Психология лжи

По экрану бегают шустрые кадры дешёвого фильма, который, по факту, кроме развлекательной цели ничего предложить не сможет. Вроде бы Данте и пытался следить за сюжетом, даже диалоги внимательно прослушивал, но по началу титров и не вспомнил бы имён главных героев, что уж там говорить о линии повествования.    Начало дня не выдалось от слова совсем. Это была уже пятая кружка чая, хотя короткая стрелка часов даже не доползла до двенадцати часов дня. Данте то и дело поглядывал на телефон, будто ему клялись сегодня в срочном порядке позвонить, однако, до окончания осмотра оставалось не менее получаса.    Сегодня его мальчик должен пройти психологический осмотр на выявление отклонений, чтобы поставить решающую точку в деле о Габриэле Рихтере и его алчных опекунах, что целых семнадцать лет перетягивали "одеяло" на себя.    "Всё будет хорошо, там же Никколо, госпожа Маннинен и другие сотрудники. Габриэлю не о чем волноваться. Тем более я попросил Вилла держаться от него подальше" – именно эту мысль Данте прокручивал у себя в голове раза три за каждые сорок минут, чтобы побыстрее унять подступающий к горлу ком.    Он засунул руки в карманы своих бордовых шорт, зажмурил глаза и откинулся на спинку бархатной обшивки софы. Ощущение предательства не отпускало его сердце с самого утра, даже вопреки тому, что он сделал максимум для Габриэля. Словно он должен был быть там, держа его за худую ладонь, когда нервная дрожь пробьёт его тело. Чтобы Габриэль только знал, как сильно он важен, чтобы больше никогда не плакал, чтобы больше не чувствовал укусы вечного страха на своей бледной коже.    –"По крайней мере там он в безопасности. Всё таки другая обстановка, страху неоткуда взяться, верно? Габриэль же умный мальчик, он знает, что ему помогут если надо, его пытаются спасти," - тешил себя Данте, подгибая левую ногу под себя, - "он наоборот должен чувствовать себя уверенно".    Может быть, всё не так уж и страшно? Ведь скоро всё кончится. Габриэля выпишут из больницы, а если он захочет, то Данте с превеликим удовольствием заберёт его к себе домой в Германию. Всё будет хорошо, он будет заниматься ботаникой, пойдёт в обычную школу, заведёт друзей... он будет каждый день улыбаться, выпрашивая Данте походить по улицам вечно облачного Гамбурга. Каждый день Габриэль будет рассказывать, как у него дела в местной школе, сияя своими по-детски большими карими глазами от счастливого изумления.    Но потоку мечтающих мыслей, от которого уголки тонких губ сами лезли выше, суждено было разбиться о телефонный звонок. Данте раздражённым взглядом наградил неугомонный аппарат, а затем резко вскочил, вспомнив по какой причине ему могут позвонить сегодня.    Под Данте звякнула уже порядком постаревшая диванная пружина, что тут же сменились на неритмичные шаги. Он резким движением снял трубку с аппарата и поднёс к уху. С губ уже слетало привычное "алло", но голос по ту сторону трубки начал диалог первым:    –Данте, у нас непредвиденное обстоятельство! - несвойственно спешно объявил Никколо.    Данте от непонимания нахмурил лицо, словно не расслышал сказанное.    –А?    –Габриэль ушёл из кабинета психиатра и пришёл ко мне. Сейчас он в слезах, просит встретится с тобой, - сконфуженно пролепетал Никколо. На фоне послышался скрип.    Сердце пропустило удар, а лёгкие - вдох. Руки парализовало ржавыми цепями шока, от чего пальцы почти уронили трубку. Всё ведь должно было пройти хорошо, так что же случилось... Габриэль прямо сейчас плачет, ему плохо, он хочет увидеть его, потому что только Данте сможет вытянуть его из этого кошмара.    Данте осел на пол, сжимая всё своё тело. Габриэлю плохо. Эта мысль крутилась в голове бешеным ураганом, потихоньку распространяясь по каждому из органов болью. Габриэлю больно. Габриэлю страшно. Габриэль хочет домой, но дома у него никогда и не было. Кипяток слёз намочил широко открытые глаза, а горло заполнило противное чувство отчаяния.    –Что мне делать? Данте! - крикнул Никколо.    –Я... слушай, Никколо, я не могу...    Но вдруг в трубке послышалась возня и тонкие всхлипы, иглами врезаясь в онемевшее тело. По коже разлилась волна мурашек.    Протяжный отчаянный стон. Всхлип. Попытка устоять на ногах. Как давно Данте не слышал этого голоса? Хотя нет, это вовсе не обычный голос, о чём это он. Голос Габриэля созвучен с пением прекрасного, непорочного  ангела-мученика, чья судьба возложена сквозь несчастные терзания его святой души. Он был тем самым человеком, перед кем Данте бы встал на колени, не смея более наслаждаться видом этого божественного создания.    Но сейчас Габриэль не был похож на свой прежний облик. Ещё один всхлип заставил Данте до боли в руке сжать ткань своей футболки.    –Данте! А-ха, помог-ги-и мнь, - мальчику не хватило воздуха договорить предложение.    С пышных ресниц Данте сорвалась слеза. За ней ещё. И ещё одна. Он буквально чувствовал физическую боль в своём сердце, что разрывалось на тысячи кусков с каждым всхлипом по ту сторону телефона.    А затем тишина. Ни всхлипов, ни ёрзанья, ни небрежных дёрганий не было слышно. Никколо не успел ничего добавить, как Данте резко закончил разговор. ***    –Габриэль, выпей воды, - сквозь толщу непроглядного мрака раздался голос.    На настройку глаз ушло несколько секунд, пока Габриэль, наконец-то, не увидел протянутый стакан воды в руках Никколо. Голова несчадно болела, руки тряслись, а веки то и дело вновь падали на заспанные глаза. Прохлада морским бризом опалила сухие подрагивающие губы, заполняя полость рта. Подбородок всё ещё слабо подрагивал от пережитой истерики, но слёзы на щеках уже успели высохнуть. А может просто закончились, кто их знает.    Габриэль всё ещё сидел на полу, ноги и ягодицы уже ныли, но встать на ноги было бы намного сложнее, чем потерпеть не такую уж и сильную боль. Никколо опустился перед Габриэлем на колени, гладя того по лицу своим заботливым, добрым взглядом.    –Габриэль, - мягко начал Никколо, - расскажи мне, что случилось?    Юноша опустил взгляд в пол. Потоки мыслей переплетались и спутывались в один клубок, не позволяя Габриэлю связать два слова, что уж говорить о целом предложении. Он причмокнул ртом словно собака после сытного обеда, протёр глаза и вполголоса промолвил, изредка срываясь на шёпот:    –Я не могу вернуться назад.    –Почему? - осторожно спросил мужчина.    –Мне... стра... - Габриэль быстро умолк.    Не хватало того, чтобы Никколо посчитал его ненормальным. Тонкие пальцы Габриэля напряглись, ловким движением залезая в карман. Неожиданно, рука наткнулась на смятые комки бумаги, что покоились на дне кармана. И как он не заметил их...       Перед глазами замелькала зелёная, будто крона деревьев, макушка, нервно покачивающаяся из стороны в сторону. Это был Вару, за которым стала медленно вырисовываться палата. Юноша взял обмягшую руку Габриэля и вложил в неё свёрток, состоящий из нескольких бумаг.    –Положи себе в карман и не вздумай потерять. Это тебе на всякий случай.    Как только тонкие губы его друга сомкнулись, воспоминание стало медленно уплывать из головы, пока наконец не превратилось в сыпкий пепел, уносимый потоком ветра.    Габриэль резко выдернул бумаги из своего кармана, чуть ли не порвав их о край ткани. Он переместил листки в другую ладонь и протянул Никколо.    –Что это? - разворачивая свёрток спросил Никколо.    Мужчина разгладил бумагу на поверхности пола, приблизил к лицу одну из бумаг и стал внимательно вчитываться. Густые брови нахмурились. Никколо неопределённо хмыкнул, поднимая глаза на смотрящего в потолок Габриэля.    –Откуда эта записка у тебя?    Но Габриэль не ответил. Разум будто купался в холодном белом вине полной апатии и бессознания, впитывая в себя все соки пассивного поведения. Он перетёр коленки от странного нетерпения. Габриэль верил в то, что Данте приедет за ним, а до этого момента ничего больше не имеет смысла.    Сердце забилось быстрее и хаотичнее. Ведь Данте приедет, да? Прямо сейчас, да? Он наконец-то заберёт его к себе, и тогда...тогда всё будет хорошо. Он вытащит его из этого вязкого ужаса, в который его собственный разум погружает всё больше и больше.    –Габриэль, я понимаю, что тебе не хорошо, но, пожалуйста, ответь на вопрос, - заглядывая в глаза Габриэля попросил мужчина.    Габриэль облизал губы.    –Друг дал.    –Он знал об этой проверке?    Габриэль сглотнул.    –Я и он всё знали. И про тест, и про суд, и про наследство.    По телу Никколо пробежали мурашки. Пальцы на руках напряглись.    –Ты знаешь, что тут написано? - спросил Никколо, указательным пальцем другой руки показывая на одну из бумажек.    Габриэль еле заметно помотал головой.    –Не мог бы ты пояснить написанное? - двумя пальцами сложив бумагу заново, мужчина передал её Габриэлю, что трясущимися руками принял свёрток.    Юноша небрежно развернул записку и, сильно нахмурилив лицо, стал вчитываться в написанное. Буквы опять расползались во все стороны словно мелкие муравьи, не давая шанса успеть даже распознать первую букву.    –Я не могу читать, - Габриэль не услышал собственных слов из-за сильного звона в ушах, но почему то был уверен в том, что сказал всё верно.    –Написано "вода - 5%"    Звон в ушах, словно отражаясь от стен, выбил Габриэля из состояния реальности, погружая того в океан собственного томного дыхания. Всего лишь пять процентов, ему буквально пустили по венам чистый яд. Эти садисты даже не подумали о его физическом состоянии. Даже не подумали о том, что препарат может губительно сказаться на сердце и нервной системе, да впрочем как и на весь организм. В них нет ничего святого, они просто изверги, извращенцы, они больны. Больны деньгами, и это самое страшное. Страшно, что именно они отвечают за судьбы миллионов людей. В том числе и его...    Габриэль зарылся пятернёй в волосы, сильно сжимая их у основания.    –Ты знаешь, что это значит?    Как давно Габриэль стал читать по губам? Наверно с тех пор, как его жизнь под наклоном в восемьдесят девять градусов начала катится в преисподнию ада, откуда выбраться можно было только экстремально быстрым овладеванием любого навыка. Впрочем, это не так уж и важно, ведь об этом Габриэль подумает только когда разум его полностью очистится от липкой паутины тумана. Сейчас же это воспрнииалось как... очевидное явление?    Габриэль шмыгнул носом, будто был на шаге от новой истерики.    –Инъекция, - промычал он, - формула.    –Какая инъекция?    –Препараты, из-за которых я сижу здесь как чёртов наркоман! - рявкнул тот, сжимая и так побелевшие пальцы в кулак.    Никколо ошарашенно отшатнулся.    –Препараты? Подожди, тебе что-то кололи в больнице?    Вместо моря слов, Габриэль дёрнул рукав, задирая их к плечу, обнажая исколотые руки. Глаза мужчины тут же налились холодным шоком, что перетёк в океан бескорыстного сострадания. Он поднял с пола вторую записку, бегая взглядом по помятым строчкам.    –О Господи...    Никколо снова поднял взгляд на Габриэля. Однако, теперь такое глубокое сострадание как ветром сдуло с его очей, заменяя странными нотками удивления.    –Как ты достал это? - недоверчиво спросил мужчина.    –Друг, - приподнимая подбородок выше, чтобы заглянуть в бумагу, напомнил Габриэль ровным голосом, будто вовсе не срывался на сердитый рык минуту назад.    Никколо положил свёрток в ладони Габриэля, но тот, к удивлению прокурора, даже не взглянул на написанное. Уже знает. Никогда не забудет. Никогда не забудет, как выглядят его личные данные, до которых его довёл собственный длинный нос.    –"Вару как в воду глядел, не ожидал от него такой подмоги", - Габриэль позволил себе улыбнуться своим же мыслям, - "теперь меня уж точно Виллу не отдадут".    Улыбка сквозь поток слёз выглядела так же жалко, как и его рваные вздохи, делая его похожим на маленького ребёнка после длительного припадка истерии. По спине ледянным азотом разлилась волна холодных как айсберг, но обжигающих как кипяток мурашек, вонзая в тело юноши сотни заострённых невесомых копий. Габриэль упал головой на пол, прижимаясь виском к всё ещё холодному как морской утренний бриз ламинату. ***    Взгляд мазками акриловой краски скользил вдоль стены, словно ожидая изменений, которые, как он понял слишком поздно, никогда не наступят. Сколько он уже лежит на полу? На бездумные гадания не осталось сил. Он и не знал чего ждёт, пока его изредка осыпаемые студёнными волнами мурашек ноги и спина немели в тени солнца, отчаянно бьющего в окно. Никколо делал неисчисляемое количество звонков по телефону, которые при всём своём желании Габриэль бы не смог разобрать. Что-то про права... что-то про неоспоримые доказательства...    Солнечный зайчик его давно потухших зрачков перепрыгнул на потолок. Апатия сковала его конечности, мысли, всё его "я", связывая отчаянные желания убежать отсюда. Ему тошно. Тошно настолько, что пальцы на ногах нервно поджимаются. Тошно до того, что локоны его раскиданных по деревянному полу волос держались на хлипких узлах атимормии. Он был бы рад прямо сейчас оказаться в своей палате, месяца так полтора назад, и под майский гул тополиной метели, гонимой вольными порывами ветра, развалится на травянистом ковре, наслаждаясь солнечной ванной, листать любимый журнальчик о флоре и фауне его любимой Финляндии.    Но он здесь. Тонет в собственном болоте одиночества, откуда вытянуть его не сможет никто.    Внезапно, дверь кабинета легонько приоткрылась, половица тихо скрипнула под ногами человека, чьи шаги Габриэль мог расслышать ещё за несколько секунд до этого момента, если бы не находился в трансе собственных мыслей. С поджатых губ юноши сорвался невольный громкий выдох. Брови убежали далеко за чёлку. Нижняя челюсть повисла в воздухе, создавая между тонких губ небольшое пространство. Габриэль хмыкнул носом, смотря на вошедшего пустым как антарктическая пустыня и в то же время наполненным тысячами аккордами чувств, которые даже Шопен своим несравненным мастерством бы не передал на чёрно-белых клавиш рояля, взглядом.    Вселенная остановилась. Казалось, что дверь кабинета привела его в рай. Туда, где его мучительную судьбу ждал покой и безоблачное счастье минувших дней бесконечной лжи. К нему спустился очаровательный ангел-хранитель, за которым он бы слепо следовал через яркие языки пламени, вечные холода мёртвой тундры или воды Конго под несчадным африканским солнцем. Его надежда, его подарок за все страдания, его пассия прямо сейчас таким же шокированным взглядом смотрела на него. Он и правда видел воплощение всего святого на земле. Ярко-красные волосы, которые Габриэль бы перебирал часами, лишь бы тот не оставил его снова, переливались в нежных лучах небесного светила. Его красивые, аккуратные черты лица расплывались в ласковой тиши мира. Их мира, мира, который принадлежал им двоим. Который замолк, казалось, несколько вечностей назад, но готов был разразиться колокольней церкви их сердец. Рассвет для Габриэля наступил. Сегодня. Сейчас. В эту минуту. И глаза, так и не успев высохнуть, намокли вновь, сразу же выталкивая горячие слёзки в огромный мир.    Данте.    Его Данте.    –Габриэль, - шепчут его подёргивающиеся губы.    Он не выдержал. Они оба.    Габриэль и не успел опомнится, как Данте оказался перед ним на корточках. Его глаза были такими же бездонными как и в последний раз, когда Габриэлю удалось их увидеть. Как же он боялся потерять его... Боялся больше никогда не увидеть.    Он и не заметил, как крепко прижался к большому плечу Данте, пряча свои раскрасневшиеся глаза в ткань его футболки. Истошные стоны, громкие всхлипы в намокшое одеяние. Они держали друг друга так, словно это их последняя возможность побыть вместе, насладится близостью со своим смыслом жизни, которым он жил столько дней. Неосознанно побледневшие пальцы сжимали одежду друг друга, будто только так могли продлить эти объятья. Вместо тысячи непролитых слов и несказанных признаний в бескорыстной верности и доверии, лишь прижимались ближе, чтобы завтра настало уже для них обоих. Дыхание Данте гудело между русыми прядями забавно торчащих во все стороны волос, выдыхая своё тягостное прошлое, а вдыхая любимый запах своего счастливого будущего.    Всё ещё опираясь на плечи напротив, они слегка отодвинулись и заглянули в глаза друг друга.    –Данте... - Габриэль и не вспомнит когда в его голосе звучало так много печальной любви. И не вспомнит, когда в последний раз он чувствовал такую любовь, - ты плачешь?    –А сам то? - ох, если бы Данте знал, как быстро заколотится юное сердечко в рвано вздымающейся груди, слыша эту тягучую песнь любимого голоса.    Больше нет никого, больше нет ничего. Ничего кроме них. Ничего кроме рук на плечах и слёз, размазанных на одежде друг друга. Ни один из них не мог поверить в это, но вот они, друг на против друга, теперь уже навсегда. И никто не помешает их счастью. Но концу истории не бывать, покуда добро не разгромит зло, ведь так?