Без права на ошибку

      

Струн вещих пламенные звуки До слуха нашего дошли… К мечам рванулись наши руки, Но лишь оковы обрели. Но будь покоен, бард! цепями, Своей судьбой гордимся мы; И за затворами тюрьмы В душе смеемся над царями. Не пропадет наш скорбный труд Из искры возгорится пламя, — И просвещенный наш народ Сберется под святое знамя. Мечи скуем мы из цепей — И пламя вновь зажжем свободы, Она нагрянет на царей, И радостно вздохнут народы!

[18.05]       Арсений пару раз моргает, безумно смотря на друзей, но быстро приходит в себя и взрывается, стараясь совладать со своим голосом: — Бунт? Вы в своем уме? Вы знаете, какая сейчас обстановка?       Несколько человек неприятно кривятся от такой реакции. — Мы все прекрасно знаем, — примирительно говорит Паша. — И сейчас самое лучшее время.       Арсений делает шаг назад, проходя взглядом по силуэтам своих клубных друзей. Они все сошли с ума. Однозначно. Они и обычно — на сколько это можно считать обычным в данном контексте, — сильно подвержены штрафам и нарушениям. Но это уже просто их предсмертный крик, самый настоящий. Арсений протирает лицо руками, а друзья тактично молчат, ожидая от него хоть что-то.       Как они вообще себе это представляют? Уже на стадии обдумывания их могут схватить и расстрелять на месте, обходясь без полигона. И что же они задумали? Выйдут на демонстрацию всем веселым клубом? Они также дружно отправятся к стеночке. Пойдут с какими-то требованиями в администрацию? Участь их ждет та же. Это безнадежно. У них совершенно никаких вариантов. Что литераторы могут поставить против армии? — Я не уверен, — слабым голосом говорит Попов. — Для того, чтобы произошли перемены, надо сделать первый шаг. — Может, позже? — Раз упустив шанс, можно лишиться его навечно, — наконец говорит кто-то кроме Паши. Арсений слышит голос Руслана. — Давай я тебе сразу скажу: не думай, что вот мы сейчас выйдем все на улицу и будем кричать и утраивать беспорядки. Понятное дело, что мы будем делать это осторожно и постепенно. У нас уже есть план. На самом деле мы уже какое-то время его реализовываем, но настало время перейти к более активным действиям.       Отлично, у них уже есть план. Арсений признается себе, что слова Паши интерес все же вызывают. — И с чего мы начнем? — Уже давно начали, — Попов хмурится. — С того, с чем начинает утро практически каждый гражданин нашего города. Газеты и журналы. — Пресса — самые лучшие лжецы. И самые лучшие информаторы, — доносится голос Андрея. — Ничего же не происходит. О чем они будут писать? — Если чего-то не существует, это не значит, что это нельзя создать, — Ваня пожимает плечами. — Это их обязанность. — И если ты о чем-то не знаешь, это не значит, что этого нет, — с ехидной интонацией говорит Зоя. — Почему именно газеты? — Кто владеет газетами, владеет человеческой глупостью, — с улыбкой прикрывает глаза Павел. — Слово правды неминуемо должно разрушить империю лжи.       Да уж, красноречия Паше не занимать. — Народный гнев страшен, Арсений. Поэтому нам так важно переманить на свою сторону хотя бы несколько человек для беспорядка и расшатывания настроений. — Вы этого добьетесь через запугивание? — Мы не Режим. Мы просто ярко заявим о себе. Люди должны начать сомневаться в правоте Партии. — И Партию вы тоже напугать хотите? Служащие так легко не поведутся на ваше заявление.       Паша хитро ухмыляется. — Если бы нас не боялись, у вас бы не было работы. У нас есть власть. — Нас не хотят услышать по-хорошему, поэтому мы будем говорить кулаками. — Диверсия, значит? За бунт вас по головке не погладят, — Арсений скептично вертит головой. — Когда спасаешь кого-то, надо рисковать. — Так чего вы добьётесь? — Это наш крик. Всё, на что мы способны. Мы даже не в столице, чтобы атаковать государственное учреждение со всеми внутри, чтобы это возымело эффект масштаба страны. Но мы достаточно яркие, чтобы нас заметили. Один взрыв, одно громкое дело, а не мелкие потасовки в областях и провинциях, чтобы обратить на нас внимание. Чтобы доказать, что кто-то ещё сопротивляется. И, возможно, дать надежду другим. — Жертвенные ягнята? — невесело усмехается Арсений, но на его шпильку никто не реагирует. — Мы рады, что хоть что-то можно сделать. Это лучше, чем сидеть сложа руки без всякой веры, — тихо, почти неслышно из угла кабинета. — Мы это делаем потому, что есть какая-то ложь, которую мы должны разоблачить; какой-то факт, к которому надо привлечь внимание, и главная наша забота — постараться, чтобы нас услышали. — А чего вы тянете с последним шагом? — Когда план хороший, смысла торопиться нет, — с добродушной снисходительностью улыбается Паша и расслаблено облокачивается на спинку стула. — Поэтому мы его исполняем уже не первый год, — со смешком говорит Зоя и выходит из помещения. — Неужели ты и правда думаешь, что им удаётся столько удерживать власть и иметь такую поддержку только благодаря методу запугивания? — выгибает бровь Женя. — Нет, невозможно. Она была удержана ложью. — Иногда побеждает не тот, кто прав, а тот, кто говорит больше и громче, — отзывается Игорь и добавляет: — Время.       Арсений напрягается.       Большая часть людей покидает кабинет. Но Паша остается сидеть, не сменив позу, и продолжает смотреть на Арсения. — Выбора у меня нет? — Мы за дезертирство не расстреливаем, — усмехается Руслан. — Мы же не Вождь. Хотя один из самых значимых участников в связи с некоторыми обстоятельствами не может участвовать в «полевых условиях», так сказать. Поэтому и рассчитывали на твой приход.       Руслан, что оставался здесь последним, не считая Паши и самого Арсения, тоже покидает кабинет. Арсений смотрит на часы — вот-вот должен начаться комендантский час, из-за которого, видимо, все и разошлись. — Я могу подумать? — У тебя пара дней.       Арсений облизывает губы, бегает глазами по полу и возвращает взгляд на Пашу. — Вы думаете, что всё сработает? — Пока ты не принял решение, все варианты одинаково реальны. Но помни: свобода или смерть, Арсений, третьего не дано.       Попов неуютно повёл плечами. — Я могу рассказать об этом Дмитрию Темуровичу? — Почему нет? Он точно нам ничего не сделает.       Капитан чуть хмурится. — Для не друзей ты слишком ему доверяешь. — Никому нельзя доверять, Арсений. Прости, но это так. Ты и сам это понимаешь. Скажу честно: я понятия не имею, чем всё закончится. План то у нас есть и запасные, и планы отхода, и несколько предполагаемых концовок. Но никто не знает, что будет наверняка. После того вечера пути назад не будет. Поэтому обдумай всё тщательным образом. Никто тебя не будет осуждать, если ты не придёшь. Мы все понимаем.       Арсений потирает ладони друг об друга, стараясь разогнать по замерзшему телу тепло, и переступает с ноги на ногу. Паша с сочувствием наблюдает за капитаном. — Но, скажу по секрету — другим лучше об этом не знать, — на грани слышимости говорит Павел, — ему я все же доверяю, мы через многое прошли. — Так вы с ним все же близки? — Попов заинтересованно смотрит на Пашу и поднимает бровь. Разговор о Диме хоть немного смягчал осадок от предыдущей темы. — Сомневаюсь, что у Димы есть хоть кто-то близкий, он же никого к себе не подпускает, — с еле уловимой грустью в голосе рассказывает Павел, а после весело усмехается. — Хочешь попробовать занять свободное место?       Арсений нервно сглатывает слюну. — В последнее время вы все чаще говорите странные вещи, Павел Алексеевич. — Может, — мужчина беспечно пожимает плечами. — С возрастом все мы становимся сентиментальнее. Да и если все сходят с ума, оставаться нормальным будет подозрительно. [19.05]       Арсений смотрит за окно. На то, как на здание напротив блекло падает солнце, и всё это на фоне серо-синего неба. Мысли все крутились вокруг организованного бунта, к которому, как выяснилось, уже давно готовились его подпольные коллеги.       Хотелось снова начать курить. Мама бы не одобрила. Нужно отвлечься. Или вдохновиться. Он снова кладёт перед собой зелёный блокнот своего начальника. «страх притупился. Когда испытываешь его каждый день, привыкаешь, а меня десятки лет колотили по телу и разуму»       Арсений ловит себя на том, что хмурится, читая эти строки. Все, с кем он общался о Диме, говорили, что его отец — ужасный человек, с которым связываться не хотелось. Даже Сережа — далеко не самый трусливый человек — и тот с опаской оглядывался, когда об этом заходила речь. Арсений отца своего начальника не видел, но уже ненавидел. «умер Рома. На моих руках. Очень долго, он страдал. а у меня не было даже пистолета, чтобы помочь ему. Он плакал. Слезы и кровь смешивались с грязью. Кричать он больше не мог, только выл. Гулко так, протяжно и душераздирающе. Я волок его до самого окопа. Долго, очень долго. Он просил бросить. И сослуживцы тоже. Но я не бросил. Я не знаю, почему. И не помню. Помню небо было такое голубое, когда атака закончилась, а дым рассеялся. Я думал, что сейчас ночь, но нет. Или бой шел достаточно долго. Теперь сложно определит не только день, но и время суток. Все было очень долго»       Арсений прикрывает рот ладонью и тяжело вздыхает, на минуту откладывая блокнот. Он с любопытством обратил внимание на то, как быстро Дима перешёл от смерти своего товарища к описанию простого неба. Нажим не изменился, между подписями нет долгого промежутка по времени. «меня подстрелили. Я слышал говорят, что пробыл без сознания две недли. Мысли путаются. Ничего не помню»       Запись совсем слабая и бледная. Заметно, что у мужчины не было сил на то, чтобы писать. «вчера был под морфием, тяжело было что-то писать. я плохо соображаю под лекарствами, мысли никак не хотят фокусироваться. Сегодня от него отказался, боль невыносимая при телодвижении. Ну и пусть — все равно мне даже с кровати вставать не разрешают. Память потихоньку возвращается. Помню, было ужасно больно, но не сразу. я так и не донес <…> до окопа, упал без сознания.» «почему я выжил»       Арсений резко втянул в грудь воздух. Он и подумать не мог, что когда-нибудь свяжет подобные слова со своим начальником, что неприступной скалой восседает над этим городом. Но война отвратительное событие, ломающее жизни людей, отбирающее волю, удовольствие, спокойствие, любовь и жизнь. Она овладевает твоим телом и разумом и отбирает контроль, играя только по своим правилам. «медленно приходу в себя. А надо быстро. Впервые написал отец и сказал возвращаться на родину, но мне нельзя оставаться в этой больнице. я должен вернуться в бой.» «могу спокойно перемещаться по больнице. Если сумею договориться с начальником, совсем скоро вернусь на поле боя. Морфин мне давно не давали, но меня к нему тянет. Мне это ни к чему. Должен скорее выбраться отсюда, пока меня не уволокло в этот сладкий плен.»       Следующая запись датируется месяцем позже. Между записями кроме уже привычной засохшей грязи ничего. «похоронили шестерых — всех, кого смогли найти и отнести. Некоторые даже не целиком, и все имена не знали (некоторые были из другого взвода)» «Помнит дождь, неприветливый сеятель Безымянная манна его Как лесистые крестики метили Океан или клин боевой Будут люди холодные, хилые Убивать, голодать, холодать И в своей знаменитой могиле Неизвестный положен солдат Научи меня, ласточка хилая Разучившаяся летать Как мне с этой воздушной могилою Без руля и крыла совладать И за Лермонтова Михаила Я отдам тебе строгий отчёт Как сутулого учит могила И воздушная яма влечёт. Миллионы убитых задешево Протоптали тропу в пустоте: Доброй ночи! всего им хорошего От лица земляных крепостей…»       Похороненные навечно, безымённые солдаты, о которых будут помнить единицы, и то не долго. «временное затишье. Кажется, у противника праздник, так что мы пару дней тратим на восстановление сил и восполнению запасов. Заметил за собой черту — во время боя я мало думаю о самом бое. Вернее, я только и делаю, что мечтаю о лучшем для себя исходе. Эти мысли начали ко мне приходить давно, я от них сбежал в сюда, но они меня так и не покинули. но еще в голову лезут мысли о ГУДЛИ. Во время одного из боев мне пришла идея, как его улучшить. Стас, мой коллега, хороший, умный и образованный человек, не хочется, чтобы его приравнивали к никчёмным безграмотным пьяницам, кем наполнены эти огромные залы. Как только выдастся свободная минута (если этого мне будет останутся силы или если меня не убьют до этого) надо отправить ему эту задумку. Он справится. Уж я-то вряд ли приеду, а ему еще жить и служить.» «писать этот дневник полезно. Без него можно сойти с ума — много раз наблюдал подобное. Если человеку не с кем поделиться, его мысли съедают его изнутри. Рассказывать кому попало — не хочется, а сослуживцы дохнут как мухи. Мои друзья умерли. Товарищи их часто догоняют. Я уже два раза оставался одним из немногих выживших из своего полка. Конечно, мне бояться нечего — я уже безумец.» «И вот тогда, молю беззвучно, Дай мне исчезнуть в черной мгле, — В раю мне будет очень скучно, А ад я видел на земле». «иногда смерть милосерднее»       На сегодня хватит.       Арсений прячет блокнот в стол. Надо что-то решать с предложением Паши. Литература контролирует общественное сознание, — сказал однажды Антон. Арсений тогда так и не смог обдумать эту мысль, а потом и вовсе забыл. Но теперь он полноценно может это почувствовать. Правильно подобранные слова смогут донести в сердце человека нужный смысл. Не зря же правительство так усердно фильтрует каждую букву. Пусть Арсений не разделял радикализм новых друзей, они были правы. С монстром нужно говорить как монстр.       Или наоборот. Нужно даже с ним оставаться человеком до последнего. Он запутался.       Одно Арсений знал точно, он хочет действовать. Он больше не мог терпеть и ждать, когда что-нибудь наладится, нужно самому менять то, что вокруг.       Арсений понимает, что этот план может привести его к смерти. Во время самого разгрома или уже после него, если его засекут. Но отступать больше не хочет. Как и не хочет умереть в сожалении. Он больше не может обманывать самого себя, откладывать это на потом и закрывать на это глаза. Он давно об этом думал. Невольно, совершенно случайно, но пришел к вполне однозначному решению. Спокойствие оно не придавало, однако ситуация хуже не станет. Нужно только сделать.       Арсений звонит Диме и приглашает того в гости, пока Серёжа не вернулся. Вот так менее чем через час на пороге объявляется его начальник. Лицо, как обычно, совершенно нечитаемое, но Попов уверен, что у майора есть вопросы. Они следуют в комнату Арсения, которую он запирает. Дима терпеливо молчит и старается найти ответы в поведении подчинённого. Возможно, уже нашёл — он всегда будто видел его насквозь. Попов решительно смотрит на Диму. Он рискнет, надеясь на то, что не ошибся в своих догадках.       Но надежда крайне опасная вещь, Арсений. — Так зачем вы позвали меня? — всё же спрашивает Дима, надеясь на то, что это сможет подтолкнуть Арсения. На его лице намечалась улыбка, которую не замечал Попов.       Арсений собирается с духом. Он выпрямляет спину и даже чуть приподнимает подбородок, придавая себе более уверенный вид, ведь в душе бушует шторм. Напускное спокойствие в такой ситуации давалось ему тяжелее. — Вы намного красивее любого стиха, что я могу написать или прочесть, Дмитрий Темурович. И ни один нож не способен нанести мне такие глубокие раны, как ваш взгляд.       Мужчина в растерянности и удивлении цепенеет, но лица, как обычно, не теряет. Скала до последнего не трескается. Но Арсений — бушующее море, что способно разрушить самые могущественные горы. — И что вы прикажете мне делать? — севшим голосом спрашивает Дима.       Во взгляде ни капли отвращения или ненависти, и это подкупало и придавало смелости. — Нарушить еще один закон? — Арсений… — Дмитрий Темурович.       Арсений подходит ближе и с опаской опускает руку на чужую щеку. Позов не отстраняется. — Вы боитесь?       Дмитрий быстро всматривается в лицо мужчины, видимо, проверяя, юлит тот или нет. — Кому суждено быть повешенным, не утонет.       Фраза сомнительного содержания, но до Арсения доносится один единственный — необходимый сейчас — смысл.       Дима снимает очки и сам тянется к чужому лицу. Арсений медленно касается его губ, от чего по телу начинает расплываться радость. Поцелуй невероятно медленный и ласковый. Поцелуй трепетный, будто оба боялись касаться друг друга, но ни капли неловкости и не единой мысли отпрянуть.       Дима, не глядя, кладет очки на стол и обнимает Арсения, крепче прижимая к себе. От переполняющих чувств и нехватки дыхания, Попов все же останавливается и отстраняется, но ненамного. Губы по-прежнему касались чужих. — Не жалеете, что нарушили этот закон? — Я не прочь сделать это еще ни раз.       Арсений в поцелуй счастливо улыбается и снова притягивает майора к себе. •       Дима выходит в подъезд и у самой двери парадной со злобы пару раз бьет по грязной стене. Это не должно было произойти. Ошибка. Очередная ошибка, которая будет стоить, как минимум, две жизни. Он допустил это. Он допустил излишние чувства. Он должен был догадаться ещё в самом начале. Но как же удобно было прикрываться чувствами начальника к подопечному. Такой красивый и ужасный самообман. Этим поцелуем он обрекает себя на то, от чего бежал, а Арсения — на муки. Он думал, что это Паша рушит их план. Как он мог не заметить изменения в поведении Арсения и высчитать то, к чему это может провести? Как он не сумел это пресечь на корню?       Бравады ни к чему. Ответ был до банальности прост.       Он не хотел этого.       Его мозг против воли своего хозяина ухватился за последнюю попытку быть счастливым, забывая о том, что за собой в бездну утащит и объект этих теплых чувств. Дима хотел, чтобы Арсений его любил.       Только рядом с Арсением Дима начинал терять самообладание.       Мог ли он позволить себе любить? Уже позволил. С того момента, как услышал стихи капитана. Когда увидел его сияющие глаза. Уже тогда он был обречен.       Дима вовремя слышит шаги за дверью и успевает отскочить в сторону, спрятавшись в темноте. В парадную заходит Серёжа и поднимается по лестнице, так и не заметив незваного гостя. Когда за Матвиенко закрывается дверь квартиры, Дима выходит на улицу.       Первое, что видит Сережа, когда оказывается в квартире — яркую, до боли в глазах, улыбку Арсения. — Когда нас познакомишь? — с ухмылкой спрашивает майор.       Попов надоумлено моргает. — С кем? — С той, кто нарисовала у тебя на лице такую широкую улыбку.       Попов фыркает. — Просто настроение хорошее. — Давно у тебя его не наблюдалось. — Продолжишь в том же духе, и в этот раз все закончится очень быстро. — Прости-прости.       Арсений возвращается в свою комнату и трет красные щеки. Сережа не мог не заметить этот взгляд и чуть припухшие влажные губы. С майором они действительно увлеклись, и это чудо, что они вовремя оторвались друг от друга. Они совершенно потеряли счет времени за таким приятным занятием, и им повезло, что Сережа все-таки не застал их. Хотя просто быть в одной квартире — квартире Матвиенко, это уже подозрительно.       Но Арсений чествовал себя одухотворенным. [25.05]       На работе продолжать делать вид, что ничего не произошло, было сложно, но они оба были взрослыми людьми и профессионалами. Сокрытие реальных чувств и эмоций. Ото всех, кроме их самих. Им слова не нужны были — они видели друг друга. Видели и читали взгляды, улыбки, лёгкие ненавязчивые, будто случайные касания. И не боялись обжечься, наслаждаясь каждой секундой, проведенной вместе, пусть и виделись с того случая они только на работе.       Оттого и неожиданнее было предложение Димы куда-то уехать. Они договорились встретиться на окраине города, уже переодевшись в гражданское. Позов подобрал его на машине, и они поехали к выезду из города. Эта дорога казалась Арсению знакомой. Но он никак не мог вспомнить, откуда. Только когда они оставили машину и обходили овраг, Арсений понял. — Вы ведете меня к морю? — Уже бывали здесь? — Забрел случайно на пирс. — Случайно забрели на край города? — Позов поднимает бровь. — Куда же ты собирался бежать, Арсений?       За риторическим вопросом следует заинтересованная улыбка.       Дима вообще часто наедине с ним улыбается, но у Арсения до сих пор каждый раз перехватывает дыхание. И он не хочет, чтобы это прекращалось. И резкие переходы на фамильярную речь, и обращение по имени выбивали почву из-под ног, ведь от смены характера их отношений, особо ничего не поменялось. Арсений просто стал свободнее думать о них, позволил себе мечтать о счастье с этим человеком. Нередко его мысли уходили туда, где они могли бы быть вместе, ничего не боясь и не таясь, не соблюдая в страхе молчание и конфиденциальность. Но на то они и мечты, что пока их никто не отнимал. — Я покажу вам море немного с другой стороны.       Они поднимаются на холм, и тогда перед ними открывается прекраснейший вид на морскую гладь. — Когда я был здесь в прошлый раз, тут было темно и мокро. — Зачем вы сюда приходили?       Арсений ненадолго замолчал, но Дима его не торопил — просто стоял рядом и молчал, глядя в том же направлении. — Мне было тогда плохо. После того, как умер Антон, я потерял тетрадь с провокационным стихотворением, за которое меня ждала статья. Меня это подкосило.       Вымученная улыбка исчезает с лица Арсения так же быстро, как расширяются глаза с каждой строчкой знакомого до боли произведения, которое сейчас ему читал Дима. — Это вы нашли мою тетрадь. Вы там были? — Я рассказал им об Антоне. Но тетрадь взял Павел, просто показал мне ее потом. Прекрасное произведение, но Антон был прав, вам лучше вдохновляться любовью.       Арсений пораженно смотрел на майора. Потом отвел взгляд, отошел в сторону. Он чувствовал, как морской ветер играл с его волосами, и ощущал на лице лучи закатного солнца. Ему надо перевести дух. Он хотел зарыться с головой в белый песок или окунуться в воду.       Над ними кричит чайка, и мысль улетучивается, теряясь в шуршании волн.       Попов возвращается к внимательно наблюдавшему за ним Диме. — Как они отреагировали? — Плакали, — Попов сжимает пальцы в кулаки. — Антон был их другом и товарищем, но они были к этому готовы. И Антон тоже. Он смело принял удар судьбы.       Арсений кивает и закусывает губу, смотря на солнце. — Рукопись Абрамова тоже вы забрали? — Вы ужасно не осмотрительны, капитан. Я не мог допустить вашего ареста. — Вы меня напугали. — Иначе я поступить не мог. Тогда вы только догадывались о подполье. Я хотел вас уберечь от него.       Арсений хмурится. — Почему? — Потому что это опасно.       Говорит как Сережа. Это раздражает. — Я знаю, что вы взрослый человек и сами прекрасно осознаете, что делаете, — начинает он, будто прочитав мысли своего собеседника. — Но, согласитесь, тогда ваши мысли пробывали не здесь, — Арсений смотрит в теплые карие глаза, замечает ласкающий взгляд и сразу сдается. — Я беспокоился, что вы сделаете что-то необдуманное, охваченный скорбью и яростью. И подполье мешало мне сделать вас моим заместителем.       Арсений удивленно смотрит на мужчину. — Заместителем? Зачем вам заместитель? — Просто на всякий случай. Ваша кандидатура показалась мне самой надежной, в чем я убедился, когда вы пришли. — Это вы меня выбрали? Но почему? — Вы любите свою работу и отдаетесь ей со всей искренностью. Отдавались, — поправляет сам себя Дима, и Попов виновато улыбается. — Не стоит себя оговаривать, Арсений, оставьте эту работу другим. Вы по-прежнему остаетесь профессионалом. Просто решили пойти немного другой дорогой. — Она неверная? — Я не смогу дать вам ответ на этот вопрос, это решать только вам. Но вы добьётесь всего, чего хотите. Вы рождены для подвигов и для того, чтобы разжигать в людях огонь. И вы с этим справляетесь, что для нынешних времен практически невозможно. — С чего вы взяли? — Вы смогли вырастить цветы там, где, казалось, они никогда вырасти не смогут. — Где же? — В моем сердце.       Арсений издает тихий смущенный смешок. Кто же так говорит. Только подростки и поэты. Но каждое слово этого мужчины было пропитано нежностью, когда он говорил с Арсением наедине. Чтобы Дима не говорил, когда они наедине, его интонация менялась. И взгляд становился теплее, и на солнце это списать нельзя. Только наедине с ним Дима раскрывался и становился самым обычным человеком с самой прекрасной улыбкой и сладкими речами, затрагивающими самые отдаленные струны души. Попов с жадностью хватался за каждую секунду, за каждый взмах ресниц и каждое движение чужих губ, чтобы ничего не упустить. Он старался прочитать Диму так, как тот читает его. Но Позов, как оказалось, не скрывает. Не скрывает нежности, не скрывает расположение, не скрывает своих чувств. Только когда они одни. Только Арсению он позволял видеть себя таким. И это выбивало из колеи. Пускай обманут его эти лёгкие поцелуи. Он будет любить до последнего вздоха.       Арсений улыбается. — Что у вас там? — он кивает на сумку, что все время их прогулки весела на плече его начальника.       Мужчина достает фотоаппарат. — Обещал Кате фотографии моря.       Позов протягивает фотоаппарат заинтересованному Попову. Тот берет камеру в руки и разглядывает. Сам он видел такие только в салоне, да когда на документы фотографировался.       ФЭД «За хорошую службу». Дорогой фотоаппарат с гравировкой. Когда его начальник такой мягкий и вольный, Арсений быстро забывает о том, какой статус он имеет в структуре строя. Как же просто это забывается. — Где вы их проявляете? — Дома.       Попов снова шокировано смотрит на начальника. — Сами? — Дима со слабой улыбкой кивает. — Вы хоть что-то не умеете? — Очень многое, по правде говоря. — Я вам не верю.       Дима тихо смеется, и Арсений быстро фотографирует это прекрасное зрелище, которое он видел впервые, до этого мужчина ограничивался лишь улыбками и забавным фырканьем. Дима резко смеяться перестает, но смотрит на Арсения не раздраженно, благодаря чему Арсений не успевает испугаться за свое поведение. — Я хотел такую фотографию. — Я хочу другую. — Какую?       Арсений даже не дергается, когда Дима быстро оказывается рядом. Майор перехватывает камеру, не забывая нежно провести по чужой ладони пальцами. Арсений снова улыбается и следит за фотоаппаратом, стараясь догадаться, что задумал его начальник. Это всегда было бесполезно, потому что Дима каждый раз его удивлял. И сейчас мужчина выставляет камеру перед ними, а сам свободной рукой притягивает Арсения к себе, впиваясь в его губы.       Когда слышится щелчок затвора, Дима опускает камеру, но от чужих губ не отрывается, с упоением наслаждаясь их вкусом. С первого и до сегодняшнего дня единственного их поцелуя прошло несколько дней, за которые Позов перебрал в голове все доступные варианты развития событий, и решил попробовать просто расслабиться, когда он рядом с Арсением. Позволить себе такую небольшую вольность до исполнения плана.       У Арсения спирает дыхание, а руки нетерпеливо начинают блуждать по чужой спине. Дима же только зарылся одной рукой в его волосы, растрепав их ласково как ветер, а второй крепко обнимал, будто Арсений для него самое дорогое. И в этих надежных объятиях Арсений ощущал себя в безопасности. — Нас здесь никто не увидит? — Поэтому я и привез нас сюда.       Арсений благодарно улыбается. Он так редко в последнее время чувствует себя в безопасности, поэтому цепляется за каждую возможность этим воспользоваться и насладиться. Дима дарил ему это чувство. И в это раз револьвер у него под пиджаком только поспособствовал этому. И он снова чувствует чужие губы на своих. • — Дмитрий Темурович, я видел в вашем дневнике стихи. Не знал, что вы сочиняли.       Арсений снял обувь и шагал по мелководью, быстро привыкнув к прохладной воде. Дима же оставался в ботинках на берегу и смотрел на мужчину. — Кто в молодости не сочинял. Разве у вас не было поэзии в гимназии? — Была, но вы писали и позже. Хотели сначала идти по стопам дедушки? — У меня никогда не было возможности пойти по его стопам. Это лишь случайные порывы. — Он был выдающимся человеком. А вы помните какой-нибудь его стих? — Я их много помню. — Прочтете?       Дима смиряет Арсения долгим немым взглядом, а потом начинает читать с выражением, не отрываясь от чужих глаз: Я вырван был из жизни тесной, Из жизни скудной и простой, Твоей мучительной, чудесной, Неотвратимой красотой. И умер я… и видел пламя, Невиданное никогда: Пред ослепленными глазами Светилась синяя звезда. Преображая дух и тело, Напев вставал и падал вновь, То говорила и звенела Твоя поющей лютней кровь. И запах огненней и слаще Всего, что в жизни я найду, И даже лилии, стоящей В высоком ангельском саду. И вдруг из глуби осиянной Возник обратно мир земной, Ты птицей раненой нежданно Затрепетала предо мной. Ты повторяла: «Я страдаю», — Но что же делать мне, когда Я наконец так сладко знаю, Что ты — лишь синяя звезда.       Арсений потерял дар речи. Он и подумать не мог, что услышит в голосе начальника так много жизни. Такой голос должен звучать со сцены, а не отдавать приказы. Он даже перестал ощущать мелкие холодные волны, бьющие его в стопы. — Расскажите еще. Дремала душа, как слепая, Так пыльные спят зеркала, Но солнечным облаком рая Ты в тёмное сердце вошла. Не знал я, что в сердце так много Созвездий слепящих таких, Чтоб вымолить счастье у Бога Для глаз говорящих твоих. Не знал я, что в сердце так много Созвучий звенящих таких, Чтоб вымолить счастье у Бога Для губ полудетских твоих. И рад я, что сердце богато, Ведь тело твоё из огня, Душа твоя дивно крылата, Певучая ты для меня.       Только закончив и не дав Попову что-либо сказать, Дима снова набирает в легкие воздух и продолжает самым отчаянным и усталым голосом, который Арсений когда-либо слышал. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролёт не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. — Этот стих я не припомню, — придя в себя, хрипло говорит Арсений. — Это не его.       Ветер ласково, но настойчиво забирался под рубашку мужчины, что слегка прикрывал ореховые глаза от лучей уходящего солнца.       Арсений подходит ближе, осторожно накрывает чужую ладонь и, не встретив сопротивление, переплетает пальцы. Он смотрит на то, как правильно выглядят их руки, и целует, передавая поцелуем всю свою любовь. [26.05]       Спокойную прогулку до дома нарушает неожиданное появление Хрусталева на пути. И это бы испортило Диме настроение, если бы не последние часы, что он ощущал в себе счастье благодаря одному мужчине с самыми живыми глазами и стихами. — Наслаждаетесь жизнью, майор? — И вам никто не мешает. — Мешают вредители. — Как и всем нам. — По всей видимости, не всем, — капитан убрал из голоса наигранную смешливость, и стал серьезнее. — Я знаю, что вы затеваете. — Что ж, поведайте мне, а то я не знаю. — Юлите, пока можете. Я за вами внимательно слежу. И помню, что крысы бегут с корабля первые. — На то они и умные животные. — Все шутите, — недобро усмехается Хрусталев. — Но не долго вам осталось. Время все расставит на свои места. И с собой вы потяните и остальных. — Вы мне льстите, говоря, что у меня есть последователи. Кому будет интересна работа с бумажками?       Капитан одаривает Дмитрия внимательным взглядом, но никак не комментирует очевидную ложь. — До свидания, майор. • — На меня есть подозрения. Незначительные и бездоказательные, но стоит мне шагнуть не в ту сторону, это может пошатнуть весь наш план. А мы слишком долго его готовили, от него многое зависит. Хрусталев не спускает с меня глаз. Так что из строя я выпаду чуть раньше. Хотя, если все сложится так, как мы думаем, это окажется не ново. — Как по мне, ты «неправильными» шагами уже давно в темпе вальса танцуешь, — Дима бросает на Пашу нечитаемый взгляд. — Я предполагал, что так и будет. Лучше береги себя, — он делает глоток чая. — Если всё пойдёт не по плану, мы все попадемся. — Ты — нет. Ты сможешь что-то придумать, это же ты. Возможно, ты даже спасёшь половину из нас. И твои планы всегда идут как надо.       Дима скептически кривит губы. — Арсений ещё не ответил? — Думаю, тебе он сообщит о своём решении первым. — Ты же не просто так его уведомил о бунте? — Догадливые, как всегда, товарищ майор. — Не стоит так рисковать, — Дима посмотрел строго. — А вы собственник, Дмитрий Темурович, — Павел хитро усмехается. — В клубе он мой подопечный, я не могу от него утаивать важные события. — Не обманывай того, кто знает правду. — Попытаться стоило, — пожимает плечами Добровольский. — В любом случае сделанного не воротишь. [27.05]       Арсений пришел к Паше задолго до выступления. У них остался один неулаженный вопрос. Начитавшись записей своего начальника и вдохновленный общением с этим человеком, Арсений принял решение. — Я согласен. — Как решительно, мне это нравится.       Павел уже привычно сидел за столом с печатной машинкой — Арсений с каждым разом все сильнее горел желанием прочесть результат трудов своего друга. Попов сел напротив. — Меня все еще кое-что гложет. — Тебя всегда что-то гложет, — Павел ловит на себе чуть хмурый взгляд. — Но я всегда готов ответить на твои вопросы. — Увиливания — это не ответ. — Ответ, если умеешь их правильно интерпретировать.       Попов тихо хмыкнул, соглашаясь с мужчиной. — Я думал, что ты следуешь правилу моих коллег: меньше знаешь — крепче спишь. — Когда слишком много знаешь, тоже. — Смерть — это не сон.       Паша понимающе усмехнулся. — В любом случае, от такого человека как ты ничего не скроешь, ты докапываешься до всего, — ворчит Павел. — Просто если отвечу на все я, это будет безопаснее, чем то, куда ты можешь вляпаться. Так что тебя волнует на этот раз?       Арсений вмиг становится серьезнее. — Неужели ты думаешь, что за вами не следят? — Почему же? — наигранно удивляется Павел. — Я более чем уверен, что так оно и есть. — Так почему ты так спокойно говоришь о ваших планах? — О них знают только доверенные лица. — Кто-то ранее говорил, что нельзя никому доверять. — И что же, нам теперь ничего нельзя сделать вместе? — Добровольский выгибает бровь. — Доверие тонкая вещь. Мы друг другу доверяем на одном уровне, ведь вместе нарушаем закон. Но у нас есть один человек, которому можно доверять безапелляционно. Наше исключение, о котором никто из посторонних толком не знает. Он не понаслышке знает, как выглядят и ведут себя шпионы, как с ними работать и бороться против них. И мы это уже сделали. А ты думал, что единственный человек из правительства на нашей стороне? — самодовольно усмехается Добровольский. — Вас таких несколько.       Арсений старается не выдать своего удивления и натягивает улыбку. — Вы всё продумали наперёд? — Это же не утренник в садике, все должно быть продуманно до мелочей. Нашему плану не первый год. — Нельзя составить план в самом начале и пользоваться им до самого конца. — Почему же? — Добровольский улыбнулся и посмотрел на Арсения как на наивного ребенка. — Да мало ли что произойдёт. — Мы умеем видеть картину целиком и действовать по ситуации. Но за всё время нам пришлось внести значительные изменения только из-за тебя. — А если бы я отказался? — Ты бы не отказался, — с нажимом говорит Павел и смотрит исподлобья. — Ваша осведомлённость пугает. — Я был учителем, работать с людьми моя стезя. — Но неужели вы не думаете, что это слишком рискованно? — Выигрывает наиболее отчаянный. — Да, но это не перебор? — Самое ценное для художника — чувство меры. Мы о ней заботимся. — Могут пострадать гражданские. — Могут, — без обиняков признается Паша под взглядом немого укора. — Но ад пуст, Арсений. Не стоит думать, что в дальнейшем без нашего вмешательства им будет легче. — Все никогда не смогут быть счастливы. — Хорошо, что ты это понимаешь. Наша цель — служащие, но обманывать я тебя не собираюсь. Мы отвечаем только за свои действия. Паника хуже пожара. А у нас будет и то, и другое, — Добровольский смотрит в пустое место, видимо, представляя себе, как это будет. — Предугадать действия каждого человека невозможно. Мы можем проследить только за важными звеньями. Если враг не сдаётся, его уничтожают. — Говорите как майор, — кривится Арсений. — Мы достаточно давно общаемся. А люди часто перенимают привычки друг друга. — Не до такой степени, чтобы так легко говорить об убийстве людей. — Тяжела корона короля, — писатель пожимает плечами. — Хорошо, что не мне её носить. — Не тебе? Думал, она сидит на тебе идеально. — Я лишь советник. Исполнитель, если угодно, — улыбка резко спадает с лица. — Никто не говорил, что это простое решение. — Да. Но вы же так давно придерживаетесь этого плана. Все это время решались или додумывали план? — Как говорится: «имей мужество использовать свой разум». Нам нельзя было действовать сгоряча. Это слишком тонкая работа.       Арсений задумчиво смотрит в пол. — Я тебя понял. Если у тебя больше нет вопросов, увидимся утром тридцать первого. Тогда я и расскажу о твоих обязанностях.       Попов непонятливо хмурится, что-то вспоминая. — Прямо в праздник.       На чужом лице появилась леденящая душу улыбка. — Прямо в праздник. [30.05] — Капитан, вас что-то беспокоит?       Арсений выглядит серьёзно. Дима прекрасно ответ знает, и сейчас профессионально сдерживает улыбку. Безусловно, смотреть на сомнения и неуверенность своего капитана ему не нравилось, но иначе он поступить никак не мог. — Вы не могли не слышать про намечающейся событие. — В этом городе существует мало вещей, о которых я могу чего-то не знать, — Дима наклоняет голову. — Само собой, — с истерическим смешком выдыхает Попов. — Я думаю согласиться на участие.       Дмитрий сглатывает слюну. Он этого и боялся, но все же знал, что по-другому Арсений не поступит. — Мы сможем победить! — воодушевлённо, но тихо говорит Попов. Хотел бы он себе столько уверенности, сколько звучало в его голосе. — Ну, конечно, не прям переворот устроить, но мы сможем сильно пошатнуть мирный устрой хотя бы нашего города.       Во время своей речи с краткими и переформулированными тезисами своих друзей Арсений осторожно берет руки майора в свои, поглаживая чужие пальцы. Делал это он скорее для своего спокойствия, однако ему хотелось верить в обратное. — Сможете.       От слуха Арсения не ускользнуло окончание, на котором он моментально сакцентировал внимание. — А вы?       Весь воодушевлённый настрой резко пропадает, уступая место обиде, печали и злости, смешанные в непонимающих голубых глазах. — Я не собираюсь в этом участвовать, — с непоколебимой твердостью говорит майор. — Но я думал, что вы поддерживаете нас. — Все верно, поддерживаю, но, Арсений, все не так просто. — А по мне так все понятно сразу.       Попов скрещивает руки на груди, отпуская теплые ладони, на первое место все же выходит злость. — Капитан. Вы же понимаете, что я должен сообщить о готовящемся теракте? — усмиряющим голосом спрашивает Дима. — Вам придется раскрыть меня и себя. — Я живу, чтобы умереть ради родины, поэтому мне несложно выдать самого себя, — он говорил ничуть не в шутку, с той утомленной убеждённостью, когда не хочется даже силой голоса укрепить доводы. Арсений этого не поймет, и ему не надо. Достаточно уже того, что он и так знал. — Но вы не останавливаете нас и не сдаете. Даже прикрываете, — недоуменно хмурится капитан. — Вы до сих пор не определились? — Я уже давно определился, не нарушая свои принципы. — Но вы об этом мне не скажете?       От чужого взгляда у Димы душа выворачивается наизнанку. Столько секретов, столько недомолвок. Он сам не уберег Арсения, хотя и планировал. Это его последняя возможность, которую, он уверен, он так же потеряет. — Не иди никуда, Арсений. Останься дома, прошу тебя.       Попов, услышав свое имя от майора, вздрагивает, но теряет лицо лишь на секунду. Видимо, общение с Дмитрием Темуровичем сыграло свою роль. Арсений всегда терялся, когда слышал свое имя из уст своего начальника. И, кажется, тот этим уже начинал пользоваться. Еще и эта просьба с проскальзывающей в голосе мольбой. Такая человечность со стороны Позова подкупала. Дима умел играть на чувствах людей. Арсений этого лично никогда не видел, но знал. Однако сейчас мужчина не врал, это не его маска, которую он надевает в день изо дня.       В другой бы ситуации… — Нет, — он категорично машет головой и нервно улыбается. — Неужели вы думаете, что я боюсь?       Дмитрий проглатывает множество аргументов, которые Попов все равно пропустит мимо ушей, движимый своей целью. — Просто будьте осторожней, Арсений.       От негодования хочется кричать, но Арсений всегда помнил о главном правиле и даже резкий приступ гнева не позволит совершить такую ошибку. Он сердито закусывает губу. — На что мне ваша осторожность, когда надо действовать? — В такой ситуации надо действовать только с умом, а вы бросаетесь в самое пекло из-за эмоций. И я не прошу. Я говорю, что делать, — заканчивает майор чуть грубым голосом, моментально осознавая свою ошибку.       У Арсения резко опускаются плечи и расслабляется лицо, придавая своему владельцу равнодушный, опустошенный вид. — Скоро начнется осуществление плана. Я не трус, я бояться не буду, даже если вы думаете иначе. А сейчас вам следует уйти.       Да, это единственное верное решение. Одним выстрелом двух зайцев. Дима всматривается в старательно уходящие от его взгляда глаза. Так будет лучше. Он позволил себе хотя бы на короткое время ощутить то чувство, которое люди называют счастьем. Он позволил ловить на себе заинтересованные взгляды. Касаться себя часто холодными, но нежными руками. Позволил себе быть любимым и любить в открытую, не боясь, что его обманут. Потешил свое самолюбие. И теперь он снова отстраняет Арсения от себя. Сейчас это неприятно, даже больно им обоим. Это можно заметить по хмурым бровям и сжавшимися в тонкую полоску губам. Дима эту эмоцию прочесть может. А для того, чтобы понять свои чувства… ему много времени не надо — уже давно со всем смирился и разобрался.       Так будет лучше для них обоих. — Удачи. Берегите себя.       Дверь за Димой закрывается.       Он ему доверяет, он его уважает. Арсений думал, что тот разделяет его взгляды и присоединится к ним в заговоре. Пусть и раньше Дима не светился в этом деле — не считая того случая с недоарестом Арсения, — молчание остается знаком согласия. А теперь отказ Димы ощущался ударом в спину. Он не может поверить в то, что тот трусил — только не он. Человек войну прошел, он твёрдой рукой держит пистолет и выстрелит в человека, и глазом не моргнув. Он не боится. Остаётся вариант неуверенности в успешность этого бунта.       Но, поглощенный в свое чувство разочарования и обиды, облегчить которые принесенные Димой фотографии с их поездки на море не помогали, Попов не додумывает эту мысль. •       В кабинете Павла мерно тикают настенные часы, разбавляя тишину, которая вскоре все же нарушается. — Он не отказался? — скорее утверждал, чем спрашивал Павел, складывая пальцы домиком. — Как мы и предполагали, — вздыхает Дима. — Его предсказуемость даже очаровательна. Вот только совершенно не вовремя. — И что будешь делать?       Добровольский заинтересованно посмотрел на друга, хотя заранее знал ответ. — Я сделал все, что мог. Раз уж отговорить не получилось, придумаю работу и для него. Хотя его роль тебе уже давно известна. Только позаботься о нем. — Куда я денусь, если голова моя всегда на прицеле? — ухмыляется Паша и смотрит на Диму. — Но как я понял, ты ему так ничего и не рассказал. — И не собираюсь. — Не умеешь ты дружбу вести, товарищ майор, — Добровольский неодобрительно помотал головой. — Тогда бы применил на нем методы из службы или отцовские приемы. На сколько мне известно, вам не чужды успешные обработки.       Дима не сдерживает гримасу отвращения. Одна только мысль о том, что кто-то может так навредить Арсению, а уж тем более он сам, вспыхивает вспышкой гнева. К тому же он уже сорвался. — Я не собираюсь пытать Арсения. И знаю, что делает с людьми ограничение их воли. Особенно с такими как он. Раз хочет влезть в это, я обеспечу ему безопасную дорогу. — Все же не пойдешь с нами или просто на праздник? Слышал, обещают яркое зрелище, — добродушная улыбка писателя на деле не обещает ничего хорошего.       От напоминания голова снова начинает трещать по швам. — Сам же знаешь, что салюты и крики мне не по душе. Раз есть возможность не идти, я ею воспользуюсь. — Я тебе леденец принесу. — Лучше Арсения в целости и сохранности принеси. — Может все же лучше леденец? — усмехается Павел и слышит тихое фырканье со стороны. — Ты уже в курсе по поводу парохода?       Павел понуро улыбается. — Сказали, что он задержится на несколько дней. Жаль, я бы не хотел наблюдать за тем, как ты доведешь исполнение своего плана до конца.       Позов смотрит в окно со скрещенными на груди руками. — Вероятно и не придётся. Арсений подошёл к вам слишком близко, я не могу его оставить в таком состоянии. — К нам или тебе? — усмехается Паша, угадывая состояние друга и протягивая тому стакан с водой. — Он слишком с нами связан, с него будут спрашивать в первую очередь. Но просто отсиживаться в стороне он не будет. — Ты хотел держать его на расстоянии.       Ох, это он знал прекрасно и без напоминаний. — Хотел. Но рядом с ним я не могу вести себя, как обычно, и молчать. — Должно быть тяжело видеть свою слабость напротив каждый день.       Дима пропускает замечание мимо ушей. — Ты уже раскрыл ему план на «день Д»? — Для его же безопасности расскажу ему все завтра перед самым исполнением. — Дальнейшее оставляю на тебя. [31.05, День Д, праздник] — Вы сейчас расходитесь по домам, переодеваетесь и берете все необходимое.       Арсений переодевается в свою форму и аккуратно складывает запасной костюм в чемодан. Все по инструкции.       В отражении взгляд волнующийся. Но Попов силой зажимает глаза, а когда открывает — безразличие. Молодец, Арсений, хорошо держишься.       Либо из-за освещения, либо от восприятия, но именно сейчас мундир кажется ему по-настоящему кровавым, как однажды сказал Паша.       Ну ничего, антураж сегодня располагает. — Создадим упадническое настроение в нашем любимом городе.       Арсений выходит из дома и идет на трамвайную остановку окольными путями, увертюра их сегодняшнего спектакля. Каждый дом, каждая вывеска — все дворы и улицы были усеяны плакатами и брошенными, уже наполовину растоптанными брошюрами. Удивительно, что на это толком не обращают внимание. Но, видимо, так влияет преждевременное опьянение от предстоящего праздника. — Мы все умрем. — Зато как красиво. — Ну да, ведь кто кончил жизнь трагически — тот истинный поэт!       Андрей усмехается. — Как ощущения? Лично я трясусь от страха, — признается Игорь, хотя на лице прежняя улыбка, не выдающая его настоящего состояния. — Мы должны ничего не бояться. — В корне не верно, — парирует Павел. — Почему? Страх ведь отупляет и останавливает. — Это делает паника, а из-за страха мы многое делаем. Это же инстинкт самосохранения. Если человек бесстрашный, вероятно, он хочет умереть. А в вас должна больше всего бушевать жизнь. Именно она поможет нам умереть, выполнив свое задание.       Арсений проезжает три остановки на трамвае, выходит по высоким ступенькам на остановку, переходит дорогу и через пять минут оказывается у высокого здания администрации. Здание серое громоздкое, пять этажей. Место, откуда всё начнётся. Отправная точка. — Они будут мертвы, или у нас будут проблемы. — У нас в любом случае будут проблемы. — Их будет гораздо меньше, — Павел переводит взгляд на Попова. — Так что, Арсений. Они будут знать твое лицо и имя. Мы не можем оставить их в живых, ты же это понимаешь? Ты готов к этому?       Арсений задумывается лишь на долю секунды. Конечно, он знал, что так все и будет, иного ожидать и не стоило. У него было достаточно времени, чтобы подготовить себя к этому зрелищу. — Пистолет слишком громкий, а с ножом не уверен, что справлюсь. — Мы заманим их к эпицентру, и они взорвутся. В случае, если они или кто-либо ещё из присутствующих выживет, мы доведем дело до конца, ты на этот момент уже будешь дальше оттуда. Не волнуйся, ты марать руки не будешь. В идеале. Но готовиться надо к худшему.       Проверяя в очередной раз бумагу с допуском, которую намарал ему неизвестный из внутренних дел, он замечает Бебуришвили и Джабраилова, ожидающих его в форме тех же внутренних дел.       Он подходит к ним ближе с легкой улыбкой. — Вам идет. — Спасибо. Все готово? — Готовы?       Они мгновенно становятся серьёзнее.       Каждый проверяет время на своих часах. — Сегодня каждое наше слово должно быть настолько сильным, чтобы останавливать пули. — Пора. — У вас будет десять минут. Проводишь туда Андрея и Игоря.       Они проходят внутрь здания, где их тут же встречает охранник и просит показать чемодан, что Арсений и делает совершенно спокойно, ни о чем не беспокоясь. Парень озадаченно смотрит на Попова. — У вас с собой обычная одежда? — До дома далеко, но на праздник уж очень то хочется, — нарочито бодро и буднично поясняет Арсений с приветливой улыбкой на лице. — А работу выполнить надо. — Собираетесь у нас переодеваться? — сержант поднимает бровь. — Ну что вы? Это было бы слишком нагло с моей стороны. — Хорошо, что вы это понимаете. Проходите.       Мужчины кивают парню и проходят дальше, про себя с облегчением вздыхая, но расслабляться еще рано. Слишком рано. — Бегите на второй этаж.       Здание лишь внешне похоже на их ГУДЛИ, только большие кабинеты в более четком порядке, каждый за своей дверью, никаких просторных залов. Коридоры абсолютно пусты, как предполагал Паша, однако мужчины все равно передвигаются тихо, но быстро — у них совершенно нет времени.       На лестнице по пути на третий этаж их отлавливают, и Арсений напрягается, но остаётся держаться уверенно. Не терять маску. — В случае, если вас подловят, действуйте по ситуации, но без резких движений. Подыгрывайте. — Здравствуйте, вы к нам по какому вопросу?       Арсений снова натягивает улыбку. Оставляя коллег по операции на лестнице, он спускается на пару ступенек вниз, приближаясь к сотруднику администрации, параллельно доставая из-за пазухи письмо. Сердце гулко стучало в ушах от напряжения. — Поступил циркуляр сверху. Из-за праздника, сами понимаете, людей мало, так что я сопровождаю лейтенантов.       Незнакомец пробегает озадаченным взглядом по бумаге. Служащие администрации форму не носили, а потому ни звания, ни фамилии просто взглянув на них, узнать нельзя было. — Как-то это подозрительно выглядит.       Попов про себя чертыхается, но улыбку придерживает, достался же им такой придирчивый сотрудник. Пусть это и плохо проработанный момент, они все же рассчитывали на то, что, если их и увидят в самом здании, вопросов задавать не станут — не зря же у администрации внизу охрана стоит.       Надо действовать по ситуации. Павел дал добро.       Как только Арсений собирается сказать то, что придумал, его опережает еще один незнакомец в черном костюме. Еще один административный — это плохо. — Денис, привет. Тебя разве не предупредили? Они же с проверкой пришли, — кивает подошедший на Арсения и остальных. — В такое время? — Так, чтобы мы не мельтешили перед глазами. Сам знаешь, какие эти Миротворцы надменные. Мы им только мешаем постоянно. — Прошу прощения, — первый мужчина отдает письмо Арсению и снова оборачивается ко второму. — Все то ты знаешь, Азамат. Азамат настаивал на том, что часть служащих будет на празднике, другие же в своих кабинетах. Но он будет там и в случае чего сможет отвлечь посторонних. — Это моя работа.       Попов понимающе прикрывает глаза и, попрощавшись, идет дальше.       Они поднимаются на третий этаж. В соседнем здании при их появлении приветливо мелькает огонек — сигнал. Окно распахивается, и через него им быстро перекидывают два чемодана. На вид оба самые обычные, как у самого Арсения, с которым он сюда пришёл. Однако от этих сквозило холодом, если знаешь, что в них взрывчатые утройства и вещества, которые должны уничтожить это здание и унести с собой немалое количество жизней. Они установят бомбу.       Ребята начинают устанавливать самодельное взрывчатое устройство, подключая какие-то провода. Порошкообразные смеси, находящиеся в одном из чемоданов, они прокладывают по всему залу и даже сбегали для распространения на лестницу. Арсений в этом совершенно ничего не смыслил. И хорошо — ненароком думает он. Он не знает, откуда у них оборудование и материалы, кто и как собрал это устройство, и как его привести в действие. Хотя может отличить кустарные устройства от настоящих боевых. Кто-то из солдат в их кругах. Или остался обманутым кем-то из ребят.       Попов в том окне, откуда им передали взрывчатку, старается разглядеть хоть кого-то, но их будто и след простыл. От этого ему было не по себе. Он не любил не знать, с кем сотрудничает. — Устроим пожар, от которого пропадет луна. — Как много энтузиазма, — усмехается Андрей, и они отходят в сторону, оставляя Пашу и Арсений одних. — Надеюсь, все пройдет хорошо. — Все умирают, пытаясь доказать, что любовь сильнее ненависти. Какой бы она не была. — Звучит не очень оптимистично, — кривит губы Арсений. — Не волнуйся, это тщательно обдуманный план. Мне его помог разработать Дима. Точнее, я помогал ему, придумал его полностью наш дотошный майор, — поправляет себя Паша. — Рассчитал время караула, нашел место и предоставил оптимальный план действий. Для каждого отведена в его постановке своя роль. Прости, но главная не у тебя.       Арсений не обращает внимание на шпильку со стороны Паши, его больше интересовало совершенно другое. — Я думал, что он не хотел в этом участвовать. — Ну, в его строгой жизни пса на позолоченной привязи есть лазейки, позволяющие ему поступить именно так. В изначальном плане он был на твоём месте.       Да уж, Дмитрия бы пропускали во все места без документов и лишних расспросов, даже если тот взрывчатку пронесет в руках совершенно открыто. — И что это за лазейки? — Вы с ним знакомы уже несколько месяцев и видитесь каждый день, но ты до сих пор не понял? Ай-яй-яй. А в твоих руках наши жизни. — И в любой момент могу их отпустить, — хмурится Арсений, но на Добровольского его угрозы совершенно не действуют. — Мы все знаем последствия этого поступка, так что ни к чему этот дешевый блеф.       На лице Паши по-прежнему играет лёгкая ухмылка, но Арсений распознаёт в этом взгляде раздражение и предостережение, поэтому решает не заканчивать свою мысль. — Я все еще хочу знать про Дмитрия Темуровича. — Раскрой глаза и увидишь. Помни, что я тебе говорил, и не дай его строгому голосу и серьезной мордашке сбить тебя с верного курса. Все проще, чем ты думаешь. В каком-то смысле, мы все похожи. — Ничего не понял. — Честно скажу, даже не знаю, хочу ли я, чтобы ты всё понял. — Что это значит? — Это слишком густые дебри. Просто будь собой, Арсений, — устало вздыхает Павел. — И продолжай его слушаться, и всё будет хорошо. — А он наблюдает сверху как за марионетками? — с неоткуда взявшимся раздражением спрашивает Арсений. — Он скорее композитор и играет в тени. Совершенно один, в отличие от нас. Мы и так ему доставили проблем с измененном звеном в его плане.       Ладно, о Диме он подумает позже, сейчас нужно сосредоточиться на операции.       Он смотрит на часы. Еще пять мнут. Они справляются быстрее. Попов с тоской смотрит на друзей. — Ты сказал, что ребята останутся в здании до последнего, а они.? — Погибнут от взрыва. Если все пойдет по плану, то все. — Но они… — На Андрея и Игоря уже составлены доносы. Дима проверил. Те, кому суждено умереть в ближайшее время от болезни или от пули, умрут сегодня, забрав с собой неопределённое количество жизней. И те, кто планирует сбежать. — Неужели все они согласны умереть от взрыва? — Конечно нет, глупо подставляться. Это слишком подозрительно. Некоторых сегодня поймают или убьют на месте. Кого-то накажут потом. После этой ночи мы все идем своей дорогой. — Если наш план провалится, вас же будут винить. — За выбор, который мы делаем, нельзя винить других. Все это прекрасно понимают. Они осознают риски и уже приняли решение. Иначе бы они даже не подозревали, что сегодня готовится. Ты здесь сейчас один, но ты правда думаешь, что в этом плане будут участвовать все? — Арсений ловит себя на мысли, что именно так наивно он и полагал. — Есть люди, которые об этом плане не знают, даже в подполье. Есть те, кто с нами не рискуют жизнями каждое незаконное выступление, но они знают о заговоре и некоторые даже сотрудничают. Я назвал только парочку имен, с которыми ты должен будешь действовать, но не назвал ни одного, кто выполняет другие задачи. Но они скрыты, и тоже для них. Это необходимо для всеобщей безопасности. — Например? Какие еще задачи могут быть, если мы делаем упор на администрацию? — Поджоги в нескольких точках города. Для отвлечения внимания и усугубления масштаба катастрофы. Плакаты на стенах домов. — Такой размах и без репетиции. — С чего ты взял, что их не было? — усмехается Павел. — Дима, безусловно умный, но он ничего наобум не делает.       Арсений непонимающе хмурится, а потом вспоминает многочисленные ворчания Станислава и прочих и редкие статьи в газетах об очередной забастовке, поджоге, шуме с листовками и афишами. — Те вспышки в других городах… — Именно. Наша группа уже давно создает в стране волнения. — Но он же должен был там присутствовать, чтобы все видеть. — У него там есть доверенные лица, которые ему обо всем докладывали в мельчащих подробностях. Хотя на расследования или контроль его туда всё же отправляли. — Его командировки, — понятливо поджимает губы Попов. — В том числе. Но у него и без этого работы немало. Он же самый знаменитый контролер. О части его поездок не знает никто. По крайне мере из нас. — В любом случае, это же маленькие города, здесь другой масштаб. — Все получится, Арсений. Только уложись в десять минут, это все, что от тебя требуется. Обо всем остальном мы позаботимся. Только выберись из здания за десять минут.       Арсений, смотрит на часы. Время.       Попрощавшись с друзьями, уходит первый, не оборачиваясь.       Как же он не хотел оставлять здесь хоть кого-то из своих коллег по клубу. Он просто не мог до конца поверить в то, что через несколько минут прогремит взрыв, который унесет с собой жизни этих ярких и добрых людей, с которыми ему довелось познакомиться. Их тела сгорят и возможно будут оставаться даже не узнанными. Не такой конец должен был их ждать.       Но, он должен отдать должное, так же ярко и горячо, как их стиль письма. — Как я оттуда выберусь? — Ты быстро возвращаешься на первый этаж и выходишь через окно.       На этот раз он никому не попадается и умудряется улизнуть через предусмотрительно открытое, видимо, Азаматом окно на первом этаже, оказываясь в темном переулке. Тупик, здесь выход с одной лишь стороны. На погоню не наткнётся, если будет действовать быстро, однако ощущения все равно неприятные. Такой же переулок у здания ГУКТД. И стена из такого же кирпича. Стена, у которой отдал свою жизнь Антон.       Арсений прерывает рвотные позывы и быстро переодевается. Иди к центральной площади через колодца, можешь забегать в парадные.       Арсений быстро перебегает улицу и вбегает в первый попавшийся двор — уходя подальше от администрации и в противоположную от клуба сторону. Эта область заставлена домами пуще остальных, и Попов даже на секунду начинает бояться, что в итоге заблудится. Времени на осмотр территории у него не было. С одной стороны, ему остается только найти то место, в котором он сможет спрятаться, и где его присутствие на момент взрыва кто-то сможет подтвердить. Но это может вызвать проблемы. Как и любое другое отклонение от плана. Это лишь на крайний случай. Который не пригодился, потому что в какой-то момент Попов понимает, что эти дворы ему знакомы, пусть и смутно. И осознание бьет по голове и заставляет на секунду остановиться. По этим кварталам водил его Дима. По его словам, они сокращали путь, но Арсений знал, что это не так. Однако на тот момент свалил это на то, что майор просто хотел побыть с ним наедине как можно дольше, чтобы не появляться людям на глаза. Но это было лишь частью плана? Он знал, что Попов побежит именно сюда, и показал дорогу, чтобы тот сумел выбраться? Кончено, он знал, он же этот план и разработал. Пусть Паша и не продиктовал ему, что он должен двигаться именно сюда, это было очевидно, все-таки самый ближайший путь к отступлению. Он снова думает о Диме, хотя должен о задании. — Что насчёт тебя? — Думаешь, что я буду отсиживаться, пока все выполняют работу за меня? — Арсений отвёл взгляд от стыда, и слышит осуждающее цоканье перед собой. — Ай-яй-яй. <…> — Я в это время проезжаю по другим точкам для проверки к готовности и ещё кое-что делаю, это тебя не должно волновать.       Проходя очередной двор и пробывая в своих мыслях, Попов начинает более отчетливо слышать голоса людей. Арсений снова выдыхает с облегчением. Он оглядывается по сторонам и находит нужное здание, направляясь прямо к нему. Чемодан тебе будет мешать.       Попов подходит к зданию библиотеки и обходит ее, заходя во двор, как они и договаривались. Подвальное помещение закрыто, но с противоположной стороны от двери стояли цветы в горшках, за которые Арсений кладет чемодан. По плану кто-то должен будет его забрать, а потом передать через Пашу. Снова недомолвки, но Арсений осознавал их важность.       Теперь он более целеустремленно движется в сторону шума.       И через метров пятьдесят его подлавливает Хрусталев. — Заблудились?       Как не вовремя. — Уже выпутался, как оказалось. — Идете на праздник? — Конечно. — Позвольте вас проводить, капитан. — Какая честь, — с вымученной улыбкой выдавливает из себя Арсений.       Они идут по малолюдной улице — праздник вот-вот начнётся, потому все должны быть в центре, уже виднеющимся не так далеко, однако постовые полицейские появляются уже здесь. Арсений старается запомнить местонахождение каждого. — А где же ваш начальник? — как бы между прочим спрашивает Дмитрий.       Кто бы сомневался, что его интересует именно это.       Мужчины выходят на уже многолюдную украшенную центральную площадь. — Он не обязан передо мной отчитываться. — Выходит, есть надежда, что мы сегодня его увидим? — Кто знает? Здесь собран весь город. Вы по нему соскучились? — Арсений заинтересованно вскидывает брови. — Увольте, капитан Попов.       Попов присматривается к мужчине, стараясь разобрать чувства того. Ему так и не рассказали, что между ними произошло, из-за чего Хрусталев лезет к Диме, но один из вариантов, до которого он дошел сам, ему не нравится. — Иную причину ваших расспросов я не вижу, — он понижает голос, мгновенно становясь серьезнее. — И советую вам быть осторожнее с такими действиями, они могут быть восприняты неправильно. По крайне мере эту статью у нас знают чуть ли не поголовно.       Собеседник от злости краснеет мгновенно и от возмущения забывает слова, только беззвучно открывая и закрывая рот. Наконец, он приходит в себя. — Да как ты.? — Капитан Попов, вы пришли? — радостно говорит Паша, будто не ожидал увидеть его тут. На момент начала праздника я буду на центральной площади, я веду концерт.       Писатель стоял у самой сцены с блокнотом в руках.       Арсений снова улыбнулся, уже искренней, он был рад наконец встретить знакомое лицо. И явиться доказательством того, что первый этап прошел успешно. — Почему нет? Это мой первый праздник здесь. — Сделаю все, что в мох силах, чтобы вам все понравлюсь. — А вы можете? — Я ведущий. — Это здорово.       Не обращая внимание на попутчика Арсения, мужчины продолжают вести праздную беседу. — У вас в городе такое было? — Не таких масштабов, — Попов с восхищением проводит глазами по украшенной площади. — С чего начнётся концерт? — Только по секрету скажу, — шепчет Паша, наклоняясь ближе. Из-за шума вокруг, Арсению серьезно пришлось напрячь слух, хотя понимал, что в этом разговоре особого смысла не было, — с песни. — В таком случае я успею пройтись тут вокруг. Здесь так много лавок с угощениями, уже слюнки текут. — Что ж, не буду вас задерживать. А мне ещё всех проверить надо, — он кивает в сторону кулис, за которыми, по всей видимости, находились артисты. — Хорошего концерта. — Хорошей экскурсии.       Паша действительно скрывается из виду. Арсений осуществляет свою задумку и часть плана, проходя вглубь площади, не забывая все в подробностях осматривать. На деревьях гирлянды, вокруг плакаты и флаги. Люди с улыбками ходят такие веселые. Если бы не партийные лозунги и портреты Вождя картина бы получилось невероятно красивой. Даже обилие синего цвета не так мозолило сегодня глаза. А может все дело в адреналине, все еще играющем в крови. — Вы хорошо его знаете, — с не скрываемым подозрением говорит Дмитрий, а Арсений делает вид, что не замечает этой странной интонации. — Это громко сказано, мы периодически видимся по работе.       Они проходят пару аттракционов, которые окружили дети со своими родителями, заслоняя обзор. За палатками виднелись высокие качели, большая деревянная горка и карусели. Судя по времени, большинство детей в ближайшие минуты должны покинуть площадь. — Вы удивительно добры со мной, — не отстает Хрусталев. — С чего вы взяли? — Сейчас вы говорите со мной совершенно спокойно. Или это работает лишь тогда, когда у нас нет свидетелей?       Арсений высматривает еще нескольких полицейских. Кто стоял один, кто в компании общался, но по всем было заметно, что в такой день никто работать не хотел. Еще две лавки со сладостями и безделушками. — Если человек со мной добр, не смею отвечать ему враждой. К тому же, это вы сейчас со мной ходите. Судя по форме, вы при исполнении, я достаточно подозрительная личность? — усмехается Арсений. — Конечно. — Жаль, что вы так считаете.       Арсений обходит невысокую стелу и замечает стоящую по стойке смирно знакомую. Как будто она единственная, кто серьезно относится к своей работе на этом мероприятии. Арсений разглядывает на ней форму. Он не знал, нормальная ли практика работать в самом центре таких событий Внутреннему Комитету.       Он подходит ближе и здоровается с Катей по званию и фамилии, пожимая руку. Она моментально, но сдержанно улыбается ему и отвечает тем же, замечая полицейского рядом с Поповым.       Его спутник оставаться в стороне не хочет. — Екатерина… — Капитан Добрачева. Я при исполнении, — она смотрит строго, будто не улыбалась секунды назад, и стучит пальцем по своим погонам. — Верно. Прошу прощения, — пристыженный, краснеет Хрусталев. — Хотел спросить, не придёт ли сегодня Дмитрий? — Как и на предыдущие праздники. — Я просто посчитал, что в этот раз у него есть стимул явиться сюда, — полицейский косится в сторону Арсения. — С чего бы? — недоумевающе хмурится Катя и скрещивает руки на груди.       Дмитрий напрягается. Он еще хочет что-то сказать, но его окликают, и он, смерив Арсения подозрительным взглядом, уходит.       Арсений ловит себя на том, что голосов детей действительно стало меньше. Это хорошо. За время небольшого диалога в их сторону пару раз посмотрели сержанты. — Мне он не нравится, — девушка все еще провожает полицейского недовольным взглядом. — Думаю, ваше мнение разделяют все, — Попов возвращает улыбку на лицо. — Как жаль, что вы при исполнении. — Наша работа заключается только в слежке. Так что я с удовольствием пройдусь с вам. — Приятно.       Арсений не знает, вовлечена ли в это дело Катя, но Добровольский предупреждал, что сам Попов не будет знать большую часть участников этого действа, а потому лучше не распространяться о своих планах никому, даже своим друзьям. Тем более друзьям. Наверное, только Паша с Димой как организаторы этого всего знали задачи всех и каждого. Хотя, проскальзывает мысль, может даже Паша не все знает. С Димы станется, что сокрыть информацию.       Арсений оглядывается по сторонам, по-прежнему считывая обстановку и вглядываясь в людей. Ему действительно бросаются в глаза несколько знакомых лиц — как члены клуба, так и просто прохожие, которых он встречал, когда каждый день ходил по одной и той же дороге. А вот и ребята из ГУКТД и КМР, уже не в форме. Сережа сказал, что пойдет и, может, они увидятся. Арсению бы не хотелось, чтобы Серёжа попал в тот бардак, что они планировали устроить. Лишь бы его друг не пострадал.       Обойдя практически всю площадь, они слышат Пашу — дирижёр сегодняшнего беспорядка начал свою работу, — и начинают возвращаться, посвятившись перед всеми. Да и Катя, которой отдавали честь все полицейские, что встречались непосредственно по дороге, хорошее алиби. Не в обиду девушке будет сказано. Желательно мелькни перед полицейскими.       Арсений приходит уже без Кати и встает напротив сцены, но не в самой ее толпе, прекрасно зная, что можно ожидать от людей. Погибнуть в давке не самая лучшая смерть. Особенно в этот день.       Песня сменилась на танец. Несколько пар кружатся по сцене, привлекая к себе внимание. Арсений бы заинтересовался, если бы в мыслях не крутилась карта с планами побега. И лица людей, которых он может больше не увидеть.       Он тяжело вздыхает, опуская голову.       И в этот момент за спиной раздается громкий взрыв. А за ним еще несколько. Обстановка обостряется. Люди начинают кричать и убегать в разные стороны. Взрывы произошли со всех сторон, от чего граждане совершенно не знали, куда деться. Взрыв в нескольких местах такой сильный, что сотрясает весь город. Взрыв произойдет, когда ты уже должен быть на площади. В разных местах города начинается пожар. Огненные языки возвышаются над домами. А пламя стремительно приближается.       Люди кричат. Когда все начнётся, тебе надо бежать с толпой или домой. Ничего иного не предпринимай и будь осторожен…       Слышно, как вблизи разбиваются стекла. Паша паникует правдоподобно и старается увести артистов со сцены. Попов смотрит на Павла. Тот ловит его взгляд и кивает так незаметно, будто это простое движение головы произошло совершенно случайно, и скрывается с артистами за кулисами — ему нужно проконтролировать участников концерта и успокоить их. И Арсению тоже стоит бежать.       Еще один взрыв разносится так близко, что на долю секунды отбрасывает чуть в сторону и оглушает Арсения, и он, взявшись за голову, старается привести себя в чувства, хотя страх начинает накатывать большой волной. Сердце забилось у самого горла.       Обзор застилает мгновенно распространившийся дым, пробираясь в лёгкие и заполняя собой весь их объем так, что в них совершенно не остаётся места, и остатки выходят из тела в виде кашля.       За своими манипуляциями Арсений чуть не наступает на труп человека, всего в крови. Неизвестный ему гражданский расцвечен как маков цвет. …и я постараюсь за тобой следить.       Полицейские открыли пальбу. Как опрометчиво, но ожидаемо. Это еще сильнее пугает толпу, и крики полицейского о том, чтобы все соблюдали спокойствие, заглушаются визгами и топотом этой самой толпы. А чего они еще хотели? [Правила поведения: никогда не бегите при звуках стрельбы. Сразу падайте на землю лицом вниз и закрывайте голову руками. Лежите, пока стрельба не утихнет и выстрелов не будет достаточно долгое время.]       Люди бегут и кричат.       Арсений чуть не поскальзывается на чем-то. Ожидая увидеть под ногами кровь, он облегченно выдыхает, ведь там оказывается несколько листовок с их агитационной программой. На них вряд ли сейчас будут обращать внимание, людям совершенно не до этого.       Крики становятся слышны чаще, видимо, пули полиции были нужны не только для устрашения. Он пробегает по дворам, слышит очередной раз людской вой. Он бежит мимо молодого человека с отверстием во лбу. Тонкая струйка крови рассекла юное лицо на две части.       Арсений бежит.       Под ногами два трупа девушек с красными пятнами на красивых цветочных платьях. Попов не вовремя вспоминает о похожем платье у своей подруги и, прикрыв глаза, просит невидимые силы, чтобы она была в порядке.       Подошвы пачкаются.       Арсений бежит дальше.       На главной дороге несколько домов охвачены пламенем. Один из них, что ближе всего к нему, языками пламени старается приласкать его, схватить в свои горячие объятья и прижать к себе, забирая навечно. Но Арсений не поддается ему. Не поддается и охваченным в панике и отчаяние крикам.       Мимо проезжают пожарные. Их явно не хватит на весь этот организованный хаус.       Арсений бежит дальше, снова прячась во дворах.       Дыхание спирает от бега и дыма, наполнившего город, но останавливаться ни в коем случае нельзя. Он оглядывается по сторонам, стараясь разглядеть место, в котором оказался, но ничего не выходит. Дым начал жечь глаза, и Арсений их яростно протирает. Надо добежать до дома или безопасного места.       Снова взрыв. Арсений не понимает — они что, собирались разрушить весь город?       В дыму в метрах десяти от себя Попов замечает Лешу, которому попала пуля прямо в бедро. Рядом валялось несколько бутылок с горючей жидкостью для вполне понятных целей, но хорошо, что они еще не были зажжены. Арсений колеблется всего несколько секунд. Он понимает, что должен бежать, должен оказаться со всеми в безопасности, но не мог видеть, как его друг страдает. Он подбегает к мужчине, окруженного кровью и листовками — видимо эти листы, разбросанные по всюду — его работа. Еще так опрометчиво на его рукаве висела фиолетовая повязка с теми же символами, что можно было заметить на контрреволюционных листовках. Попов быстро снимает ее и выбрасывает — иначе Лешу отсюда живым не вытащить, а так шанс еще есть. Арсений перекидывает его руку себе через шею, обхватывает талию и поднимает. Он слышит болезненный стон рядом с ухом, но продолжает тянуть мужчину дальше, не замечая испуганного взгляда, направленного в его сторону от случайного свидетеля этой сцены. — Держись. Немного осталось.       До чего конкретно осталось немного, он сам не знал, но думал, что должен что-то говорить, хоть собственный голос он практически не слышал.       Тут его опережают, и от страха руки мгновенно становятся холодными. Молодой человек перед ним в гражданской одежде, но, судя по взгляду, какая-то подготовка, а может и опыт подобных вещей у него имеется, а потому нельзя опрометчиво думать, что это не кто-нибудь из государственной структуры. — Передай его мне, — просит он.       Арсений колеблется до тех пор, пока мужчина рядом с ним не кивает из последних сил. Тогда Попов все же передает ему писателя и провожает взглядом, пока не вспоминает, что он сам то тоже должен спасаться.       В глазах все равно мутило, а до ушей все звуки доносились приглушенно, будто через толщу воды. Вот только он не где-нибудь на глубине, в безопасности, а в самом эпицентре всех событий, которые влияют и на него.       Попов бежит со всеми в сторону первого взрыва, видимо, люди посчитали, что подрывники оттуда уже скрылись, однако новый грохот перед ними заставляет их резко развернуться и побежать в совершенно противоположном направлении. В очередном дворе толпа сбивает с ног не успевшего среагировать Арсения. Он падает, и по его руке пробегают, он даже слышит хруст. Или чувствует, что наиболее вероятно, ведь оглушение все еще не отпустило его окончательно, а шум толпы, выстрелов до сих пор перекрывают все, отдаваясь болью в голове.       Арсений чувствует на голове что-то влажное. Думая, что он упал в лужу или грязь, он старается ее стереть. Вот только на свету на своих пальцах он обнаруживает красные разводы. Остается только гадать — его или не его.       Он замечает, как чья-то пара ног остановилась совершенно недалеко от него, что и побуждает Попова поднять голову. И обнаружить, что на него наставляет пистолет человек в форме полицейского. Но обещать ничего не могу. Дрожащими глазами и испуганным взглядом он смотрел на ожидавшего его дальнейших действий Арсения, не решаясь нажать на курок. Всего лишь стажер, а уже такое происходит. Попов старается сфокусировать взгляд на человеке перед ним, и узнает в его лице Максима. Того самого парня, что частенько встречался ему. Веселого и доброго парня, выказывающего ему искреннее восхищение. Только в его глазах больше не было блеска, его затмил собой страх и разочарование.       Бедный, бедный парень.       Они смотрят друг на друга какое-то время, пока мимо них пробегают люди, скрытые за густым дымом, снова наполняющего собой легкие. Или это от чего-то другого дышать стало так тяжело.       У Максима руки дрожат, а рот приоткрыт, видимо, решаясь что-то сказать. Арсений ничего не делает, потому что понимает, что, раз дуло пистолета на него направлено, тем более знакомым человеком, все уже решено. Максим видел, как Арсений помогал своему коллеге по клубу. Стажер просто-напросто не мог не заметить всех тех листовок, что были повсюду. Как будто город был собран из этих листовок как оригами. Только не ищи проблем.       Арсений про себя усмехается. — Вы же работаете в ГУДЛИ, — начинает, наконец, говорить Максим надрывным голосом, — так почему…       Максим резко дёргает головой, а потом поднимает более решительный взгляд на Арсения, от чего поэт напрягается еще сильнее. Оперативно. Этот мальчик далеко пойдет. — Простите, но я должен…       Молодой человек нажимает на курок. Арсений зажмуривается, но боли не чувствует. Открыв глаза, он не понимает, адреналин ли играет свою роль, временно обезболивая рану или же что-то другое. Попов смотрит на Максима. Тот тяжело дышит, из дула все еще поднимается к темному небу дым. Выстрел был, совершенно точно. Арсений смотрит по сторонам, но не замечает других людей.       Максим промахнулся. — Капитан, вы…       Арсений не понимает, почему молодой человек резко замер и замолчал, но, приглядевшись, в темноте он еле распознаёт алое расплывающееся пятно в области сердца. Максим прикладывает дрожащую руку к тому месту и сам удивленно смотрит на красные кляксы на своей ладони. Он кричит и выгибается от резкой боли в спине. Из его ослабевающих рук падает пистолет, а позже он и сам теряет равновесие и силы. Арсений его подлавливает уцелевшей рукой, но вместе с молодым человеком оседает на землю. — Здесь человек ранен! Помогите! — надрывая горло, звал Арсений в озабоченную толпу, но чужие вопли его по-прежнему заглушали. Теперь он и сам стал одним из этих криков. Он предпринимает очередную попытку. — Скорее! — потом он наклоняется к стажеру ближе и торопливо старается успокоить начинающего стремительно бледнеть Максима. — Держись, парень. Сейчас тебе помогут.       Юноша дрожит в его руках, беззвучно шевелит губами и прикрывает глаза. Попов старается зажать рану руками, но все это лишь бесполезная суета. Он просто смешивает их кровь и грязь. — Не засыпай! Живи, парень, живи!       Но молодой человек на слова Арсения не реагирует. Свет жизни в его глазах потухал. Капитан чувствует горячую кровь, покидающую чужое тело, что забирает с собой все тепло.       Пепел так красиво падал с неба, покрывая собой тело.       Арсений утыкается в чужую бездыханную грудь, не обращая внимание на пачкающийся в чужой крови лоб. •       Он не знает, сколько проходит времени, но его приводит в чувства незнакомый мужской голос. — Что здесь происходит?       Отмахиваясь от густого дыма и покашливая, к ним выходит тучный мужчина в форме Моментального Реагирования. Всегда здесь был или уже успели оповестить о происшествии? Сколько прошло времени с тех пор, что он здесь сидит? — Этот парень… — хрипло говорит Арсений через силу. Он делает судорожный вздох, — его подстрелили. — Кто? — Не знаю. Кто-то со спины. — А вы… — с подозрением смотрит мужчина и крепче перехватывает пистолет. — Капитан Попов, ГУДЛИ. Документов с собой нет, — отчеканивает он как по методичке.       Мужчина пистолет не откладывает, но нагибается к юноше и проверяет его дыхание и сердцебиение. На испуганные глаза Арсения он отвечает сочувствующим мотком головы, подтверждая опасения капитана. — Черт, — шипит сквозь зубы Арсений.       Этот парень должен был застрелить его. И спастись сам. У него впереди еще вся служба. Вся жизнь. Он должен был выполнить свою работу. Почему он не убил его? Случайностью ли был тот ошибочный выстрел? Теперь это молодое бездыханное тело лежит в его объятиях. Арсений чувствует, как по его здоровой руке течет еще горячая кровь. На фоне старший полицейский кричит кому-то, чтобы этого парня забрали. — Вам тоже нужна помощь.       Арсений поднимает влажный взгляд на мужчину, и тот, не ожидавший этого, вздрагивает. — Ваша рука, — поясняет он мягко, видимо, сняв с Попова все свои подозрения.       Арсений про нее уже давно забыл.       К ним подбегают сотрудники скорой помощи. Дым понемногу рассеивается. Лекари загружают тело юноши в машину и осматривают руку Арсения. Тот болезненно морщился и шипел на каждое прикосновение. — Вы пришли сюда с кем-то? — спрашивает подошедший к нему старший полицейский. — Нет, один. — Кто-нибудь может вас забрать? — Не думаю… — Арсений?       Доносится голос, и Арсений поднимает голову на Сережу. Тоже делает и мужчина, и наблюдает за тем, как к ним подходит его коллега, с которым им ранее не удавалось пообщаться, однако часто видел его в участке. — Вы его знаете, товарищ майор? — Мы друзья, я позабочусь о нем, — кивает Матвиенко коллеге и снова возвращает внимание другу. — Что с тобой случилось? Откуда кровь? — У вашего друга шок и перелом руки, — объясняет медик, осматривая пострадавшую руку. — Вам стоит проехать с нами на перевязку. Потом сможете его отвезти домой? — Конечно. Арсений, пойдем.       Полицейский роняет мощную ладонь Арсению на плечо здоровой руки. Попов поворачивается, готовясь выслушивать обвинения или допрос, но мужчина снимает фуражку, прижимая ее к груди. — Спасибо, что были с сержантом. Он умер не из-за вас, не стоит винить себя.       Так и не дождавшись ответа, мужчина кивает Арсению и уходит дальше, что-то крича своим коллегам. Сережа заводит Арсения в карету скорой помощи.       Даже с этой суматохой, этим погромом и практически полным отсутствием видимости, где пули полицейских смешивались с пулями контрреволюционеров, летящих считай вслепую и попадающих в людей, Арсений знает, что именно он виноват. Из-за него убили этого парня. Именно он погубил жизнь этого человека.       Сережа помогает ему переодеться и уложиться в кровать, пока Арсений все это время пребывает в совершенно потерянном состоянии.       Так и не добившись реакции от друга, Матвиенко прикусывает губу и заставляет себя оставить друга одного. [01.06]       Дима с самого раннего утра ходит по улицам города, отмечая все повреждения, нанесенные ему. Черные после огня окна — в нескольких точках города пожарные работали до сих пор, хотя, учитывая, сколько времени прошло с взрывов и начала пожара, спасать там уже нечего. И некого. Разломаны двери и разбиты окна на первых и вторых этажах — видимо, постарались люди, пытаясь спрятаться в доме (или выбраться из него). Полицейские оперативно проверяют все места, откуда увезли трупы, на наличие улик, хотя все понимали, что занятие это бессмысленное. Во время мероприятия здесь находились практически все из тех, кто сейчас работает, а потому осознавали, что все это гиблое дело. Разбираться будут только со взрывами в администрации, архивах, библиотеке, складе и спецхране, куда они отнесли неугодные им документы. Даже небольшой взрыв на первом этаже их здания расследовать не будут. Они даже работают сегодня. Сейчас первостепенная задача полицейских, Миротворцев и Карателей — отчистить то, что осталось после вчерашнего месива, чтобы не пугать гражданских еще сильнее. Они должны убрать тела, следы крови и разобрать большую часть разрушений. — Веселый вчера был праздник, — за спиной появляется Хрусталев. — Самый лучший из тех, что я застал здесь. А как тебе? — По мне предположительно сто тридцать один труп и еще больше в разной степени раненые не говорят о чем-то веселом. — Знаешь даже точное количество? Надо же, — капитан поднимает брови в наигранном удивлении. — Это не проблематично, если начнешь работать, а не тратить свое время на бессмысленные разговоры. — Почему же сразу бессмысленные? Может я веду допрос. — У тебя недостаточно полномочий, чтобы меня допрашивать. И ты это знаешь, — Дима наконец оборачивается на полицейского. — Или тебе хочется снова написать письмо моему отцу? — Ты прав, эту работу выполнят другие.       Позов кивнул своим мыслям и пошел дальше. В носу по-прежнему чувствовался привычный отчетливый запах пороха и гари. — Здесь действительно был самый настоящий бардак, и никто с этим толком разбираться не будет, — продолжал рассуждать Хрусталев. — Хотя один случай показался мне крайне занимательным. Вы, случайно, не знаете, о чем я говорю? — Откуда же? Я мысли читать не умею. — О том случае, где был замечен ваш многоуважаемый подопечный, — Дима понимающе хмыкает, хотя в груди все переворачивается от одного напоминания. — Вижу, что вспомнили. Да, ошибка моих коллег открыть огонь, столько людей напугали — о чем они только думали? — без капли сочувствия и вины вздохнул мужчина. — Только одного не понимаю. Почему по словам свидетеля тот полицейский направил на вашего подопечного пистолет? — А вы часто носите свою форму вне рабочего времени? — Это только ваша прерогатива, — деланно улыбается капитан. — В таком балагане сложно понять, где кто, тем более, когда все в гражданском. Пистолет не знает, в кого он стреляет, и для пули все равны. — Как мудро, товарищ Позов. Надеюсь на то, что вы правы. — А когда-то было иначе? — Вот и посмотрим. •       Как только кровь выходит из организма, она невероятно горячая, будто кипяток. Или так только кажется из-за ледяных от страха рук, в которых она побывала. Такая вязкая жидкость. Арсений до сих пор ощущал ее на себе, хоть мед. персонал уже давно вымыл его. До меня дошли слухи того, что произошло. Здесь нет твоей вины, не убивайся. Мы справились, у нас все получилось.       Арсений несколько раз прочитывает эту записку от Паши, которую ему успели незаметно подкинуть еще в больнице, из-за того, что взгляд никак не может сфокусироваться на чём-то конкретном, а мысли никак не хотят сосредотачиваться на чём-то другом помимо умершего на его руках и из-за него молодого человека и сгоревших тел его друзей.       Он не знает, от чего конкретно они умерли: от взрывной волны, в огне, задохнулись в этом отравляющем дыму, их придавило завалами, — но знал точно, что от их тел однозначно остался лишь уголь. Арсений постареет, поседеет, а они так и останутся молодыми и вечными.       Арсений пропевает без звука, только слабо шевеля сухими губами:       «Люди больше не услышат наши юные смешные голоса. Теперь их слышат только небеса. Люди никогда не вспомнят наши звонкие смешные имена. Теперь их помнит только тишина» — как пелось в одной песне. Сдается, что сегодня, особенно за последние сутки, она в этом городе стала гимном.       В обычной ситуации эту записку стоило бы сжечь, однако до кухни за спичками идти совершенно не было сил. Арсений дрожащими руками мелко рвёт записку так, что восстановить текст становится практически невозможно.       Он бездумно смотрит в окно. С гулом и скрежетом на той стороне улицы скатывался трамвай, повсюду слонялись люди, занимаясь своими делами, будто вчера совершенно ничего не произошло. Будто вчера они не бегали толпой, крича и давя друг друга. Будто вместо взрывов были обыкновенные салюты, вместо пистолетов — хлопушки, а вместо трупов — актеры, что отыгрывали сценку. Перед Арсением убили человека, прямо на его глазах. Это была не единственная жертва прошлого вечера, Попов сам видел. Помнит каждое тело в мельчайших подробностях, будто осматривал их часами, на деле же просто пробегал мимо и лишь случайно бросал взгляд. Подробности ему не сообщают: газеты не допускают, а Сережа пропадает на работе еще с ночи; довез Арсения до дома и на службу. Арсений и сам не понимает до конца, хочет ли он знать всю правду.       Горло сжало спазмом.       Он ложится на кровати — больше он ничем заниматься был не в состоянии, да и не особого желания нет. Арсений закрывает глаза и проваливается в очередной беспокойный сон. •       Среди рабочего дня в ГУДЛИ приходят полицейские и сразу устремляются к столу Димы. Увидев намерения мужчин в синей форме, Позов поднимается со своего места и встаёт перед капитаном, с которым они до этого ни разу не общались. — Дмитрий Темурович, здравствуйте. У нас есть к вам несколько вопросов, — Позов кивает, давая понять, что слушает. — У вас же есть личное оружие?       Без увиливаний, всё прямо и по делу. Это ускоряет и упрощает процесс, с этим хотелось разобраться как можно скорее. Он медленно кивает, расстёгивает мундир и протягивает в чужие руки револьвер, предварительно достав его из кобуры. Лёгкость, образовавшаяся после исчезновения родного предмета, что практически не покидал его тело, доставляла скорее дискомфорт.       Капитан внимательно осматривает оружие, а потом замечает отсутствующий патрон и красноречиво косится на майора. — Антон Захарьин, расстрел двадцать первого апреля. Документы в архиве.       Он кивком посылает одного из лейтенантов полиции к кабинету Стаса. Там он возьмёт ключ и сопровождение до архива, где быстро будут обнаружены необходимые бумаги. Аресты и осуществление наказаний хранились отдельно от рукописей, что значительно облегчало работу полицейских. Это ненадолго. — Где вы были вечером и ночью? — Дома. Адрес можете узнать у комиссара Шеминова. — Кто может подтвердить? — Консьержка. И коридорный. Я пришёл с работы и не выходил до самого утра, пока меня не вызвали на предварительный осмотр места преступления. — И почему же на такое мероприятие позвали литературного контролера? — заинтересованно поднял бровь мужчина, отдавая револьвер, который в этот же момент оказывается в родном месте, успокаивая его владельца. — Потому что это не единственная моя функция. Позвал меня комиссар Дусмухаметов. Можете за подтверждением обратиться к нему. — Обязательно обратимся, — полицейский записывает в блокнот знакомое имя. — Вы знаете о вашем подопечном? — Конкретнее? — У вас их много, что ли? — За исключением Станислава Владимировича, все в этом помещении, а также издательство, типография и товарищ Добровольский. — А, владелец того клуба, — скорее для себя подтверждает капитан. — С ним мы уже побеседовали. Мы говорим о товарище Попове. Вы же знаете, что он был на том вечере? — Как и большая часть города. Это же городской праздник. — Но вы не пошли. — Ветеран войны. Мне сложно находиться рядом с взрывающимися салютами и криками.       Мужчина слегка смутился, но не подал виду. Лишь его голос стал чуточку мягче, что для большинства людей казалось бы незаметным. — Понимаю. Вы знаете, как он сломал руку? — Судя по отчётам, его толкнули в давке и наступили. — Это слова очевидцев, а что говорит он сам? — Мы с ним не говорили. — А почему так? Конечно, работа работой, но вы же начальник. — Как я сказал ранее, с утра я был на месте преступления, а сейчас занимаюсь рапортами, а не своими обычными обязанностями. Подполье образовывалось у меня за спиной и рядом с моими подопечными, так что я решал этот вопрос, и времени на посещении у меня не было. Подробности моих рапортов и ответов вы сможете прочесть в вашем архиве уже завтра, — полицейский кивает. — Его посещал товарищ Шеминов. Судя по пересказу комиссара, капитан Попов всё ещё не пришёл в себя, так что на разговоры не способен. Он и на расспросы отвечал мутно. — Но из больницы его выпустили в тот же день. — Его физическое состояние не вызывает опасений. Он счел разумным не занимать места тем, кто пострадал сильнее. — А говорили, что не разговаривали с ним. — Я и не говорил. Я знаю его и знаю, как он поступит. — Понятно.       Мужчина внимательно осматривает Дмитрия, стараясь увидеть в нём что-то для себя, но, как ожидаемо, не находит.       К ним подходит лейтенант, что уходил в архив. Вернулся он ещё быстрее, чем Дмитрий предполагал, но это только к лучшему. — В архиве были обнаружены сведения о вынесении приговора двадцать первого апреля Захарьину Антону. — Что ж, на этом всё. Благодарю за помощь, — мужчины пожимают руки и удаляются.       Дима догоняет их уже выходящими за пределы здания. — Уже что-то известно? — К вам это не относится, — твердо отвечает мужчина. — Не думаю.       Дима протягивает полицейскому документы, которые он принимает с недоумением. И так знал, к кому шел. Однако то, что он увидел в них, заставило его напрячься. Он отозвал своих сопровождающих, и Позов с полицейским остались одни.       Полицейский закурил. — Предполагаем, что это военный деятель или бывший военный. — Почему? — Наше предположение зиждется на том, что взрывные устройства самодельные, но сделаны с умом, а также нашли настоящие боеприпасы, которые применялись в военном деле. Так что мы ищем военного или военного в отставке. Много времени это не займёт, среди писателей их немного. — Что сказал капитан Попов? — Ничего нового вы от меня не услышите. Все, что он сообщил вашему комиссару, тоже сообщил и нам. Его показания представляются достоверными. • — Прости. С целостью и сохранностью не получилось.       Дима с Пашей встретились в баре, исключая свои квартиры и клуб по причине возможной слежки. После происшествия на представителей творческих занятий все начали косо смотреть, что было, конечно, абсолютно логичной реакцией, которую они успели предугадать, но без которой ничего бы не получилось. За день они виделись уже во второй раз. Первый — около полудня. Павел принёс документы и практически все имеющиеся у него оригиналы их произведений. Безусловно, копии у него сохранены на будущее. Он надеется, что сможет их опубликовать, чтобы этих людей помнили. Ими пришлось пожертвовать, чтобы не вызывать сильных подозрений, пусть и не всех — это тоже выглядело бы странно; парочку живых теперь будут разыскивать — с их разрешения на это. Они получили серьёзные выговоры от верхушки, пусть на Позова они старались сильно не давить, всё ещё поминая об авторитете его отца. А Пашу исключили из ОСП. Расстроен он не был — всё по плану.       И теперь они сидят в баре, за тем же столом, где обычно собирались Дима с Арсением, чтобы обсудить личное. Из раза в раз менялась только музыка. Сейчас она шла в противовес нависшей тяжелой атмосфере, царившей в их небольшой компании. — Главное, что живой. Ты не рядом был? — Произошло во время отступления, так что большая часть из нас уже скрылась на тот момент. — Ты к нему не приходил? — Будет подозрительно, если владелец клуба с сомнительной репутацией придет к сотруднику ГУДЛИ в больницу. Письмо отправил, а ты? — Не приходил. — А у тебя какое оправдание?       Дима делает глоток. — Он не хочет меня видеть. — Как раз тебя сейчас он видеть и хочет, — Паша смотрит на то, как чужие губы сжимаются в тонкую полоску, пусть и при таком тусклом освещении разглядеть подобное очень сложно. — Хоть отпишись ему. Случившиеся сильно ударило по нему.       Позов ничего на это не отвечает, а лишь переводит тему. — Как подготовка? — Всё готово, — бодрится Павел, расслабленно облокачиваясь на спинку стула. — Уже письмо приготовил, чтобы отправить на днях. Если всё пойдёт как надо. — Уже давно всё идёт не так, как надо. — Но ты держишь ситуацию? — Конечно. Хрусталев, очевидно, пытается докопаться до правды. — Не думал, что он сможет догадаться. — Тот, кто ищет, всегда найдёт. — И чем это нам сулит?       Дмитрий делает очередной глоток и как-то нервно облизывает губы. — Вам, скорее всего, ничем. По крайне мере пока. Он пытается найти доказательства конкретно моей вины, а потому мой арест его заботит сильнее. — Он оказался не таким трусом — на тебя позарился. — От труса и нужно ожидать самой большой подлости. И хотелось бы, что бы ради моего уничтожения, он не заигрался с другими.       Певица начала петь новую песню в привычно оживленным темпе. — У меня просьба, — спустя песню нарушает тишину между ними Павел, — если ничего не получится, отпишись Лясе, чтобы не ждала меня. — Ну уж нет, — слова больно режут по сердцу, но Паша лишь отводит взгляд, продолжая держать на лице уже грустную улыбку. — Я представляю её реакцию, когда она это услышит, и переживать это на себе я не собираюсь. Так что сам всё будешь от неё выслушивать.       Паша улыбается уже веселее. Они чокаются и молча допивают свои напитки, вскоре по очереди покидая бар. [02.06]       Уже второй день Арсений бездумно смотрел в окно их с Серёжей квартиры. Голова была абсолютно пуста, нагружаясь кошмарами только под ночь. Единственное, что он смог сделать это встать с кровати и переодеться. Сережа уже второй день старался его накормить, но ему удавалось влить в друга только несколько кружек чая. Арсений мутно следил за безразличными людьми, проходящих мимо его окна до тех пор, пока из коридора не раздался звонок.       Уже прикинув, кто бы это мог быть, Арсений приготовился встречать свою смерть. Иначе говоря, сотрудников Моментального Реагирования. Лишь бы убили его не в этой квартире, а отвезли на знаменитый расстрельный полигон. Или хотя бы у Стены Тишины. Поближе к работе. Там же, где умер его друг. Очень поэтично.       Но в дверях показывается вытянутое тело и лицо юноши, знакомого Димы. — Товарищ Попов, — молодой человек на секунду прикладывает тонкую ладонь к фуражке. — Я, — отзывается Арсений, хотя этот Шастун его и так прекрасно знает. Наверное, даже лучше самого Арсения. Откуда-то есть такое смутное предположение. — Разрешите?       Лейтенант с легкой улыбкой кивает, указывая вглубь квартиры, и после разрешения проходит дальше. Опасный молодой человек. Эта улыбка только кажется доброжелательной, располагающей к себе, но Попов слишком много знает о себе и работе в государственных службах, чтобы знать, что человек с такой улыбкой, если пойдет против тебя, просто уничтожит. Он сумеет в мгновение ока переключиться на ужаснейшую ярость, а ты заметишь это только в тот момент, когда на тебя будет наставлено дуло пистолета, что висит у того на поясе (или даже с той же улыбкой на губах). Капитан не сомневается, что этот Антон среагирует быстрее. Все-таки у майора Позова не может быть обычных друзей.       Молодой человек снимает фуражку и вешает ее на вешалку. — Слышал, что вы стали свидетелем недавнего террористического акта. Понимаю, что вы еще не оправились, и к вам уже приходили, но я вынужден снова вас опросить.       Не должен.       Это работа для Моментального Реагирования. И полиции для подстраховки и лишних рук. Они выполняют эту грязную работу, а на Миротворцах, к которым и принадлежит лейтенант, бюрократия. Всё необходимое им докладывают в срочном порядке, и им совершенно без надобности выходить из своих кабинетов. Есть исключение, но это не оно. По крайне мере если считать профессиональные причины. Версию с сексотами Арсений отметает моментально. Хотя её отголоски всё ещё остаются на задворках сознания.       Каким бы Антон ни был другом для Димы, расслабляться никогда не стоит. — Само собой. Пройдемте на кухню. • — Признаюсь, я смутно все помню, — говорит он, уже ставя перед юношей кружку с поднимающимся к потолку паром. За эти два дня это его самое трудоемкое действие. — Пришел на место, уже когда бомбу взорвали. Пытался потушить пожар, но дым все заволок. Так много людей было и все бегали в разные стороны, что-то кричали, — хмурится он от головной боли. — Что именно кричали, сможете припомнить? — То, что люди кричат, когда им страшно, — пожимает плечами Попов. — Голоса показались вам знакомыми? — Нет. — А лица смогли разобрать? — Нет. — Как вы сломали руку? — Один из гражданских во время отхода сбил меня, я упал, а толпа безжалостно пробежалась по мне, — Арсений трет лоб, чуть сдирая пластырь, потом опомнился и убрал руку. — Красиво рассказываете. Хотя не удивительно, раз уж вами так восхищается Дмитрий.       У Арсения дёргается глаз, и он надеется на то, что молодой человек этого не заметил. Очень опрометчиво.       Он не видел Диму всего пару дней, но теперь даже от упоминания этого имени всё внутри переворачивается. Он совершенно не знает, что с ним происходит, от него нет никаких новостей, и Арсению это совершенно не нравится. Майора могли заподозрить и арестовать. Все-таки все ниточки вели именно к нему.       Он выравнивает голос. — Прошу прощения? — Еще что-нибудь хотите добавить? — не реагирует Шастун.       Арсений для приличия задумывается и только через минуту поднимает взгляд, вертя головой в разные стороны. — Никак нет. Боюсь, что это все, чем могу вам помочь. — Вас понял, — строго говорит молодой человек, а потом понижает голос и говорит с еле заметной теплотой. — Дима уже заходил?       Интересно, как много он знает об их отношениях. И знает ли вообще или просто блефует. Даже Позова просто по сокращенному имени назвал.       Арсений сжимает ладонь в кулак, которым облокачивался о подоконник. — Пока нет.       «И вряд ли зайдёт» — Он сильно за вас переживал. Постарайтесь в следующий раз быть аккуратней. — В следующий раз? — Кто знает, что произойдёт, — туманно говорит Антон, разминая шею. — Надеюсь, что всё будет именно так.       Арсений с подозрением осматривает молодого человека, что расслабленно облокатился на спинку стула. — Вы с ним близки, — набирается он смелости. По крайне мере, сейчас это единственный способ связаться с Дмитрием. — Так с гимназии дружим все-таки. — Каким он был?       Улыбка становится печальнее, и Арсений невольно напрягается. — Если мальчикам не позволяют плакать слезами, некоторые из них будут плакать пулями, — вздыхает Шастун. — С таким отцом как у него тяжело не вырасти машиной, выполняющей одни только приказания. Но иногда у Димы получалось пробиться через его устои, — в тишине стучат стрелки часов. — Дети должны быть счастливее. У меня не вышло его сберечь, так что, если позволите, я отдам эту роль вам. У вас есть карт-бланш, не пренебрегайте этим. Ах, еще, — молодой человек расстёгивает мундир и, порывшись в нагрудном кармане, протягивает Арсению небольшой конверт. — Это вам от него.       Арсений нетерпеливо открывает это короткое сообщение от Дмитрия Темуровича, даже не удосужившись сдержать эмоции. «Арсений, ты ничего не боишься, ты очень смелый. Это я. Я боюсь. Я боюсь потерять тебя.» — Если вам высказал доверие такой человек, лучше это ценить. Или сильно об этом пожалеете, — доносится из-за спины предупреждающий голос, но Арсений слишком увлечен своими мыслями и чувствами, снова пробудившимся в нем. — Вы можете немного подождать и отдать ему записку? — Поэтому я еще сижу здесь.       Антон протягивает ему ручку и бумагу. [05.06]       Через несколько дней на пороге его дома показывается сам Дмитрий Темурович собственной персоной, и Арсений еле удерживается от того, чтобы обнять его. Вместо этого он отводит гостя в свою комнату. Он ставит чайник и только после того, как тот закипит, возвращается к Диме. Мужчина принимает кружку и делает пару глотков, позволяя себя рассмотреть. Вроде мундир, как и был так и остается идеально выглаженным и застёгнутым на все пуговицы, брюки с идеальными стрелками. Но под глазами на осунувшимся лице синяки уже заметны. А перчаток, в которых мужчина всегда ходил вне ГУДЛИ, при нем не было. Может, сказывалась жара, что преобладала в обычно холодном городе в последние дни, а может у мужчины были свои причины. Почему-то вариант с забывчивостью майора отпадал сам собой.       Арсений догадывался, но до того, как увидел Диму на своем пороге, и подумать не мог, что так сильно по нему соскучился. Видеть Позова он был рад — с того самого вечера у него дома, в компании Дмитрия ему всегда становилось как-то легче. Будто, когда рядом этот человек, все проблемы отпадали сами собой. — Как рука? — нарушает тишину Дима совершенно будничным тоном. — Неприятно болит. — Стас дал отгул на несколько дней. Удачно получилось с вашим падением, хорошее алиби. — Ну спасибо, — без обид говорит Арсений, радуясь, что голос не дрожит. — Просто говорю, как есть. — Я слышал о случившемся.       Арсений несдержанно хмурится и отворачивается. Это тот разговор, который поднимать он не хотел, особенно с Димой. — Никогда не сожалейте ни о чем, капитан. Как бы больно не было. Цели или эмоции от процесса стоили этого.       Не хочет. Не хочет он этого разговора. Не готов к нему.       Тут он вспоминает то, что хотел сделать уже давно, но из-за произошедших событий не сумел. Теперь же это можно сделать и заодно перевести неприятную тему, которую он обрабатывает второй день. — Я так и не извинился. — За что? — искренне недоумевает майор. — Я не выразил свои соболезнования в день… После дня города.       Арсений прекрасно помнил, как дедушка был важен для Позова, и потому хотел поддержать его в такой трудный день. Но тогда у него это не вышло, и рядом он не был. — Нам всем было не до этого. И вы мне ничем не обязаны.       Майор встает с места и берет в руки свой портфель. — Расследование еще идет? — Попов замечает какие-то документы, которые его коллега доставал. — Только сегодня закончилось.       Дима отдает Арсению бумаги, в текст которого он жадно вцепился взглядом, из многословного отчёта разыскивая необходимые строчки. «Смерть произошла в результате шальной пули. Выстрел был произведен из полицейского табельного пистолета (далее — ТТ)». — Это случайность… — недоверчиво, произносит Арсений. — Самая обычная. Был такой бардак, что некоторые не стали разбираться, где свой, где химера, стреляя буквально по воздуху.       В это действительно можно поверить, это был кошмарный вечер. Но от чего-то не верилось. Что-то не давало Арсению покоя. Парню попали прямо в сердце. Слишком метко для случайности.       Арсений, освобожденный от груза вины, опускается на пол. Дима осторожно забирает отчет из его рук и возвращает себе в портфель.       Всего лишь случайность. Случайность, стоящая жизни человека.       Арсений тянет руки к Позову, и он наклоняется, в итоге чуть наваливаясь на мужчину. — Все хорошо, все будет хорошо, — тепло говорит привычный Дима, по которому Арсений успел соскучиться. — Почему вы не сказали, что это вы разработали план действий? — приглушенно спрашивает Арсений, уткнувшись мужчине в плечо. — Зачем мне это рассказывать? Главное, что все получилось. План должен был быть без дыр. — Все так и получилось. Благодаря вам. — Не только я всё придумал. И не я тем более осуществлял его. Это все вы. Вы со всем справились.       Попов слабо улыбается. — Заходил ваш друг, расспрашивал о произошедшем. — Антон обо всем знает.       Арсений чуть отстраняется. — Но… — Ему можно довериться. Но никто кроме вас о нем знать не должен, — Дима нежно проводит ладонью по лбу Попова, убирая черную прядь и разглядывая чужое лицо. — Я не позволю навредить ни ему, ни вам.       Дмитрий осторожно отстраняется и выпрямляется, намереваясь помочь подняться с пола и Арсению. — Вы заботливый.       Дима закатывает глаза. Такая человеческая эмоция, редко возникающая на лице начальника, была ценна по-своему.       Арсений крепко хватает Диму за ладонь. — Арсений, у вас рука. — Замолчите, Дмитрий Темурович.       И прежде, чем мужчина возмутится, Арсений притягивает его к себе и целует. Дима долго не теряется. Он углубляет поцелуй, просовывая руку под чужую рубашку и нежно оглаживая бледную кожу, наливающуюся розоватым оттенком там, где ее касались. • — Следов никаких нет, — тем же вечером возвращается с работы Матвиенко и рассказывает о проделанной работе. Он случайно замечает, что его друг наконец пришел в себя и даже что-то поел. И не одну порцию. Но, знает, как не любит Арсений такое внимание, а потому никак не реагирует в отрытую. — Точнее, их слишком много, чтобы можно было найти хоть что-то. Очевидцы ничего не видели — всем было не до этого. Нашли парочку пистолетов, принадлежавших уже погибшим. На них только их отпечатки. Маркировочные знаки не повреждены и соответствуют данным в досье сотрудников полиции. Так же это указывает на то, что оружие не было украдено. Хотя, как я и сказал ранее, выстрел был произведен именно из этого пистолета, принадлежавшего именно этому сотруднику. Репутация у него была хорошая. Оружие табельное, из которого и был убит этот парень… — Максим. — …Максим. Выстрел был произведён с дальнего расстояния, со спины, равномерно, следовательно, на той же площади, а не из окна или с крыши. Оружие исправно, хотя имеются некоторые незначительные механические повреждения. Парень явно неаккуратно обращался с ним. Уже утверждать сложно, но все склоняются к варианту с самопроизвольным выстрелом. Это была случайность, Арс. Ошибка. В такой суматохе это обычное дело.       Сережа смотрит на задумавшегося друга. Он тоже с тяжёлым сердцем вспоминает тот день:       Отменившиеся свидание и просьбы начальства выйти на праздник не в качестве гостя, а для отслеживания порядка, заставили его туда явиться в тот вечер. Он не возражал, работа не мешала ему насладиться этим праздником. Все должно было пройти спокойно.       Он бежал в другую сторону, когда услышал выстрел. Очередной. Он был готов оказать помощь пострадавшему, кем бы тот ни являлся. Или задержать стрелка. Прибежал, а там труп полицейского. Неожиданное происшествие. Вот только у того отсутствовали признаки жизни — Серёжа досконально проверил его. Убит, предположительно, сильным ударом в висок. Мужчина-то не из слабых, но нападавший явно сильнее. Или более подготовленный. Все становилось только интересней. Вдалеке снова слышатся выстрелы, Матвиенко нагибается сильнее, вжав голову в плечи, чтобы пуля пролетела выше. По-хорошему было бы вообще лечь и отползти в безопасное место до конца этого бардака, но он обязан был находиться здесь. Хоть панике, как другие, не поддавался. Даже когда в него чуть не пролетела бутылка с зажигательной смесью — разбилась впереди, сразу же обдав лицо жаром. Благо осколки не долетели, а здание не подожглось. Пожаров в этот вечер хватало. Приблизившись к земле, он замечает рядом с телом что-то блестящее. Он уже радуется, что нашел орудие убийства, но этим подозрительным предметом оказывается металлическая зажигался без каких-либо опознавательных знаков кроме интересного рисунка и без следов крови. Вот только слишком-то она дорого выглядела для такого сотрудника.       Марево дыма немного рассеивается, и Сережа подзывает приехавших сотрудников скорой помощи к трупу. Те его укладывают в кузов, но уезжать не торопятся — бездыханному телу уже не помочь. Матвиенко пошел дальше — все в тот же дым. Пройдя метров сто, он услышал голос знакомого капитана полиции и пошел в ту сторону, надеясь, что не увидит там серьезной проблемы. Нашёл Арсения. Спорный момент. Только позаботившись о безопасности Попова, он задумывается, что выстрел в такой ужасной видимости и на такой дистанции удивительно попал прямо в точку. — Наверное уже поздно туда идти что-то выяснять, — обрывает Попов поток воспоминаний своего друга. — Это не твоя работа, Арс. К тому же, даже если бы ты в первый день туда явился, ничего бы не нашёл. Всё произошло на главной площади, мы сильно постарались, чтобы разобраться с трупами и повреждениями как можно скорее. Сам понимаешь — гражданским результат лучше не видеть.       Арсений молча кивает, соглашаясь. [06.06]       Дима снова подлавливает момент и оказывается в квартире Матвиенко, когда того не было. Снова сидит в комнате Арсения. Капитан рассказывал ему какую-то историю из своего прошлого. И Дима бы с удовольствием послушал ее, находясь они в другом положении. Сейчас же он видел и мешки под глазами явно от частых кошмаров, растрепанные волосы, потухший взгляд и нервное постукивание пальцев по столу или кружке. И это мешало сконцентрироваться на чем-то другом, кроме беспокойства Арсения. Мужчина явно сдерживал все в себе, снова поглощенный своими многочисленными думами. Все переживал в одиночку. Это не доведет его до добра. — Почему ты держишь это в себе? — беззастенчиво перебивает Позов рассказ Арсения о его двоюродном брате.       Тот останавливается, стучать по кружке перестает и только спустя долгую тихую минуту грустно улыбается. Кто бы сомневался, что от майора можно что-то скрыть. — Эмоции — это личное, — цитирует он своего начальника, но тому это совершенно не нравится. — Арсений. Мы здесь одни.       Попов этого ой как не хотел. Не хотел быть слабым перед Димой. Перед человеком, рядом с которым он невольно выпрямлял спину. Человеком, для которого хотелось быть сильным, идеальным. Он подавлял в себе это как мог. Это не сложно — Дима приходил ненадолго. Он не хотел быть слабым в глазах этого человека.       Но сейчас, ловя в теплом взгляде беспокойство и искреннее волнение за него, Арсения, капитан не смог сдержаться.       Горькие слезы, не встречая сопротивления, начали быстро скатываться по бледным щекам, оставляя после себя соленные влажные дорожки. Они скатывались прямо в губы, и Арсений ощущал их солоноватый вкус. Вскоре к нему прибавился и металлический. Сначала он пытался что-то объяснить, рассказать, боль отравляла красивый глубокий голос, но потом сдался и начал просто начал стенать. Попов выл от переполняемых его скорби, тоски и горя. Дима его обнимал и убаюкивающее качал из стороны в сторону. Он водил Попову по затылку, зарываясь в волосы пальцами, а потом наклонился и прижался губами к чужой макушке. От своей беспомощности в этой ситуации он хотел кричать и бить кулаками стену. Он может сделать все что угодно: убить, прочитать человека, спланировать грандиозный план, который сработает, уничтожить половину города… Но не может утешить дорогого человека. Он может только слушать его ломающийся от слез голос и гладить по дрожащей спине, ощущая слезы на своем плече. •       Около двух часов ушло на то, чтобы Арсений устал выть, а слезы закончились и больше не появлялись в уголках глаз, оставив после себя лишь незаметно испаряющиеся мокрые дорожки, что впитывали в себя красные щеки. От бессилия Арсений ничего не говорил, а только глубоко дышал, наполняя кислородом легкие, соскучившихся по нему.       Разминая затекшие ноги, Позов поднялся. Двери тяжело открылись и после тихого шуршания одежды из коридора в комнату заглянула голова Матвиенко. Он явно не был счастлив обнаруженному у него в квартире майору, но сейчас его больше занимало состояние друга. Сережа шепотом обратился к Диме. — Как он? — До сих пор сильно переживает. — Давай уложим его?       Мужчины укладывают Арсения в кровать. Они накрывают его одеялом, выключают свет, и Попов быстро проваливается в неспокойный сон. Дима проходит в коридор, за ним идет и Сережа. — Где ты был в ту ночь? — Дома, — без колебаний отвечает Позов.       Сережа не сводит подозрительного взгляда с невозмутимого Димы. — Не веришь, спроси у моей консьержки. Я не выходил из дома, — Позов про себя закатил глаза. — Все документы у вас и Внутренних Дел. — Не пошел на главный праздник любимого города, на который приходят все? Как так? — наигранно удивляется Серёжа, поднимая брови вверх. — Так уж получилось, что крики и салюты мне не по душе. И это у меня давно. А что вы там делали, майор Матвиенко? — Моя личная жизнь тебя интересовать не должна. — Как и моя вас, — с нажимом сказал Дмитрий и посмотрел на собеседника исподлобья. — Я думал, такие вопросы у вас уже давно улажены. — Лишним не будет. Или я просто хочу поиздеваться над тобой.       Сережа смотрит на Диму с подозрением. — Не могу понять, в чем ты меня подозреваешь? — А мне нужна причина, чтобы недолюбливать тебя? — Если человек испытывает ненависть к чему-то беспричинно, это признак недалекого ума.       Матвиенко не отводит от Позова внимательного взгляда. — Я в курсе, что это организовали ребята из клуба Арсения. — Об этом все трезвонят, — легкомысленно пожимает плечами Дима. — Не думал, что наше Реагирование прислушивается к слухам, — осаживает Дима Серёжу, прекрасно зная, что тот не любил, когда указывали на то, что следствие само справиться не может. — Но, если вместе с ними ты подозреваешь меня, почему еще не поставил к стене? Мне недалеко идти до неё.       Не получив ответа, Дима прощается и уже собирается уходить, но в дверях Серёжа снова его окликает. Обернувшись, он быстро реагирует и ловит металлическую зажигалку. Свою зажигалку. — Спасибо за Арса. [07.06] — Я хочу осмотреть город, — заявляет Арсений решительно за завтраком. Сережа даже не успевает донести ложку с кашей до рта.       Он с радостью отмечает изменения в своем друге: приподнятое настроение, уверенность в действиях, желание выходить из квартиры и хороший аппетит. — Отведи меня на главную площадь. — Если ты этого хочешь, хорошо, — пожимает плечами как бы беззаботно Сережа. Мысленно же он успел снова заволноваться — что, если его друг снова вернется в прошлое состояние? Арсений выглядит воодушевленным. •       У Сережи еще есть дела, поэтому они не успевают осмотреть весь город, но Сережа говорит, что там картина не лучше. Администрация и несколько домов превратились в пустые места (потому что от остатков этих домов уже избавились, чтобы не пугать людей), и фасады. Но Арсений видит на соседних зданиях опалённые стены и оконные рамы разбитых окон.       Того беспорядка, что был в тот вечер уже нет. О тех событиях почти ничего не напоминает, особенно на главной площади, которую убрали лучше всего. Ни следов от пожара, ни кровавых пятен, ни осколков стекла от окон или бутылок. Хорошая работа.       Смотря на здание ГУКТД, мимо которого они проходили, потому что Попов решил проводить Матвиенко на работу, Арсений вместо здания своей работы видит здание администрации в тот вечер. Вот срабатывает механизм. Ударная волна отбрасывает его друзей, если те не успели или не захотели найти укрытие. Волна выбивает окна, будто лопается воздушный шарик, и высвобождает огонь на улицу. Пол не выдерживает, проваливаясь, и стены рушатся, погребая под собой людей. Все это занимает от силы несколько минут — не более. Некоторые могут даже не успеть сообразить, что произошло. Но когда понимают, становится поздно. Вот так все и закончилось для сотни людей города. •       Арсений возвращается домой один и принимается за чтение Диминого дневника — осталось совсем немного. Он сразу обнаруживает вложенное письмо от Антона, пропитанное заботой и теплотой: «Дима, возвращайся домой. Я беспокоюсь за тебя. И дедушка твой начинает догадываться. Вернись хотя бы ради него. Мы очень скучаем и ждем тебя дома». Уроненные так давно Вздымаю руки. В пустое чёрное окно Пустые руки Бросаю в полуночный бой Часов, — домой Хочу! — Вот так: вниз головой — С башни! — Домой!       Попов даже улыбается, эти двое действительно оказываются очень близки, наверное, как они с Сережей. «Прости, Антон, но я так этого не хочу. Хочу остаться здесь. Даже ради дедушки. Это странное чувство. Мне надо вернуться туда, но меня тянет в бой. Не знаю, сказывается ли воспитание любимого отца или же я…»       Остальное предложение так сильно перечёркнуто, что и слова разобрать нельзя. »…но как же я тебе благодарен, Антон, за то, что после моего позорного признания ты остался со мной и сохранил мой секрет в тайне. Все-таки надо написать Антону письмо. Это самое малое, что я могу сделать для него, чтобы отплатить за поддержку.»       Запись обрывается. Следующая же уже начинается с совершенно другого: «из наших осталось совсем немного» «когда заканчивается атака, повисает такая тишина, что я слышу, как бьется мое сердце. Очень громко и очень нежелательно, как будто сердце у меня в горле. Этот звук меня бесит сильнее взрывов, к которым я уже привык» «у нас практически не осталось боеприпасов. Неизвестно, сколько мы так простоим. Видимо, тут я и останусь»       Арсений задумывается: какого это ждать смерть каждую секунду? Он вспоминает свои чувства в те дни, когда потерял тетрадь со стихом и когда только вернул ее, не зная правду о мыслях Павла по этому поводу. Ощущение не из приятных. «умер мой последний друг. Похоронить не успели — пришло подкрепление и увело нас в безопасное место» «в последнее время мне все радостнее и радостнее идти в бой. Мои сослуживцы меня не понимают, называют психом, но и сам себя не совсем понимаю. Меня тянет туда.» «31.05 завтра я буду дома»       Логичное и лаконичное завершение военного дневника. На оставшихся страницах какие-то цифры и отдельные слова, значение которых Арсений не знает. Замечает пару названий знакомых городов, в которых, по всей видимости, останавливались или теряли своих товарищей бойцы.       Арсений ради шутки пишет стихотворение, чтобы Дима получил его в подарок. Он надеется, что оно понравится майору: «Я встретил вас — и все былое В отжившем сердце ожило; Я вспомнил время золотое — И сердцу стало так тепло… Как поздней осени порою Бывают дни, бывает час, Когда повеет вдруг весною И что-то встрепенется в нас, — Так, весь обвеян дуновеньем Тех лет душевной полноты, С давно забытым упоеньем Смотрю на милые черты… Как после вековой разлуки, Гляжу на вас, как бы во сне, — И вот — слышнее стали звуки, Не умолкавшие во мне… Тут не одно воспоминанье, Тут жизнь заговорила вновь, — И то же в вас очарованье, И та ж в душе моей любовь!..»       Он закрывает блокнот и кладет поверх плотной обложки руку, тяжело вздыхая.       Он хочет увидеть Дмитрия. [08.06]       Желание исполняется на следующий день. Ни свет ни заря Дима забрал его и повез куда-то на машине. Они ехали недолго и большую часть времени находились в уютной тишине, которую нарушал лишь мотор автомобиля. Позов был слишком увлечён дорогой. А Арсений — открывающимися видами за окном. Они слегка выехали за черту города, объехали маленькую деревеньку, и теперь их окружала одна природа, почти как дома. Деревья и поля уже оделись в зеленое, а поляны раскрасились цветами.       Они остановились где-то через минут сорок на пустой дороге. Дима сразу снял с себя пиджак и составил в машине. Арсений не без удовольствия отметил, что мужчина не взял свой верный револьвер — или по крайне мере он сейчас не на нем. Они отошли чуть дальше от машины, ближе к склону. А внизу — огромная поляна уже былых одуванчиков.       Арсения до сих пор удивляют такие порывы майора, отдающие первой влюбленностью и какой-то непривычной наивностью. Море с фотографиями, цветочная поляна за городом… в безопасности, где их никто не увидит. Где они совершенно одни и могут не скрываться. Где Арсений может с благодарностью наклонить голову и поцеловать мужчину, которого хочет целовать каждую минуту, проведенную вместе.       Внизу цветы остаются в одиночестве наслаждаться своей собственной красотой, такие же одинокие и не видимые для посторонних, — рядом высокие деревья, с гуляющим между листьев ветром. Они шепчутся, будто обсуждая незваных гостей между собой. А над ними двое целующихся и наконец счастливых мужчин, что чувствуют себя свободней солнца. — Мне так нравится этот город. Правда, боюсь представить, какая здесь осень. — Зима в разы хуже, поверьте мне. Они просто ужасны. — Поверю, — с тихим смехом говорит Арсений. — Поскорее бы конец июня. — Что тогда будет? — интересуется Дима, вглядываясь в любимые черты лица. — Как это что? — искренне удивляется капитан. — Тополь зацветёт, столько пуха будет. Это же красиво. Почти как цветение черёмухи, только легче. Пух похож на маленькие облачка. — Только он повсюду. У некоторых людей аллергия. И зачастую случаются пожары от того, что детишкам хочется поиграться с огнем. — В вас ни капли романтики, Дмитрий Темурович.       Дима улыбается. — Только представьте: тепло, солнце греет, но не просачивается в полностью открытое окно. За окном лишь шум деревьев и пение птиц, а в комнате вы сидите за книгой, пока пушинки бегают по полу, поторапливаемые слабым ветерком. — Зато вам в поэтичности не занимать.       Арсений подставляет лицо тёплым лучам и слабому ветерку, от удовольствия даже прикрыв глаза.       «А мне нравится запах липы».       Он так поглощен атмосферой, что даже не понимает, существует ли фраза, озвученная голосом майора, на самом деле. Словно это была обманка ветра. И Дмитрий Темурович смотрел вдаль, будто реакции совершенно не ожидал. Может и правда показалось. Но Арсений отвечает. — Да, у неё чудный аромат.       Дима всё ещё не смотрит на Арсения, но уголки его губ поднимаются чуть выше. Солнце осветляет его глаза, а очки в грубой оправе в данный момент совершенно не ожесточают черты лица, оставляя их мягкими, как взгляд, все еще устремленный в горизонт.       Он не ошибся, когда пообещал отдать свое сердце Дмитрию. Оно принадлежало ему, целиком и полностью находилось в надёжных руках. И Арсений надеется, что Дима это знает. — Когда зацветёт тополь, давайте уедем куда-нибудь? За город, где много деревьев. Где будет тихо, и нам никто не помешает. Как можно дальше отсюда.       Дима медленно поворачивается в его сторону, и смотрит с такой нежностью, что дыхание спирает. И эта очаровательная слабая улыбка, адресованная только ему, обезоруживала. — Ваш побег звучит красиво. — Я просто хочу хотя бы на несколько минут очутиться в месте, где не будет стен с ушами и глазами. Где мне не нужно будет шептать и скрывать свои чувства. И чтобы мы там были вдвоем. — Что ж, думаю, это будет допустимо.       Дима берет руку Арсения и переплетает пальцы. [09.06]       С временным уходом Арсения и развитием их отношений, при котором они стали больше уделять время друг другу, Диме, что и следовало ожидать, прибавилось работы. Ночью он брал дополнительное время на работу, чтобы днем было больше времени на встречи с Арсением. Желая скорее со всем справиться, он засиживается дольше всех. Именно за проверкой очередной работы его застает Матвиенко, чей приход сильно удивил контролера, но виду тот не подал. — Какими судьбами, Сергей? — Ты здесь один? — фамильярно обращается Сережа, и по лицу мужчины, Дмитрий быстро понимает, что тот пришел по серьезному делу. — Один, — он понижает голос. — В чем дело? — Арсения тоже нет?       Дима напрягается и убирает рукописи в сторону, вставая с места. — Что случилось?       Перед ним на деревянную поверхность падают документы с подписью «совершенно секретно». Дима садится на стул и кивает мужчине на место Арсения, но тот продолжает стоять по струнке. Позов видел подобную реакцию — тогда Сережа тоже был напряжен, но смотрел скорее с ненавистью и отвращением, теперь же во взгляде читалось беспокойство и даже отчаяние? Доднесь Позов и представить не мог, что Матвиенко придет к нему в таком состоянии. Открыв папку, все становится на свои места. Первым же делом взгляд зацепляется за имя «Арсений Попов». Позов прекрасно знает, что входит в обязанности Сережи и сложить два плюс два способен. Взгляд боится опускаться вниз и увидеть приказ, который совершенно очевидно будет выписан. Все так и остается.

Совершенно секретно

П Р И К А З

В комитет моментального реагирования

Дата ареста: 10.06.1938 20:00 Приговорен: Капитан ГУДЛИ (Главного управления по делам литературы и издательств) Попов Арсений Сергеевич 20.03.1898 г.р. Обвинение: антисоветская агитации и осуществление теракта против руководителей государства, измена родине, превышение должностных полномочий. Приговор: лишен звания и всех заслуг подписан к репрессии по первой категории без права на отсрочку приговора. Секретарь Верховного суда.       До исполнения приговора двадцать четыре часа, ровно в двадцать часов у Стены Тишины. А завтра утром, вероятно, придет приказ добавить произведения Арсения и его имя в списки химер.       Дима мелко дрожащей рукой снимает очки, нежно кладя их на папку, поверх слов, что ножом резали по сердцу, и прикрывает глаза рукой. — Надеюсь, ты знаешь, что делать, — надрывным голосом говорит Сережа. — Знаю.