком хорошо друг друга знаете. — Больше, чем ты думаешь, — загадочно улыбается Паша. — Мы же двенадцать лет знакомы. — Достаточно долго.       Арсений хочет знать. Хочет знать каждую деталь, каждый момент. И Павел явно читает эту заинтересованность в его глазах, но продолжает тешить себя этим зрелищем и молчать. Арсений ему поддаваться не хочет, пусть и во вред себе. — Где мой костюм? — Где обычно.       Собравшись, Арсений выходит из клуба, боясь столкнуться с Димой с глазу на глаз. Он не считал, что совершил какую-то ошибку или что плохо справился, но это волнение — даже трепет — не давал ему покоя. Ещё и план тихого отступления не срабатывает. — Хорошее выступление, — доносится сбоку знакомый голос, и до Арсения с бледным дымом долетает тонкий аромат знакомых папирос. — Вы прям блистали. — Мне казалось, что я всегда сияю на сцене, — пытается отшутиться он. — Бесспорно. Мне понравилось. — Я рад. — До завтра.       Только когда слышатся отдаляющиеся шаги, Арсений решается поднять взгляд на спину уходящего начальника и невольно улыбается, сам не понимая, от чего. • Дт понравился мой стих. Хочу написать ему Рядом с дт меня одолевают смешанные чувства. С одной стороны, я всё ещё помню Антона. Но с другой мне приятно с ним находит помимо этого он не сделал он создаёт впечатление обычного человека. Глупое сердце, не бейся. Паша меня похвалил и рассказал про Долорозу. У меня из головы не вылезает картина, как я гуляю по улицам чужой страны и не боюсь говорить и писать. И там все наши рядом со мной. И даже Сережа переехал, и <…> никогда не выезжал за пределы своего города и области, я хочу увидеть мир. Но сейчас меня ожидает разговор серьезнее, чем когда я только начинал писать. Остается надеяться на то, что я обойдусь меньшей кровью. Я могу бы и дальше молчать, но хочу, чтобы он знал. Пусть это и поставит точку на моем творчестве, работе и жизни       Когда друг возвращается домой и начинает раздеваться, Арсений стучится к нему в комнату. — Сереж. — Что, опять надо поговорить? — с нервным смешком спрашивает майор и вешает на вешалку мундир.       Арсений кивает, и Сережа садится рядом, отложив остальное переодевание на потом. Попов подсаживается еще ближе и понижает голос, ведь у всех стен есть уши — это нельзя забывать. — Мне страшно это рассказывать. Но я не могу утаивать это от тебя. — И что же это за тайна такая? — Матвиенко поднимает бровь.       Арсений достает тетрадь и чуть дрожащей рукой отдает ее не до конца осознающему всю ситуацию Сереже. — Я не особо понимаю в этой вашей поэзии, так что советчик из меня так себе.       Арсений открывает страницу с вложенным листом, где среди грязи чернил и многообразия букв красовался тот самый стих. Сережа быстро пробегает по нему легкомысленным взглядом, но с каждой строчкой его глаза расширяются, и в конце он в ужасе смотрит на своего друга. — Арсений, мы с тобой о чем говорили? — он трясет тетрадью перед лицом Арсения, грубо сжимая ее в кулаке. Говорил он сипло, одними губами, сильно сжимая челюсть. — Ты обещал, что этого не случится.       Арсений виновато опускает голову и краснеет со стыда. Сережа резко встает с места. Он делает пару шагов в одну сторону, потом в другую, потом снова пробегается взглядом по тексту. Он наклоняется к самому лицу Арсения, от чего последний вздрагивает, но смотреть в глаза другу по-прежнему боится.       Матвиенко цедит сквозь зубы: — Я никому не доложу. Но если меня припрут, молчать не стану. Это долг каждого из нас. — Я и не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня. — Как и я не хочу, чтобы ты пострадал из-за себя же самого. Нет у меня желания видеть тебя у вашей стенки.       Майор выпрямляется и тяжело вздыхает, окунув руку в волосы. — Даже уже хочется попросить твоего майора последить за тобой и воспитать, да ты ж и ему не дашься.       Арсений напрягается и нервно улыбается, перебирая пальцы. Очевидное волнение не уходит от взгляда профессионала, который и должен подмечать малейшие изменения в поведении своего оппонента. — Он знает, — констатирует Матвиенко, основываясь на реакции своего друга. — Знает, — увлажнив горло, отвечает Арсений.       Ярость огнем вспыхивает в чужих глазах, и кулаки сжимаются, из-за чего вены сильнее показываются из-под смуглой кожи. Он сжимает зубы пуще прежнего. — Ты не переживай! — моментально реагирует Арсений на действия друга. — Он защитил меня, и теперь я один не пострадаю. Он меня не сдаст. И ты его не сдавай.       Матвиенко замахивается на Арсения тетрадью, но в итоге просто кидает ее другу на колени. Та раскрывается и негодуя, шелестит страницам, намереваясь упасть. Арсений берет тетрадь в руки и бережно разглаживает. — Не ожидал я такого от вашего майора.       Серёжа скрещивает руки на груди и отходит в сторону, заглядывая в окно. — Может, ты его плохо знаешь?       Серёжа резко оборачивается на Попова, и Арсений мгновенно жалеет о своих словах. — А вы, я посмотрю, за это время сдружились, — с иронией замечает Матвиенко, прищурившись. — Когда его на чаепитие ждать?       Арсений поднимает хмурый взгляд на друга, но ничего не отвечает, проглатывая обиду.       Сережа тяжело вздыхает и устало трет переносицу. — Мне не нравится, во что ты играешь, Арсений. Это все плохо кончится, поверь мне. Никому нельзя доверять. Ты уже не маленький, чтобы это не понимать. — Режешь меня без ножа. — Это не входит в мои обязанности. У нас применяются пистолеты.       Попов опускает голову и проводит ладонями по лицу, стараясь стереть с себя неприятные ощущения от этого разговора. — Прости. — Да на что мне твои извинения? — На случай чего я могу съехать. — Не надо мне никаких «на случай»! — Сережа угрожающе направляет указательный палец на Арсения. — Да и куда ты пойдешь, если с твоей квартирой все еще ничего не решили? Ты остаешься здесь. Если ты так под присмотром себя ведешь, я боюсь предположить, что будет, если ты останешься один. Иди спать, быстро, — он резко кивает головой в сторону двери. — Хорошо.       Несмотря на то, что от разговора оставался горький осадок, да и еще друг сослал его как нашкодившего ребенка, Арсений скрывается в своей комнате, так и не рискнув посмотреть Сереже в глаза. Во всяком случае, он не утаил важную информацию от друга. Теперь он чуть больше уверен, что Серёжа ничего не сделает. Главное, самому не подставляться. — Позов… вот от кого не ожидал, — возмущается себе под нос Серёжа, тяжело выдыхая.       Пусть только попробует что-то сделать Арсению, Сережа так просто это не оставит. Сережа зол, но обещал не выдавать меня. И я проговорился о дт. Хоть это моё занятие опаснее, но Серёжа знает обо всех моих ошибках и тайнах, кроме разве что одной, о которой, может быть, когда-нибудь расскажу. Поэтому я не мог от него утаивать это. Лишь бы моя тайна не навредила ему. [09.05]       После рабочего дня, во время которого Арсений с Позовым без слов договорились вести себя, как обычно, они окольными путями проходят по неизвестным Арсению дворам. Капитан даже хочет нервно пошутить о том, что начальник ведет его к какой-нибудь другой стене, у которой сможет расстрелять подопечного, высказавшего ему излишние доверие. Но его мрачные мысли, будто прочтя их, отрицает Дима, сказав, что они идут к нему домой.       Еще надо подумать, что из этого хуже.       Мужчины подходят к высокому шестиэтажному зданию нового типа. Такие построили после войны, как и их ГУКТД. Теперь же в них располагались квартиры уважаемых людей. Дима с Сережей одного и того же звания, но видимо, так проявляется разница в статусах их семей. Завораживающий вид. Смотришь и кажешься таким маленьким и не значимым. — Вы идете?       Дима, который шел чуть впереди, остановился, так и не услышав шаги позади себя. Он не выглядел раздраженным, смотрел с привычным равнодушием. — Конечно-конечно.       Мужчины проходят через ажурные ворота во двор здания, где располагался небольшой садик с фонтаном, мимо которого они проходят к слишком невзрачной для такого дома парадной. Дима ведет Арсения за собой по широкой лестнице вверх на четвертый этаж.       Дмитрий пропускает Арсения вперед в натопленную квартиру. Она большая. Коридор не такой длинный, как в сереженной квартире, но гораздо вместительнее. За ним невероятных размеров комната, наверное, как три комнаты из квартиры Сережи. В ней стол, стулья и диван у стены. На полу богатый разноцветный ковер, в шкафах — многочисленные книги. Напротив коридора огромное окно. Наверняка здесь очень светло днем. Дима ведет его дальше — пройдя через арку они оказываются на кухне. Она была меньше, но такая же просторная и светлая. В углу стоял маленький стол, покрытый тонким слоем пыли. Дальше — самое маленькое помещение в этой квартире, не считая ванну с уборной, — кабинет, объединенный со спальней, о чем говорила обстановка. У самой двери громоздкий темный шкаф, наверняка с одеждой Димы; с другой стороны — идеально заправленная тахта. У окна — большой стол, на котором привычно можно было заметить стоки бумаг, папок, письменные принадлежности и другие вещи по мелочи. Если вид самого здания и первое помещение вызывало у Арсения чувство восхищения и неловкости, эта комната выглядела так по-родному. В ней было уютно. Если бы в ней не стоял строгий порядок, Арсений бы почувствовал себя дома. — Садитесь на кровать, я чайник поставлю.       Дима оставляет подопечного одного в комнате, а сам Арсений, чувствуя себя немного неловко, садится за стол и нервно перебирает пальцы.       За раздумьями проходит какое-то время, и Арсения от них отвлекают капли дождя, звонко и часто бьющиеся о стекло. Небо раскалывается от раскатов грома, что грянул к ним, а темные тучи начинают плотнее тесниться. — Думаю, это надолго, — говорит Дима, стоя в дверях с двумя кружками в руках. — Просто так я вас не отпущу в такую погоду, а зонта у меня нет. — Я слышал, что здесь такая погода не редкость, вы тоже не здесь родились?       Позов ставит кружки на стол, а сам садится на кровать. — Здесь. Просто я привык находиться под дождём без зонта.       Арсению уточнять причину не надо, он не ребенок. — Может позвоните своему другу? Предупредите, что у меня останетесь, пока дождь не закончится.       Арсений тушуется и невольно выпрямляет спину. — Не хотелось бы вас напрягать. — Увольте, товарищ Попов.       Детективом быть не надо, чтобы понять, что Сережа будет ой как не рад. — Я его телефон не помню.       Дима берет черный маленький блокнот — записную книжку и протягивает Арсению. — Откуда у вас его номер? — Я должен знать данные других сотрудников.       Нет, не должен. С чего бы пусть и старшему майору, но все же служащему ГУДЛИ, знать данные членов Моментального Реагирования? Конечно, те осуществляют большую часть карательных мер, но это все должно проходит через Стаса. И Арсений Диме никогда не говорил, с кем живёт.       Так или иначе, Арсений звонит Серёже.       Как и ожидалось, информация была воспринята в штыки. Матвиенко даже что-то бормотал себе под нос так, что капитан ничего понять не мог, но в итоге ограничился лишь: «понял» и «будь осторожен». Арсений грустно улыбается. Как бы друг на него не злился, он его всё равно любит. И, вероятно, теперь жалеет об этом, но не противится.       Арсений возвращается в комнату своего начальника и видит уже бледное, неровное пулевое ранение на смуглой спине с левой стороны. И даже не одно. На чужом теле находится целая паутина шрамов. Расстояние между пулевыми и ножевыми ранениями гораздо больше, чем на ладонях начальника, но от того менее пугающе они не выглядят. Может из-за этого Дима пропадал на целый год после войны? Майор замирает и поворачивает на Арсения, ловя его взгляд. Попов краснеет и стыдливо отворачивается. — Прошу прощения за свое поведение, — извиняется почему-то Дима, удивляя собеседника, — привык переодеваться при людях. — Это же ваша квартира. — Однако я пригласил гостя.       Арсений жуёт губу. Он не может предугадать реакцию своего начальника, но ему невероятно хочется узнать. — Как это произошло?       Дима выворачивает плечо так, что умудряется посмотреть на шрам так, будто не знал об его наличии. — Относил товарища в окоп, тогда и словил. — Наверное долго заживало. — Выглядит страшнее, чем есть на самом деле.       Арсений снова садится за стол. — Расскажете?       Дима накидывает на плечи рубашку, замирает на мгновение, обдумывая что-то, потом застегивает ее. — Это зимой произошло, так что многочисленные слои одежды смогли меня немного уберечь. И зажило быстро, я же тогда молодой еще был. Через несколько месяцев полностью восстановился и снова в бой.       Дмитрий говорил так тихо и спокойно, будто уставший за рабочий день рассказывает супруге о самых обычных рабочих проблемах вроде раздражающего клиента или начальника. О войне так не говорят. — Паша рассказал о пароходе «Верлючинг». Говорит, что отправиться на нем — настоящее спасение для ребят.       Дима достает набор для заготовки самокруток и умело выкладывает на тонкую бумагу табак, быстро закручивая при помощи специальной машинки. — «Верлючинг» — проговаривает тихо Дима, а позже уже громче продолжает. — Официальное название — «Философский пароход». Пароход, на котором уплывали наши соотечественники в другие страны. Химеры раньше использовали его, чтобы сбежать. Теперь тоже хотите уплыть?       Арсений следит за чужим языком, проходящем по тонкой поверхности бумаги и оставляющим влажный след, а после быстро пробегающим по губам. — Это выглядит как хорошая идея. Но здесь я могу по мере своих сил скрывать деятельность подполья. Я хочу им помочь, не только потому что если раскроют их, то и меня. Они мои друзья.       Дима зажигает самокрутку в зубах и делает затяжку. Он продолжает молчать, либо рассчитывая на то, что Арсений скажет что-то еще, либо не видит смысл продолжать диалог. — Как благородно, — в итоге выдает он. — Разве мы с вами этим не похожи? — Мы преследуем разные цели. Мои более корыстные.       И об этих целях он, конечно же, не расскажет. — Я слышал, что у Паши там жена, вы знали?       У Дмитрия губы дергаются в улыбке. — Да. Хорошая у него супруга. — Вы знаете ее лично? — Давно дело было. Познакомился после революции.       Арсения посещает мысль, что для не друзей эти двое действительно слишком близки. — Наверно тяжело жить с тем, кого любишь, так далеко. Чтобы постоянно подвергаться опасности… — Боль всегда идёт рядом с любовью, — Дима вместе со словами выпускает дым с не таким приятным как от его папирос запахом. — Пару лет назад Паша по той же причине, что и вы отказался отправляться в Долорозу.       Арсений уже смело осматривает чужую комнату, и взгляд падает на фотографию, стоящую на столе. Пусть и плохо видны лица, но это точно маленький Дима и пожилой мужчина. Позов ловит взгляд подопечного. — Это мой дедушка. — Тоже Позов? — Дима кивает. — А он случайно не… — не заканчивается Арсений, но Позов и так понимает его. — Он самый. — Стас сказал, что вы лишь однофамильцы. — Потому что он не знает правду. Или так тщательно ее скрывает. — Зачем? — Сберечь мою репутацию уважаемого служащего и сына своего отца.       Диодор Позов. Малоизвестный автор многих литературных произведений, начинающий писать и выпускать свои стихи и рассказы еще до революции. Императору он нравился, пусть и нередко критиковал его. Говорили, что он был невероятно веселым человеком. Пока его не приговорили к смертной казни. Первая волна репрессий среди творческой интеллигенции под шум войны в первый день лета. Он остался лишь именем, которое погасло и теперь отражается лишь редким эхом в разных уголках страны. — Соболезную. — Это дело прожитых лет, — майор отмахивается. — Это не имеет значение, когда речь заходит о близких людях. Но если ваш дедушка выступал за свободную литературу, почему вы работаете в ГУДЛИ? — Помните, как Стас сказал, что я любимчик отца? — Попов кивает, хоть его ответ и не требовался. — Может это и правда, вот только этот строй он любит гораздо сильнее меня. Так сильно, что сделал донос на своего отца непосредственно за день до моего возвращения с войны. — Но вы ведь разделяете его взгляды, разве нет? — Подождите секунду.       Дима, сжимая между зубов самокрутку, достает увесистую папку и кладет ее перед Арсением. — Что это? — Откройте да посмотрите.       Арсений видит перед собой огромное количество рукописей с многочисленными красными пометками и крестами. Литература, не прошедшая цензуру, но за которую практически никто из имен не был осужден. По крайне мере так как должен был. Арсений видит знакомые рукописи, проверенные лично им и спрятанными в его ящике. — Это практически все рукописи, что поступали мне на проверку, но дальше моего стола не ушли. — Вы их спрятали… — Не мог скрыть абсолютно все. Но помог, как мог.       Арсений опускает голову и сжимает папку в руках. — Как вы могли допустить смерть Антона? — Капитан, я воевал, я выполнял задания, убивал людей, — грубо говорит майор, нахмурившись, — и в химер я стрелял. Это моя работа. Если у вас есть другие претенденты на мою роль, прошу, предлагайте. Вот только сами преступники с вами не согласятся, отдавая предпочтение знакомому лицу, — Арсений опускает плечи и папку, боясь поднять взгляд на начальника. Тот продолжает более мягко. — Здесь не все от меня зависит. Если бы мне удалось перехватить бумаги на него, что-то можно было бы изменить, но было слишком поздно. Единственное, что я мог сделать, так это исполнить его последнее желание.       Арсений удивленно вскидывает голову. — Что он хотел? — Когда его схватили, Антон не сопротивлялся. Но попросил, чтобы судил его я. И чтобы именно из моего оружия был произведен выстрел. — Почему? — Потому что мне он доверял больше, чем Карателям. «Представить себе не можешь, сколько он забраковал моих работ, целая библиотека соберется. Но и тем самым он меня спас. — О чем ты? — А это я вынужден оставить в секрете».       Вот о чем тогда говорил Антон.       Попов пролистывает папку еще раз и находит несколько работ Захарьина. За это мужчину действительно уже много раз могли расстрелять. Его убийство было лишь вопросом времени.       Антон, какой же ты неосторожный…       Папку в руках почему-то охватывает мелкой дрожью. Арсений трясет головой. — Спасибо, что исполнили его желание. — Не мог не исполнить. Вы с ним были близки? — Знакомы были недолго, но часто проводили время вместе в клубе. — Соболезную. Но хочу вам дать совет, капитан: если хотите сражаться, не теряйте головы. Она золотая и еще пригодиться нам, — в голосе проскальзывают теплые нотки. — Немыслимо перечислить всех писателей, уничтоженных диктатурой. Об этом надо написать книгу, когда вскроют все архивы и рассекретят документы. И это будет одна из самых страшных книг. Великая цель не может обойтись без жертв. Это относится и к Антону. Он положил свою жизнь на венец вашей победы, — Позов сочувственно улыбнулся. — Если хотите, заберите себе его рукописи, но храните с предельной осторожностью.       Откровение Димы легким движением невидимой руки скидывает с плеч Арсения давление за то, что тот испытывал к убийце своего друга тёплые чувства. Теперь Арсений может спокойно уважать его. Да, он действительно убил Антона, но для поэта это была лучшая смерть. И такая красивая, — Антону она явно понравилась бы.       Тяжелые капли по-прежнему бились о стекло, стараясь пробраться в дом, будто им самим было противно находиться на улице. До чего же ужасная непогода.       Дмитрий тушит самокрутку о дно пепельницы и отставляет ее в сторону.       Арсений с легкой улыбкой прослеживает за рукой начальника и видит два толстых блокнота без каких-либо подписей. Оба одинакового размера с заметно расписанными страницами. Верхний в плотной зеленой обложке, второй — красной, почти как их форма. Они мало чем отличались от книг, стоящих на полке, повешенной над столом, или были похожи на обычные многостраничные тетради, которыми пользуется сам Арсений, только чуть толще. Но они чем-то влекли его. Арсений указывает на них пальцем. — Это что?       Попов смотрит на Диму, и тот слабо кивает, давая разрешение. Арсений берет в руки самый верхний блокнот и разглядывает однотонную обложку без подписей, не решаясь открыть. — Мой дневник, который я вел во время службы, — поясняет Дмитрий. — Вы так много писали? — Арсений обращает внимание на оставшийся блокнот и берет его в свободную руку. — Это другой дневник. Лучше положите его на место.       Арсений послушно осторожно возвращает красный блокнот, но любопытство загорается с новой силой.       Дима наблюдает за заинтересованным взглядом Попова. — А вот первый сможете прочесть, если будете хорошим мальчиком.       Арсений еле заметно дергается от такого обращения, но виду не подает. — Отдадите мне такую важную вещь? — Я выдвинул свое условие, — майор пожимает плечами. — Неужто вам и правда интересно? — Очень. — До чего же вы любопытный. — У людей, ведущих дневники, чаще всего интересная жизнь. — У любого правила есть исключения. — Не спорю, но что-то мне подсказывает, что вы к этому не относитесь.       Увлеченный разглядыванием чуть грязной обложки, Арсений не замечает внимательного взгляда карих глаз. — За любой тайной всегда пустота. Не стоит это романтизировать. — Боюсь, что я романтизирую всё. — Вы не ищите лёгких путей.       Дима прячет грустную улыбку в кружке чая. — А может просто так дадите почитать? — Ни за что. Красный блокнот — мои мысли, моя жизнь, — Позов смотрит куда-то в стену, но Арсений там ничего не обнаруживает. — Иначе говоря, государственные дела. Там то, что обо мне не знает совершенно никто, кроме меня самого. Там такие детали, за разглашение которых меня убить мало. И я не утрирую, — Попов чувствует, как по телу пробегает холодок. — А после прочтения зеленого блокнота вы можете во мне разочароваться. — Почему же это? — искренне недоумевает Арсений.       В Диме его раньше беспокоили две вещи: он убил Антона и он мог элементарно сдать Арсения властям. Но второе он так и не сделал, а первое было осуществлено не по его воли и было абсолютно неизбежно. Разве что Антон бы провалился сквозь землю, но это невозможно — партия его и оттуда бы достала. Но если вспомнить те случаи с его реакцией на некоторых людей… Арсений неуверенно относит это лишь к проявлению воинского рефлекса, а не к злой натуре его начальника. — Подготовленные люди смело идут вперед с оружием наперевес, забирая с собой жизни противников. Но бой когда-нибудь заканчивается, а трусость никуда не уходит.       Что же находится в этом красном блокноте, что даже дневник, который якобы опустит Диму в глазах Арсения, он готов дать, лишь бы Попов не читал красный? Обычно личные секреты людей хуже государственных. Но, видимо, у Дмитрия Тимуровича другое понятие нормы. — Вы все равно заслуживаете уважение. Я из-за ноги на войну не пошел. — Вам там не место. — Так я все же трус? — усмехается Арсений, рассчитывая увидеть ехидную реакцию в ответ, но его собеседник совершенно серьезен, прямо как на работе. Арсений откашливается и невольно выпрямляет спину. — Вы — никак нет. Вам хватает смелости на мир. Многие этого лишены. Берегите это.       Арсений слегка краснеет от такой похвалы. — Если… — Арсений облизывает сухие губы, — если снова начнется война, вы поедете? — Да.       Моментально отвечает Дима, и глазом не моргнув. Будто всегда был готов к этому вопросу. Арсению от чего-то становится страшно. Он знал, что его начальник ответит именно так, он не мог ответить по-другому, но Арсений не хотел слышать это. Как жаль, что людям свойственно сначала делать, потом думать и задавать вопросы, ответы на которые они получить не хотят. — Даже если это не будет приказом? — Для меня никогда не бывает приказов подобного рода. Я всегда могу остаться в командовании, даже оставаясь в этом городе. Если нет необходимости воевать, люди утешают себя в бою, сбегая от той жизни, что ждет их дома. Посвятив всю жизнь войне в том или ином ее виде, я не могу жить нормально. Мне здесь не место.       Помнится, дядя Арсения, вернувшись, говорил что-то подобное. — Даже если вас здесь будут ждать? — Меня здесь всегда ждали. Мои дедушка и друг всегда мне писали и просили вернуться. Но я прошел до самого конца. — А вы настойчивый, — не весело усмехается капитан. — Это мой долг. — Вы невероятно верны родине, но позволяете свободу литераторам. — Скажем так, не вдаваясь в подробности, это мне помогает.       Арсений проглатывает не заданные вопросы и говорит только: — Хорошо, что вы здесь. Кто бы ещё защитил этих ребят и так исправно нес свою службу?       Он улыбается, стараясь развеять обстановку, но ему это сделать не позволяют. — Незаменимых людей нет.       Арсений давно положил бы чужой дневник на место, но после таких реплик начальника, ему было необходимо что-то сжать в руках, чтобы бы его недовольство было не так заметно. Почему все разговоры с этим человеком как из кипятка в прорубь?       Капли по-прежнему бьют по стеклу, быстро скатываясь вниз по прозрачной поверхности. — Что было самое страшное? — Вернуться сюда, — после продолжительной паузы, которую Арсений не решался нарушить, сказал Дима. — И в последнее время невероятно сложно.       Арсений не мог этого понять. Да, люди и сейчас чуть ли не каждый день умирают от чистки, но неужели это так сильно влияет на его начальника и это страшнее войны? Такого быть просто не может.       Позов реакцию Арсения понимает. Капитану действительно не понять, как страшно становится жить, когда появляется что-то, что ты хочешь защитить, ведь в любой момент можешь потерять. — Я бы все равно хотел попробовать что-то подобное, — задумчиво говорит Арсений. — Зачем? — Мне кажется, что только после сильного стресса и злости я хорошо пишу. — Арсений, все ваши стихи великолепные и не важно, о чем они — о природе или против власти. Поэтому не ищите себе опасных приключений. Вы должны беречь в себе этот талант.       А они с Антоном действительно были близки, раз даже говорят одинаковые вещи, — без всякого удовольствия замечает Попов.       Попов неловко опускает голову и облизывает губы, не зная что сказать и надо ли. Но его спасает Дима, снова тихо кашляя в кулак. — Уже не в первый раз замечаю. Неужто заболели?       Откашлявшись, Дима замирает и пару раз моргает. — Да, я безнадёжно болен.       Мужчина пронзительно смотрит в голубые глаза и слабо, даже как-то вымученно улыбается. — Это все потому что вы курите.       Дима усмехается и прикрывает глаза. — Возможно.       Арсений переводит взгляд на черную кобуру, которую Дима сложил на стол, когда переодевался, и так и не убрал в более надежное место. — Я могу посмотреть револьвер? — Только осторожно. Выстрелы никто не любит. Да и это не самое удачное для подобного место. — А что такое?       Дима быстро дергает бровью, снисходительно смотря на подопечного. — Во-первых, здесь живут люди, во-вторых, необычные люди. Большая часть жильцов служат в государственной структуре, военачальники или врачи. — Тогда мне действительно стоит вести себя тише, — улыбается он и получает доброжелательный ответ.       Арсений с непривычной нежностью, вызываемой к предмету, проводит по металлическому гладкому корпусу. Пять камор из шести занимают рыжие пули. Деревянная рукоятка пистолета с узором, и небольшая гравировка, которую Арсений разобрать не мог. Практичность этого револьвера он оценить не мог, потому что совершенно в этом не разбирался и не хотел начинать. Единственное, что он мог понять, что тот был красивый и начищенный. Он явно дорог Дмитрию Темуровичу или мужчина просто обо всем так заботился. Давненько он не держал оружие в руках, никогда он это не любил. После обязательной службы в армии ему так и не доводилось снова брать оружие в руки. И отражалось это не той приятной тяжестью, что от пера. Особенно после убийства его друга. Зачем же он Дмитрию Темуровичу, если ни у кого из сотрудников ГУКТД его нет. Неужто ему часто приходится исполнять приговор? Но тогда почему он вечно его таскает с собой. — Красивый. — Спасибо. •       После ухода Арсения, которого Дима провожает глазами через окно, майор открывает красный блокнот, лежащий у него на столе. Он быстро пролистывает его, даже не вчитываясь, потому что он прекрасно знает, что там написано. Каждое слово, каждую запятую. Прекрасно он осведомлен о засекреченных данных с тайных заданий и поездок, со слежкой за людьми, ненависти, грусти, и своих размышлениях о новом капитане ГУДЛИ, что всецело завладел его мыслями после первого же выступления, после которого он, Дима, как наркоман тянулся к новым произведениям этого поэта. И планы на недалекое будущее, которые четко осуществляются. Ничего не изменится. Пусть и с новым слагаемым. Никто не должен это увидеть. [12.05]       По приходу на работу Арсений видит Диму с чемоданом, разговаривающего о чем-то со Стасом, и невольно пугается. Обычно майор отбывал куда-то, не показываясь перед поездкой в ГУДЛИ. Но с открытого протеста в клубе против полицейских его неожиданная пропажа была бы ожидаема, но не желательна.       Дмитрий быстро его замечает и говорит громким голосом, не крича, как умел только он: — Капитан, пойдемте, проводите меня, я вам расскажу об оставшийся работе.       Арсений напрягается.       Они выходят на лестницу, но не спешат спускаться. Дима тихо начинает. — Не пугайтесь так. Я в Столицу на пару дней. — Из-за того случая? — Вероятно. Хотя дело скорее в съезде и посещении отца. Не делайте такую мордашку, — у Арсения по коже пробегают приятные мурашки, — лучше с ним раз и навсегда объясниться, чтобы оставил меня в покое. Работу выполняйте в обычном темпе. Будьте настороже, — Дима надевает кожаные перчатки, скрывая старые шрамы. — Если наткнетесь на того человека, говорите, что раз вы меня временно заменяете, то и званием выше. И что, когда я вернусь, вы мне обо всем доложите слово в слово. А потом я сам приду к нему. — Как я его узнаю? — У него глупое лицо, — Попов не сдерживает тихий смешок. — Вы видели его, когда он с толпой полицейских стоял здесь внизу, и… — в продолжении нужды не было. Тот день, когда мозги этого мужчины могли оказаться на нем, из памяти не выходит давно. — А вообще он вероятно сам к вам подойдет, не бойтесь его, он вам не навредит. — Это же неправда? — Что званием выше становитесь — да. Я вернусь через пару дней. Постарайтесь не попадаться. — Хорошей дороги.       Арсений провожает своего начальника взглядом. • — А вот и протеже нашего многоуважаемого майора Позова.       Какая неожиданная встреча и так скоро.       Арсений сначала незаметно напрягается, — все-таки они не знакомы напрямую (и хотелось бы это оставить), да и агрессивный тон совершенно не скрывается за едкой противной ухмылкой. Но Попов быстро приходит в себя. Они одного звания и, в отличие от Дмитрия Темуровича, которого он уважал, а не так давно ещё и боялся, этот человек вызывает у него лишь жалость и раздражение. Именно он направил приказ на арест. Хотя ему можно быть за это благодарным — он узнал своего начальника с другой стороны и узнал правду о смерти своего друга. Нет худа без добра, да?       Попов разворачивается на голос и видит Дмитрия Юрьевича с двумя лейтенантами. Одного из них Арсений, кажется, видел в день своего «ареста», ожидавшего своих коллег на улице.       Арсений натягивает нарочито вежливую улыбку, что явно не нравится Хрусталеву. Тот, видимо, рассчитывал на то, что Попов его боится после того случая. Что ж, он ошибается. — Спешите на рандеву с начальником? — глумливо усмехнулся полицейский. — Его нет в городе, и вы это знаете, иначе бы не подошли. — Дмитрий вас уже надрессировал, как я погляжу, — капитан метнул в него сжигающим взглядом, но на Арсения не подействовало. — Не все начальники относятся к своим подчиненным как к животным в цирке, капитан Хрусталев, — подстегивает Попов. — Но всем не нравится, когда на их подчиненных заводят дела на ровном месте, прерывая их работу. Благо, в этот раз у вас не получилось. — Изобличить ваших людей труда мне не составит.       Арсений с самого первого дня понимал, почему этот человек не нравился Дмитрию, а теперь он ещё и ему полностью опротивел. — Разложившийся человек всегда будет пахнуть гнилью, вам бы держаться от него подальше, пока сами не переняли это качество, — презрительно выплюнул полицейский, вспыхивая.       Арсений старается не выйти из себя, но все-таки плечи слегка дернулись. Этот человек не имеет никакого права так говорить о майоре. — Не распускайте язык, — голос становится грубее. — А что будет? Пожалуетесь на меня вашему майору? — самодовольно хмыкает он. — Да. Безотлагательно сообщу ему об этом инциденте. Он привык разбираться с вредителями.       Попов замечает, как у его собеседника ожесточились черты лица. — Вы действительно друг друга стоите.       Его недовольство Попова только позабавило. — Сочту это за комплимент, — с достоинством улыбается Арсений. — Зря, очень зря, товарищ Попов, — Хрусталев смотрит на часы. — Боюсь, нам пора проститься.       Не дожидаясь ответа, Дмитрий уходит в сопровождении младшего коллеги, но один, тот, которого Арсений видел у клуба, остается рядом с ним. — Я вас помню. Вы же помогли майорам разойтись, и клуб с вашим участием хотели арестовать. — Вы все-таки там были? — Мы с моим напарником на улице стояли, но нас быстро отозвали обратно. — Репутация у меня так себе, конечно, — Арсений поглаживает шею. — Не говорите так. Вы достойно противостоите невзгодам и справляетесь с конфликтами. Я вами восхищаюсь. Вами и старшим майором. На таких как вы хочется равняться.       Молодой человек с забавной фамилией Заяц на груди быстро кидает взгляд на уходящего начальника и наклоняется ближе к Арсению. — Спасибо, что сделали это. — Обращайтесь.       Что ж, этот диалог прошел лучше, чем он думал. •       Упоительный, дурманящий запах цветущей черемухи. Как снег летом, только куда приятнее. Черемуха душистая покрывает мостовую серебром. Такие нежные и хрупкие лепестки, открывающиеся и летящие. Жаль только люди не умеют летать.       Тем загадочным одиноким деревом во дворе дома, что показал ему когда-то Дима, оказалась черемуха. Ежегодное сопровождение конца весны.       Арсений впервые заходит в этот двор и забирает оттуда небольшую веточку с цветами, прикладывая к написанному письму. «Сегодня столкнулся с капитанов Хрустелевым. Как вы и говорили, поставил его на место. Мне жаль, что Вы не видели его злые глаза. Вам бы понравилось. Отсутствие Ваше для меня заметно очень, и очень скучно».       Потом Арсений задумывается и с тихим смешком подписывается: Ваш протеже, Арсений Попов. [13.05]       Большой кабинет, несмотря на размер, давил своими серыми стенами и потолком на Дмитрия. Мужчина перед ним рассматривал бумаги в своих руках. — Почему Хрусталев снова мне написал? — Товарищ главнокомандующий, — начинает отвечать Дима, но его перебивают. — Мы одни. — Отец, — поправляется Дима, — вы его давно знаете, но продолжаете принимать его письма. Неужто вам заняться нечем? — За языком следи, — гневается мужчина, и Дмитрию с трудом удаётся сохранить лицо. Сколько бы лет не прошло, этот взгляд будет сниться ему в кошмарах. Страшнее тихих ночей на фронте. — Раз уж я не получаю писем от своего сына, я буду получать письма от кого угодно. — Вам недостаточно отчетов Стаса? — Ты знаешь об этом? — пожилой мужчина вопросительно поднимает бровь. — Меня учили лучшие.       Очевидная лесть, явно сработала на главнокомандующем. Пусть выражение лица и не поменялось, Дима достаточно хорошо его знал, чтобы лишь по цвету глаз распознавать его эмоции. В каком-то роде это тоже его работа. — Станислав испытывает к тебе лишнее снисхождение, а потому я не могу довериться его письмам. К тому же я узнал новое имя в твоем окружении.       У Димы падает сердце в пятки от плохого предчувствия, но в кабинет заходит секретарь и отдает письмо Диме. Тот после немого согласия отца быстро прочитывает и невольно улыбается, чувствуя, как негативные эмоции уступают место теплу. — Что-то хорошее? — с явной издевкой спрашивает главнокомандующий.       Дима снова надевает непробиваемую маску. — Ждут меня уже в Миллбриге. — Неужто справиться без тебя не могут? Незаменимых у нас нет, пусть уже научатся действовать без тебя, — мужчина стучит стопкой бумаг по столу, выравнивая ее. — Кто их знает. — Зайди к матери и можешь возвращаться. Но помни, что я за тобой слежу. — Знаю, отец. — Вот новое дело. Не хочу передавать через лишние руки, так что возьми сразу два задания. Одно будет через неделю, на второе отправляешься двенадцатого июня.       Дима забирает у отца папку с документами и многочисленными печатями с надписью «совершенно секретно», прекрасно зная, что второе задание не выполнит. — Все еще не хочешь работать в столице? — Я проделал много работы для изменения того места, поэтому покидать его сейчас не вижу смысла. — В твоем возрасте пора перестать играться. Ты должен остепениться. — Да, отец. Я пошел.       Дима спешно покидает кабинет главнокомандующего. Наконец-то в хорошем расположении духа. Еще раз посмотрев на черемуху, он улыбается и просит подвести машину. Ему не терпелось скорее вернуться. [14.05]       Арсений собирается после успешного выступления в кабинете Паши. Глядя в зеркало, он улыбается и завязывает на шее бардовый галстук, напевая случайную мелодию. К нему подходит Паша. Когда мужчина с таким довольным лицом, от него не стоит ждать ничего хорошего, но сейчас оно выглядело еще более плутоватым. Арсений увлажняет вмиг засохшие губы. — Капитан Попов, — с напевом начинает он, — неужто влюбились? — О чем вы? — искреннее не понимает Арсений, хотя в голову без его ведома приходят догадки, от которых он тут же отмахивается. — Ваши стихи приобрели романтические оттенки. — Не замечал такого, — Арсений снова старается сконцентрироваться на своем отражении и придирчиво поправляет и без того идеальный галстук. — И не заметите, пока не опознаете. У вас любовь в сердце расцветает. Надеюсь, вы не погубите ее ростки. — Я думал, что любить поэту не дано. — Любить дано всем, у кого есть сердце. Даже если мы думаем, что это не так.       Паша избавляет капитана от дальнейшей пытки и, попрощавшись, возвращается на свое место. Через несколько секунд снова начинает разноситься щелканье клавиш печатной машинки. Ей-богу понять не могу, зачем я написал то письмо и более того! Отправил. Опомнился лишь тогда, когда письмо уже лежало в почтовом ящике. Даже не знаю, какой реакции от дт я боюсь больше всего. Даже цветок приложил. Как юная девушка, что впервые письмо отравляет. Совсем с ума сошел. Запах черемухи вскружил мне голову. Еще и Паша мне чудит он в последнее время. Весна на него влияет так, что ли? [15.05]       Сережа еще утром ушел на свидание, и Арсений ждал его только ближе к ночи, однако днем, почти сразу после обеда он слышит звонок в дверь. — С той учительницей не получилось? — со смешком спрашивает мужчина, но осекается, увидев нежданного гостя. — Думаю, что все у него пройдет сегодня благополучно, хотя не стремлюсь так сильно углубляться в чужую жизнь, — со слабой ухмылкой говорит Позов. — Дмитрий Темурович?       Арсений зарделся от чего-то и неловко потоптался на месте. — Вы быстро вернулись. — Я говорил, что уезжаю ненадолго. Повезло, что ваш сожитель не дома.       Арсений кивает головой. — Спасибо за письмо, мне было приятно его получить.       Арсений сильнее краснеет. Он-то надеялся, что Дима эту тему не поднимет. Но похвала лучше кулака. Хотя почему он вообще должен его получить. — Хорошо, что оно все же застало вас. — Это точно. — Вы так и будете здесь стоять? — Я пришел, только чтобы отдать одну вещь, — Дима просовывает руку под пальто и фыркает. — И подумать не мог, что вы меня пригласите. — Вы заняты сейчас? — выпаливает Арсений раньше, чем мог подумать.       Не знающие Диму, смотря на него сейчас, могли посчитать, что тот просто в голове смиряет свое расписание, чтобы убедиться в том, есть ли у него свободное время, вот только в его короткой заминке Арсений неуверенно считывает растерянность. Если это так, он посчитает это за достижение. — Нет. — Тогда проходите в мою комнату.       Арсений помогает Дмитрию повесить пальто и провожает в комнату, оставляя того одного, чтобы принести чай. Когда Попов, переведя дух, возвращается, замечает, как Дима разглядывает обстановку. Всегда начеку.       Он отдает начальнику кружку, которую тот принимает с благодарностью. — Держите.       Дмитрий протягивает Арсению зеленый блокнот. — Это за то, что я капитана на место поставил? — Именно.       Арсений бережно берет расписанный блокнот в руки, поглаживая его. — Здесь больше сыграла роль ваша должность. Но я рад получить в награду ваш дневник. — Тяжело держать это в себе. Вам в какой-то момент может стать плохо от прочитанного, все-таки темы там не из приятных. Не утруждайте себя тяжелым чтением. И желательно делайте это не во время еды. — Это не имеет значение, я хочу прочесть его всего.       Дима улыбается. — Вы только вернулись? — Даже дома еще не был. Ваш чай меня выручил. — Рад, что смог помочь.       Арсений осторожно кладет блокнот в ящик стола. — Когда я говорил про письмо, я нисколечко не приуменьшал. Оно действительно мне помогло. — Должно быть, вам тяжело видеться с отцом. — Не без этого. Письмо подняло мне настроение и стало аргументом скорее вернуться. — Я, — капитан осекается, — мы всегда ждем вас здесь.       Дима долго смотрит на Арсения. — Почему черемуха? — все-таки интересуется он. — Она расцвела на вашем месте! Подумал, что вам понравится, — с радостью и лёгким смущением делится Арсений, но быстро останавливается и тушуется. — А что, это не так? Или у вас аллергия? — Нет, все хорошо. Я просто подумал, что… не обращайте внимания, — отмахивается мужчина, интригуя Арсения еще больше. — Я рад, что письмо не доставило вам проблем. Думал, оно может быть воспринято неправильно, если бы вас с ним застукали, — он издает тихий смешок. — Я так часто совершаю ошибки, и рад, что мое поведение вами воспринимается благодушно. — Вы украли мое спокойствие — признаю, — Арсений вздрагивает и удивлённо смотрит на майора. — Но это мне только в удовольствие.       Он в два глотка допивает напиток и встает со своего места. — Что ж, мне пора. Еще раз, спасибо за чай. Мне еще вещи разобрать надо. Можете не провожать. Сергею привет не передавайте, он рад не будет.       Уже одевшись, Дима кладет ладонь мужчине на плечо, удерживая ее больше необходимого, и уходит.       Арсений смотрит в окно на Дмитрия, тот оборачивается, кивает, держа пальцами поле шляпы, и идет дальше. Попов закрывает рот ладонью.       Не может быть. [17.05]       Весёлая музыка и смех людей на площади разносится на пару километров, привлекая к себе всё больше внимания горожан и притягивая их к себе.       На помосте небольшой оркестр из местного дома творчества, играют воодушевлённо, с душой. Люди перед сценой танцуют. Пары кружатся в вальсе, а дети весело резвятся, стараясь подражать взрослым, или просто играют в догонялки, иногда сталкиваясь с другими людьми. Но и обычных наблюдателей немало — в такую прекрасную погоду многие вышли на прогулку. В этом году весна выходила необычайно тёплой, и люди пришли всего-то в пиджаках или телогрейках, сменивших слишком теплые для такой погоды плащи.       После того как майор и капитан в очередной раз занесли в издательство перечень новых правил и поговорили с Оксаной на отвлечённые темы, возвращались они умеренным шагом, ведь в такую погоду было бы грешно добираться до работы на транспорте. К тому же, не так уж и далеко идти от одной точки в другую. Услышав музыку, Арсений против своей воли засиял невероятно ярко. Так они и оказались на небольшой площади, окружённой деревьями.       Здесь же их нашла капитан Внутренних Дел — Екатерина. Увидав их первая, она перехватила мужчин прежде, чем они успели бы уйти. Арсений не без удовольствия обратил внимание на то, как выглядела девушка. Форма ей шла, однако яркое платье в крупный цветок молодило её.       Майор заговорил первый, как только увидел неподалёку от них девушку. — Наслаждаетесь мероприятием, товарищ капитан? — уголки губ слегка приподнялись. — Дим, ну хватит. Сегодня же выходной.       Они обмениваются легкими объятиями. — Хотя на вас опять форма, — покачала головой девушка, осматривая знакомых. Ладно Арсений, у которого мундир был расстегнут, подставляя тело через рубашку под солнечные лучи, а Дима как обычно при полном параде и даже с фуражкой, будто та к голове приклеена. — Вы вообще хоть когда-нибудь отдыхаете? — Мы относили брошюры в издательство, — объясняет Попов. — Отчитаемся в ГУДЛИ и отдыхать. — Может на один танец задержитесь?       Арсений вопросительно смотрит на Дмитрия. Тот пожимает плечами, рукой проводит по воздуху, будто приглашая Арсения на площадь, чем вызывает у того сильное недоумение, которое быстро развеивает Екатерина. — Арсений, подарите мне танец? — С радостью.       Черемуховая теплая вьюга окружает танцующих, делая момент по-настоящему волшебным. — А что вы Дмитрия Темуровича не позвали? Слышал, вы хорошие друзья.       Девушка слегка краснеет и неловко улыбается, бросая осторожные взгляды в сторону объекта их обсуждения. Позов уже сидел на скамейке с чужим мундиром в руках и смотрел в их сторону, но будто как-то сквозь них. — Не любит Дима танцевать. Что я буду мучить человека? — А вы давно знакомы? — Я работаю с его другом, так что давненько. Кажется, это было в двадцать шестом или седьмом году. — Неужели и тогда не танцевал? — Было дело, но в жизни случается то, что отнимает все силы.       Девушка печально замолкает, и Арсений боится чем-то ее расстроить сильнее этого вопроса. Но девушка снова улыбается и смотрит над головой Попова. — Черемуха в этом году особо красива. — Согласен с вами. Невероятная красота. — На языке цветов черемуха означает «радость», ею говорят: «мне многое нужно тебе рассказать» или «хочу увидеть тебя как можно скорее».       Арсений спотыкается об собственную ногу и чуть не падает, но быстро восстанавливает равновесие, но не лицо. — Откуда вы это знаете? — У Димы мама — учительница биологии. Она увлекалась и мне рассказывала.       Арсений поворачивает голову в сторону Дмитрия, который в этот самый момент ловит его взгляд и смотрит уже в немом вопросе. Попов возвращается к беседе, понижая голос, будто майор мог их услышать. — А сам Дмитрий Темурович знает об этом? — Скорее всего. Если помнит, конечно. А что? — Да так, — отвечает Арсений быстрее необходимого и уже мысленно бьёт себя по лбу за такую оплошность. За эту и за то письмо.       Екатерина задумчиво смотрит на своего партнёра, а потом на Дмитрия, который уступил место матери с ребёнком и теперь стоял возле дерева. Солнечные лучи пробирались сквозь листву и падали на спокойное лицо Позова, оживляя его. — Вы, мальчики, такие забавные. — Что вы имеете в виду? — Я не оскорбляю. Вы действительно хорошие товарищи. Дима рядом с вами будто снова жить начал. На сколько это возможно.       Они теперь вместе переводят взгляд на Диму, стоящего в тени дерева и смотрящего на цветы черемухи. — Вы преувеличиваете. — Говорю то, что вижу.       Музыка заканчивается, люди расходятся до следующей композиции. Арсений тоже отстраняется и собирается уже поблагодарить коллегу за танец, как та его хватает за предплечье и обеспокоенно шепчет: — У меня плохое предчувствие, касаемо Димы.       Арсений кивает. — Я понял.       Хотя на деле он ничего не понимал и не чувствовал ничего подозрительного. — Спасибо.       На красивом лице снова расцветает улыбка. Девушка подхватывает Попова под локоть, уже гораздо нежнее, и ведёт в сторону Димы. — Неужели мой подопечный так не угодил, что ты его так быстро возвращаешь? — У вас же дела, — она пожимает плечами. — Спасибо за танец. — Вам спасибо.       Девушка снова обнимает Диму на прощание и оставляет мужчин одних. Позов отдает мундир своему подопечному, случайно касаясь ладонью чужой руки, и они двигаются дальше. — Я мог бы и один вернуться в ГУДЛИ и написать отчёт. — Пожалейте меня, Дмитрий Темурович. Я уже не в том возрасте, чтобы так много плясать. — Вы наговариваете на себя, у вас хорошо получается.       Дима, еле касаясь, проводит грубой ладонью по чужой шее, чуть касаясь коротких волосков на затылке. •       Паша с Димой снова собрались у первого в кабинете. Паша сидит на своем месте, читая новое стихотворение Арсения, а Позов смотрел в окно на темную улицу. Они специально погасили большой свет, оставаясь лишь при свете тусклой лампы. — И когда ты планируешь? — Накануне, — Паша поворачивается к мужчине и в отражении окна замечает его выражение лица. — Ты выглядишь недовольным. — Сам знаешь, почему. Он совсем не входил в наш план. И если для тебя это хорошо, то мое решение затягивается до лучших времен. — Не вижу ничего плохого, — со слабой улыбкой облегчения Паша снова смотрит на рукопись. — Потому что не тебя это касается.       Павел проглатывает слово «друг» и лишь слабо улыбается, будто слушает очередную глупость от ребёнка, который из вредности никак не хотел его услышать. — Раз уж так сложилось, ничего не будешь предпринимать? — А разве должен? — Думаю, тебя он послушает. Ты можешь сильнее на него повлиять.       Дима наконец отворачивается от окна и упирается о подоконник. — Это не имеет никакого смысла. — А если бы имело? — Но не имеет. — Позволь себе хоть немного помечтать, — закатывает глаза Паша.       Дима пробегает глазами по давно знакомому кабинету, и взгляд сам цепляется за имя Арсения на столе Паши. А в голове снова вдохновлённое лицо его подопечного, выступающего со сцены с очередным стихом. Дима еле сдерживается, чтобы не улыбнуться. — Он моя восхитительная проблема, — Добровольский заинтересованно поднимает голову на друга. — Но мои глаза видели множество смертей, они грязные. А его глаза чистые, как нетронутая река. Я не имею права их запятнать. Никто не имеет права.       Павел уперся щекой о руку. — Все-таки не надо было тебе бросать стихи после войны. Твое красноречие осталось прежним. — Тогда бы у нас ничего не вышло. Оставлю стихи тем, кто душой расцветает и жизнь другим людям дарит, — Дима невесело усмехается. — Считай, что тебе посвятил. — Я, конечно, больше по прозе, но спасибо.       Паша опускает взгляд на стол, берет в руки наброски Арсения и протягивает Диме. — Хочешь прочесть? — Послушаю его выступление из зала. — Он не будет с ними выступать. — Почему? — Они слишком личные, — Павел с нежностью пробегает по строчкам. — И поэтому ты даёшь их мне? — Арсений не узнает. А тебе понравится. — Не хочу собирать еще компромат на него. — Ах, точно. У вас же без ошейника шея мерзнет, — Дима на это никак не реагирует. — Просто прочти их, потом верну Арсению. — Мне надо быть дальше от него. — Как бы я не верил в твои актёрские навыки и солдатскую выправку, у тебя ничего не выйдет. Уже не вышло, — Дима кривит губы, с тяжестью соглашаясь с писателем. — Ты уже упустил свой шанс и сам раскрылся перед ним, к тому же рассказал правду о смерти Антона. Это было единственное, что удерживало его от проявления к тебе тёплых чувств. В этом не было необходимости, ты сам этого хотел. — Это не на долго, — Дима ловит вопросительный взгляд. — Я отдал ему свой дневник. Арсений во мне снова разочаруется и отдалится. — Зелёный? — Да. — Для пущей эффективности подойдёт больше красный, но прекрасно понимаю, почему ты его не отдал. — Ты слишком много знаешь, — наигранно хмурится майор. — Меня не могут убрать, у меня есть друг в правительстве, — Паша ухмыляется и многозначительно смотрит на Диму. — Зато язык за зубами держать не умеешь. — Только рядом с тобой, — елейным голосом пропевает Павел и строит глазки. Дима тихо фыркает. — Я же сказал, что уже поздно. Сомневаюсь, что твой дневник произведёт на Арсения ту реакцию, которую ты ждёшь, но даже если он и отдалится, он уже принадлежит тебе, ой, то есть подполью, — Паша снова с улыбкой смотрит на строгое лицо. — Ещё есть время для манёвра.       У Димы очередной приступ мигрени, вспышками взрывающийся в голове. Он хватается за волосы и прикусывает губы.       Когда же боль проходит, и Дима осторожно открывает глаза, его встречает стакан с водой, протянутый Пашей, на лице которого застыло беспокойство. — Твои приступы участились. — Переживу. — Иди домой, Дим, и ложись спать.       Дмитрий умалчивал, что бессонница его не отпускает уже давно. А Паша — о том, что прекрасно видит это на его лице. Традиция умалчивания в их стране не нова. Они слишком привыкли читать между строк.       Он протягивает Диме пальто, в котором майор сразу обнаруживает листок со стихотворением Арсения. — Прости. Бумага глаголит истину, — пожимает плечами Паша. — Но не газетная. — Это нам только на руку.       Дима покидает кабинет друга. •       Арсений принимается за чтение дневника Дмитрия с военной службы. Первые записи были длинные и относительно спокойные. Легкое волнение, переосмысливание планов, описание местностей, в которых Арсений никогда не бывал, а о некоторых даже не слышал ни разу. Иногда Дима вставлял в свое повествование шутки, читая которые Попов улыбался, а иногда даже смеялся. До поры до времени. «Перед смертью все думают только о любви. Вот я и думаю».       Арсений пару раз удивлённо моргает и жадно вчитывается дальше с неясным волнением. «Вот только любовь эта не та, как у моих сослуживцев. Я скучаю по дедушке. Если выживу, я должен его увидеть. Даже если потом получу выговор от отца.»       Дима действительно любил своего дедушку, и это вызывает у Арсения приступ нежности. Но вот записи становятся серьезнее.       Когда Арсений доходит до тех дней, когда начались боевые действия, читать становилось все сложнее. Почерк мужчины становился прерывистым и менее ровным. Если раньше Дима описывал чуть ли не детально каждый день, то теперь проходила пара тройка суток, чтобы Дима снова написал хотя бы строчку. И строчки эти были сумбурны. «так интересно и печально наблюдать за новенькими, которые ни разу прежде людей не убивали. Не завидую я им — в первый раз всегда страшно и совестно. Сам бы я не хотел это повторить. Но ничего, они быстро приноровятся. По своему опыту знаю» «не помню, какой сегодня день, а главнокомандование слишком далеко, чтобы узнать это. Да и не нужно мне. Достаточно только знать, производим атаку или нет.» «незадолго до войны был в <…>, по задаче отца. Но эти дни не идут ни в какое сравнение с тем, что…»       Запись обрывается. Оставшаяся страница вырвана. Было ли это сделано еще тогда Дмитрием, решившим, что дальнейшая информация ни к чему здесь или сейчас, когда Дима понял, что не хочет предоставлять Арсению эти данные. «Во всём облике моих друзей усталость, страх смерти и зависть к уже умершим. Они погибли и не увидят тот кошмар, что творится на поле боя. Не увидят смерти своих товарищей. И им не придется мучиться дальше, когда всё это закончится. Я тоже завидую» «И в бой меня ведут понятные слова — За оборону жизни, оборону Страны-земли, где смерть уснёт, как днём сова…       Арсений останавливается. Он не ожидал найти у этого человека стихи. Как-то он не совмещал их. Конечно, Паша говорил, что Дима литературу любит и даже сам делал комплимент поэзии Попова — мужчина, вспоминая это, краснеет. Но он и подумать не мог, что его начальник сам что-то сочинял. И вполне красиво. Если из-за этого майор говорил, что Арсений в нем разочаруется, то Дима очень плохо его знал, потому что открытие этой стороны его жизни возымело обратный эффект. «За лето столетнее бейся, пой: — «И это будет последний и решительный Бой!» «дождь не прекращается уже несколько дней. Вся одежда насквозь промокла, и сушить ее негде и некогда. Земля размокает, становится тяжело двигаться в окопах и на поле боя. Самокрутка не зажигается. Врагам, кажется, тоже не нравится погода — атаки редкие и какие-то даже ленивые, если можно так сказать.» «отвоевали небольшую деревушку. Видели повешенного солдата. Думаю, для кого-то самоубийство было лучшим решением, нежели вступать в бой и умереть от рук врага. Или сыграло роль нежелание бойца сдаваться нам или отступать. Смыть позор кровью, как говорится. Среди наших тоже такие есть. Хотя они чаще застреливаются, зря только растрачивая боеприпасы.»       Арсений невольно представляет себе эту картину, и по коже пробегает холодок.       Когда Дима осознает, что пишет в свой личный дневник, который, по идее, никто не должен видеть, наконец сознается самому себе, и на фразе «мне страшно» Арсений закрывает блокнот. На сегодня хватит с чтением. Это оказалось тяжелее. Сегодня я многое узнал о дт. Не знаю, почему, но я был в какой-то степени счастлив узнать это. Дт был добр ко мне и заботлив дт хороший начальник, который действительно беспокоится о своем подопечном. Я до сих пор до конца не понимаю, что им руководит. И каждый раз, когда, казалось бы, подбираюсь ближе, нить обрывается, и что-то не сходится. Я хочу разобраться. И он снова сказал нечто, что заставило мое сердце что меня обрадовало и вдохновило. Он ведет себя странно. Как и обещал, он отдал мне свой армейский дневник. Думаю, продолжить чтение завтра. [18.05]       Во время работы ведомый неизвестными силами Арсений с рукописями передал пару записок, в которых комментировал те или иные черновики или поведение коллег. Позов никогда в письменном виде ему не отвечал, но слабо улыбался или хмурился. Арсению этого было достаточно.       Не увидев после работы друга дома, Арсений встревожился. Ни записки, ни предупреждения. Ответ приходит сам собой. Точнее, Попов подходит к нему. По пути в клуб он ловит Сережу за беседой с Позовым. Вот теперь можно волноваться, но подходить к явно ругающимся мужчинам не торопится. Он вообще не любил ввязываться в чужие конфликты, даже если они связаны с его друзьями. Говорил в основном Сережа, но и Дима не оставался в стороне. И, судя по реакции на его слова, говорил прямо и грубо.       Через несколько минут, когда людей вокруг стало больше, оба мужчины единодушно решили, что разговор окончен, и разошлись по разным сторонам. Когда Дмитрий отошел на достаточное расстояние, Попов догнал Серёжу. — Что ты тут делаешь? — спросил он первое, о чем подумал, когда только увидел. — Дома тебя не было.       Матвиенко домой даже не заходил — стоял в форме, а на поясе висело табельное оружие. — Надо было уладить одно дело, — отвечает Каратель с таким холодом, что Арсений напрягается сильнее. Наверняка его друг так ведет себя на работе при задержании, потому ощущать такое на себе Арсению не хотелось. — Какие у тебя дела с Дмитрием Темуровичем?       Сережа замирает. — Подсматриваешь? — пытается отшутиться он, но Арсений не поддается. — Хотел узнать, почему мой друг стал чаще общаться с таким как он. — С каким «таким»? — хмурится Попов. — И почему не спрашивал у меня? — Потому что с тобой говорить уже бесполезно. И хорошо, что ты не знаешь, о чем я говорю. — Ты сам себе придумал врага, Сереж. — Ты просто не знаешь его отца. — Сын за отца не отвечает. — Яблоко от яблони, — тяжело вздыхает Матвиенко. — Это не приведёт ни к чему хорошему, он опасный человек.       Арсений скрещивает руки на груди. — Да я и не прошу перестать с ним вообще общаться — это глупости. Просто не дружи с ним. Ты взрослый, но почему-то очевидной угрозы не видишь. — Потому что ее нет, Серёжа. — Как об стенку горох, — огорченно машет головой Матвиенко. — Ты в клуб? — Увидимся вечером, — с ядом выплевывает Арсений и, резко развернувшись на каблуках, стремительно направляется к клубу.       Слова друга его снова вывели из себя. Почему Серёжа так категорично настроен против его начальника? Арсений впервые видит такую реакцию на другого человека у своего друга. Чего же они не поделили. Казалось бы, работают в разных местах, не контактируют друг с другом. Ну не мог же тот случай, о котором рассказал Матвиенко так сильно повлиять на их дальнейшее общение. Это глупости. Дима даже не превысил свои полномочия тогда.       Арсений заходит в клуб и сразу направляется в кабинет Паши. Он отдает ему тетрадь с новыми стихами, но от выступления отказывается — сейчас он совершенно не в том состоянии, чтобы о красоте цветов на лугу рассказывать. Добровольский отнесся с пониманием и отпустил.       Не желая возвращаться домой, он идет по улицам, углубившись в свои мысли.       По возвращению его встречает полнейшая тишина и темнота. И лишь небольшая записка на двери. «Прости за сегодня. Ушел к Яне».       Арсений улыбается и укладывается на кровать, взяв в руки зеленый блокнот. Он продолжает чтение, и вскоре слегка пожелтевшие страницы меняются на измазанные в уже сухой грязи, с разводами от влаги, давно впитавшейся в бумагу, а на краях некоторых страниц остались багровые разводы. Арсений осторожно проводит по ним. Запекшуюся кровь не спутать ни с чем.       Если Дима в этом блокноте говорит о своем страхе, потерях, переживаниях, то что же скрывается в том красном блокноте.       Арсений слышит тихий стук в дверь, отвлекающий его от ведения уже своего дневника, и спешит ее открыть, обнаруживая за ней Игоря. Тот молча кивает куда-то в сторону, и, быстро собравшись и не понимая, что происходит, Арсений следует за мужчиной.       Они заходят в кабинет Паши, где при тусклом освещении Арсений мог разглядеть знакомые лица. И Павел, что нависал над какой-то картой — от двери было сложно рассмотреть ее поподробнее, с привычной ему хитростью в улыбке и огнем в глазах смотрел на Арсения. — Что за срочное собрание? — старается отшутиться поэт. — Мы собираемся устроить бунт, ты с нами?