Удача никогда не бывает на нашей стороне.

После ужина Женя, как всегда, не пошла сразу к себе. Её ноги сами привели в гостиную, где за панорамными окном Капитолий мерцал огнями, как драгоценный камень, застывший во тьме. В кресле, с бокалом виски в руках, как и прежде, сидела Этери — взгляд остекленевший, уставленный в никуда. Рядом на столике уже стояла наполовину пустая бутылка, в воздухе — лёгкий аромат янтарного алкоголя и чего-то ещё… неуловимо тоскливого. Женя села напротив, завернувшись в плед. — Сегодня ты опять одна, — тихо заметила она, будто извиняясь за своё присутствие. — Не совсем, — Этери чуть приподняла губы в тени улыбки, не поворачиваясь. Некоторое время они молчали. Женя всматривалась в неё — в резкие черты, в лёгкие морщины у глаз, в то, как пальцы медленно крутили бокал. Она вспомнила их первый вечер, ту историю — с кровью, с криками, с выборами, от которых потом не отмыться. — Ты тогда говорила, что все свои эмоции оставила на арене, — осторожно начала Женя. — А сегодня на ужине… ты волновалась. Это было видно. Этери вздохнула, медленно. Она наконец оторвала взгляд от окна и посмотрела прямо на девушку. — Я не могу позволить себе показывать это каждый раз, — голос её был ровным, но с каким-то надрывом внутри. — Если начну — не остановлюсь. — Но ты ведь всё равно чувствуешь. Пауза. Этери сделала глоток. — Иногда. Чаще — нет. Я научилась выживать после игр… но жить после них — другой вопрос. Женя чуть придвинулась вперёд. — Мне страшно. И не только из-за арены. Я боюсь, что в какой-то момент тоже стану такой. Замкнусь, построю вокруг себя стены. Перестану чувствовать. Этери не отвела взгляда. Между ними что-то затрепетало — невидимое, но настоящее. — У тебя другой путь, Женя. Ты не такая, как я была. — Но я хочу понять тебя, — прошептала девушка. — Не потому что ты мой ментор. Потому что то, как ты держишься… это даёт мне силы. Но я тоже хочу быть рядом. Не просто как трибут, а как человек. Этери чуть нахмурилась. Эти слова, возможно, ранили в какое-то уязвимое место. — Ты не должна этого хотеть. Это путь в никуда. Девушка мягко покачала головой. — Может быть. Но я уже иду по нему. Наступила тишина. Такая плотная, что слышно было, как ветер касается стёкол. Этери вдруг опустила взгляд, будто не выдерживая этой прямоты. — Я слишком сломана, чтобы к кому-то приближаться. И слишком трезвая, чтобы не понимать этого. Женя встала, подошла ближе. Присела на подлокотник её кресла, касаясь плеча. — Ты не сломана, Этери. Просто давно не давала себе быть живой. На мгновение женщина хотела отстраниться, но не стала. Словно впервые за долгое время кто-то прорвался сквозь её оборону. — Дура, — тихо сказала она, чуть дрогнув голосом. — Знаю, — улыбнулась Женя и, не раздумывая, взяла её за руку. — А ты пьяная дура, но я же тебе ничего не говорю. Этери не ответила, лишь усмехнулась.

***

Тренировочный центр Капитолия казался отдельным миром. Вновь бетонные стены, блестящие от света панели, оружие и тренажёры — всё здесь дышало смертью и ожиданием. Жестокость витала в воздухе, будто сама арена уже просачивалась в эти стены. Трибуты собирались здесь каждый день на совместную тренировку, чтобы отточить свои шансы на выживание. Двенадцатый дистрикт — Женя и Миша — не стали исключением. Этери всегда была где-то рядом. Сначала — как тень. Молчаливая, холодная, не выказывающая ни малейших эмоций. Она стояла на верхнем уровне тренировочной площадки, скрестив руки, неотрывно следя за каждым движением своих подопечных. Но день за днём она всё чаще спускалась вниз, вмешивалась, поправляла, критиковала. — Не думай. Бей, — жёстко сказала она Жене, когда та вновь замешкалась перед мишенью. — А если я промахнусь? — выдохнула девушка, вытирая пот со лба. — Тогда сдохнешь. Но если будешь думать — сдохнешь ещё быстрее. Это звучало как приговор, но именно в этой прямоте Женя начала ощущать нечто большее. Неравнодушие. Заботу, завуалированную под холод. Этери не могла — или не хотела — говорить иначе, но её глаза выдавали больше, чем она готова была признать. Каждый вечер после тренировок Женя возвращалась в пентхаус позже всех. Каждый вечер в гостиной с панорамными окнами, Этери уже ждала — в неизменном синем халате и с бокалом виски в руке. Она сидела в кресле, чуть склоняя голову к огню свечей, смотрела на ночной Капитолий, словно ища в нём что-то знакомое, потерянное. Женя усаживалась рядом. Они не договаривались об этом, но обе знали — они будут вместе. Этери рассказывала о своих Голодных играх, о первой крови, о страхе, о бессонных ночах и о вине, которая не отпускала даже спустя годы. Женя слушала. Впитывала. Словно хотела выучить наизусть каждую рану этой женщины. Узнать, что прячется за колючей бронёй, которую та носила с такой уверенностью. — Я не знаю, зачем ты всё это терпишь, — сказала однажды Этери, глядя в бокал, будто ища там ответы. — А ты? — Женя повернулась к ней. — Ты же могла выгнать меня ещё тогда, в первый вечер. — Не могла. Они сидели у окна, смотря на яркие краски ночного Капитолия, но ни одна из них не наслаждалась видом — каждая была погружена в свои мысли, слишком тяжёлые, чтобы делить их с городом, который ждал шоу.

***

На следующее утро Женя пришла на тренировку дистрикта раньше Коляды. Тревожность жгла изнутри. Она вновь брала лук, как будто хотела научиться у Этери не только стрелять — но и быть сильной. Не показывать слабость. Не отступать. Миша подошёл позже, в руке привычно крутя нож, которым к удивлению успел овладеть за время тренировок. — Ты сегодня как будто сама не своя, — заметил он, встав рядом. — Просто хочу выложиться по максимуму. Осталось совсем немного. Он кивнул. Он всегда чувствовал её состояние. Иногда казалось, что он знал больше, чем говорил. — Ты к ней привязалась, — тихо сказал он. Медведева молча кивнула, даже не удивившись. — Она не такая, как все, — добавила спустя паузу. — Там, внутри, она совсем другая. — Я это понял с первой тренировки. — Он улыбнулся. — Просто будь осторожна. Мы можем не вернуться. В этот день тренировки шли иначе. Этери подошла ближе, наблюдая, как Женя отрабатывает удар за ударом. В её голосе появился оттенок мягкости, почти неуловимый. — Лучше. Становишься резче. — Это ты научила. — Нет. Это ты решила стать другой. Я просто подтолкнула. Эти слова остались с Женей до вечера.

***

В гостиной было тихо. Миша ушёл спать. Женя снова села рядом с Этери, как всегда. Только теперь расстояние между ними будто исчезло. Они сидели ближе, чем раньше. Словно невидимая преграда растворилась. — Ты каждый вечер здесь, — тихо сказала Этери, не глядя на неё. — Потому что только здесь я могу быть собой. Этери отвернулась, не зная, что ответить. В бокале осталось чуть-чуть виски, но она не допила. Женя протянула руку и легко коснулась её пальцев, чуть смело, но мягко. — Я не знаю, что это между нами, — произнесла она почти шёпотом. — Но мне не хочется терять это. Даже если впереди... всё остальное.

***

Этери стояла у окна в гостиной одна, зажав в пальцах почти пустой бокал виски. Медведевой нет, ведь её забрали сразу после тренировки для примерки макета платья предстоящего интервью. Интервью... Слишком быстро идёт время перед играми. Слишком много за сегодняшний вечер было выпито. И причиной была она. Женщина не могла вспомнить, в какой именно вечер всё изменилось. Может, когда Медведева впервые осталась рядом, не задавая лишних вопросов. Или когда коснулась её руки в момент, когда Этери думала, что вот-вот сломается. Или когда сказала: «Но я тоже хочу быть рядом. Не просто как трибут, а как человек». Тутберидзе ненавидела себя за то, что чувствует. Это было неправильно, опасно, нелогично. Но всё равно — с каждым днём девушка проникала под кожу, в разум, в воспоминания, откуда так просто не вытравить. Её голос звучал даже тогда, когда Этери пыталась заснуть. Её глаза были слишком живыми, слишком тёплыми, чтобы просто смотреть мимо. Ты должна быть сильной. Она твой трибут. Это не история про чувства. Это история про выживание. Но с каждым вечером Этери всё труднее было верить в это. Потому что между страхом и злостью появилось что-то третье — тревожная, тихая нежность, которую она не умела отпускать. Она не показывала вида. Она говорила жёстко, держалась холодно, как всегда. Но внутри — внутри начинала рушиться система, в которой не было места для таких девчонок, как Женя, с сердцем, которое светилось даже в Капитолии. Я должна остановить это. До того, как станет поздно. Но разве уже не стало? Этери подошла к столику, плеснула в бокал ещё немного виски — движение было отточенным, как в бою. Она делала это каждый вечер, будто ритуал, будто напоминание себе, что она всё ещё та, кто выжила. Та, кто знает, как прятать чувства. Но теперь в этом ритуале появилась трещина. И имя этой трещине было Женя. Она садилась рядом не навязчиво — будто всегда там и должна быть. Не задавала вопросов, если видела, что Этери не в настроении. Не просила больше, чем та могла дать. И всё это — только сильнее подтачивало защиту. Глупо. Опасно. Не вовремя. Она видела, как Медведева растёт на тренировках. Как быстро учится. Как внимательно слушает. Как иногда бросает взгляд — короткий, но достаточно долгий, чтобы Этери начинала думать о вещах, которые были недопустимы. В какой-то момент ей стало страшно. Не за девушку — за себя. Потому что впервые за много лет ей захотелось, чтобы кто-то остался. Чтобы кто-то прошёл через арену и… вернулся. К ней. Не как победитель, не как трибут, а как что-то большее. Что-то своё. Этери скрипнула зубами, злясь на себя за эту мысль. Это невозможно. Этого не может быть. Любые чувства — это слабость. Это то, что убивает медленно, но точно. На арене она научилась одному: никому нельзя принадлежать. Ни чувствами, ни мыслями, ни сердцем. Но Женя рушила это правило, не зная, что рушит. Этери выпрямилась и провела ладонью по холодному стеклу, будто хотела стереть отражение своих мыслей. Виски больше не грел. Ни тело, ни сердце. Ты же знала, как это всё устроено. Ты знала, что трибуты приходят и уходят, ты готовишь их к смерти. Это всегда было частью правил. Ни один ментор не должен привязываться. Иначе проиграешь дважды — на арене и внутри себя. Но с Женей было иначе. С самого начала — с того момента, как она вошла в поезд и села напротив, — что-то в ней било по нервам. Решимость, глаза, в которых не было страха, только упрямое желание не поддаться. Словно она уже знала, через что придётся пройти. И при этом… Этери впервые с тех самых времён почувствовала: её слушают, слышат. Женя не просто повторяла инструкции — она искала в них её суть, ловила взгляд, задавала вопросы, которые никто не осмеливался задать. Она слишком на тебя похожа. Такая же упрямая, с этим вечным «я справлюсь сама». Только ты знаешь, куда это приводит. Ты знаешь, чем это заканчивается. Тутберидзе закрыла глаза. Перед ней снова возникал тот первый вечер в гостиной. Её голос, когда она просила рассказать о её играх. Прикосновение, тёплое, неуверенное, будто девушка боялась разрушить ту невидимую стену, что наставница возводила годами. Если ты позволишь себе привязаться — ты сломаешься. Если она умрёт… Она не позволяла себе думать дальше. Женщина тяжело выдохнула и поставила бокал на столик. Ты должна быть сильной. Для неё. Несмотря ни на что. Но внутри, глубоко, где-то под панцирем, уже пульсировало что-то другое. Страх. Привязанность. Нежность. И всё это было — к Жене.

***

Сразу после тренировки девушку забрали на примерку макета платья для предстоящего интервью. Даниил, её стилист, был как всегда точен и сосредоточен, его руки ловко поправляли ткани, подгоняли выточки, обсуждали с помощниками цвет, силуэт, детали, которые подчеркнут «естественную утончённость» трибута из Двенадцатого дистрикта. Она молчала. Просто смотрела на себя в зеркало, как на чужую. Девушка с отражения не была ею. Слишком спокойная, слишком выверенная. Она выглядела так, как будто готова улыбаться в лицо камерам и говорить красивые фразы о том, как «гордится представлять свой дистрикт» — когда внутри всё стянуто в тугой узел. Зачем всё это? Это платье, этот фасон, блеск в волосах, тонкая подводка... Для чего? Чтобы кому-то в Капитолии стало интереснее наблюдать, как я умираю? Или чтобы запомнили, какой я была — перед тем, как исчезнуть с экрана? Она повернулась к Глейхенгаузу и вежливо кивнула — всё устраивает. Он улыбнулся и похлопал её по плечу. — Ты будешь самой запоминающейся. Только помни: нужно, чтобы тебя полюбили. Тогда у тебя появятся шансы. Женя не ответила. Лишь кивнула снова, как робот, запрограммированный выполнять команды. Ей не хотелось говорить. Даже думать не хотелось — мысли приходили сами, тяжёлые, вязкие, как будто прилипали к каждой клетке. А если они меня полюбят, но я всё равно не вернусь? Тогда будет только больнее. Им. Мне. Ей. И вот она уже стояла у входа в пентхаус. На этаже было тихо. Дверь бесшумно открылась, и знакомая обстановка вернулась, словно обволакивая. В гостиной горел мягкий свет. И, как всегда — Этери. Сидела в кресле у окна, с бокалом, спиной к ней, будто в этот вечер ничего не изменилось. Женя молча подошла. На секунду остановилась за её спиной, наблюдая за тем, как тусклый свет отражается в стекле, как тонкие пальцы сжимают стакан с янтарной жидкостью, как напряжены плечи женщины, казавшейся всегда несгибаемой. Она села рядом. Близко. Почти касаясь. Ты даже не оборачиваешься. Но я знаю — ты чувствуешь, когда я рядом. Ты ждала. Как и я. Каждую ночь, в этой тишине, мы позволяем себе быть настоящими. Пусть только на мгновение. — Платье красивое, — тихо сказала она, будто продолжая разговор, которого не было. — Значит, Глейхенгауз справился, — отозвалась Этери. Голос спокойный, низкий, всё такой же ровный, но внутри него — оттенки, которые Женя уже научилась различать. — Оно не моё. — Здесь ничего не твоё, Медведева. Ни еда, ни одежда, ни мысли. Женя горько усмехнулась. Как ты умеешь так — врезать в самое сердце простыми словами? — А ты? Ты тоже не своя? Этери посмотрела на неё. Долго. Пронзительно. Женя не отвела взгляда. — Я давно ничья, — прозвучал ответ. — Даже своя себе быть перестала. Но, может, это изменится? Может, хоть на время я стану той, кому ты позволишь быть рядом… Женя сжала пальцы, словно хотела почувствовать эту чужую реальность, которая уже несколько дней не отпускала её. Всё было настолько необычным — и этот город, и эта жизнь, и Этери, которая была одновременно строгой и непостижимо близкой. Медведева пыталась понять, что именно она чувствует. В прошлом такие чувства были всегда краткосрочными, всегда шли на задний план, когда она сосредотачивалась на цели. Но с каждым днём здесь, в Капитолии, всё становилось более сложным, и это было не только из-за предстоящих игр. Тутберидзе наклонила голову, её взгляд вернулся к стеклу окна, но её плечи уже не были такими напряжёнными, как раньше. Она обратила внимание на Женю, как бы скользнув взглядом по её лицу, и на секунду, казалось, что в её глазах мелькнуло что-то, что она пыталась скрыть. — Ты спрашивала меня раньше о моих играх, — тихо сказала женщина, будто решив вернуться к той беседе, которая начиналась накануне, но сейчас она была более тихой, менее строгой. Женя всмотрелась в её лицо, но не успела ничего сказать, как наставница продолжила. — Ты же знаешь, что я выиграла их не просто так. Верь мне, не было ничего красивого в этих играх. Никогда не было. Женя почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Это была не жалость — не что-то, что она привыкла ощущать к тем, кто прошёл через подобное. Это было уважение. И что-то большее. — Но ты справилась, — сказала она, не думая, а просто на автомате. — Ты выжила. Этери отвернулась и выпила ещё один глоток виски, словно пытаясь избавиться от чего-то, что не могла оставить за пределами этой комнаты. Женя поймала себя на том, что наблюдает за ней, не отрывая взгляда. Ты выжила, потому что была сильной. Но в этот момент мне страшно, что ты мне не позволишь быть сильной. Ты хочешь меня спасать, не понимая, что я могу постоять за себя. Не позволишь мне стать такой же сильной, как ты. — Я выжила, потому что научилась не чувствовать, — ответила Этери, не глядя в её сторону. — И когда ты научишься этому, твои шансы на победу вырастут в разы. Женя почувствовала, как ей становится тяжело дышать. Она ждала, что Этери скажет что-то другое — что-то успокаивающее, что даст ей хотя бы маленькую искру уверенности. Но вместо этого она слышала слова, которые вырывали землю из-под ног. Не чувствовать. То, чего она боялась больше всего. Этери говорила о чувстве, которое так естественно было для неё, а Женя не могла понять, как можно вообще не чувствовать. Она сама не могла подавить эмоции, если они уже выплескивались наружу. А если я буду чувствовать? Если я буду чувствовать тебя? Эти мысли пришли неожиданно, как удар по голове. Она не понимала, как это произошло, но в тот момент, когда она сидела рядом с Этери, её взгляд наполнился таким напряжением, что ей казалось, будто все чувства, которые она пыталась скрыть, вырываются наружу. Это был не просто страх перед играми. Это было что-то другое, что не поддавалось логике. Сильное и опасное. — Ты думаешь, что я просто слабая? — спросила она, чувствуя, как в её голосе проскальзывает что-то обиженное. Этери замолчала, её взгляд скользнул по её лицу, словно оценивая. — Я думаю, что если ты не научишься быть хладнокровной, ты проиграешь. И я не могу позволить, чтобы ты проиграла, Жень, — ответила она спокойно, её голос был всё таким же ровным, но в нём всё больше слышалось что-то личное. Что-то, чего она сама не могла контролировать. Женя почувствовала, как внутри что-то замерло. Она снова встретилась с взглядом Этери, и в нём теперь было что-то другое, что Женя не могла понять. Возможно, это было признание её силы. А может быть, это было что-то большее. Я боюсь. Боюсь не из-за игр, боюсь, что я слишком много чувствую. Боюсь, что стану слишком привязана к тебе, и это не поможет мне выжить. Этери вновь поднесла бокал ко рту, и Женя заметила, как её рука слегка дрогнула. Это было всё. Она была такая же, как и остальные. Просто ещё не готова признать свою уязвимость. Но что-то внутри Жени шептало ей, что, возможно, именно это и было для неё важным — быть рядом с Этери, несмотря на всё. И это было не про игры, не про выживание, а про что-то более личное, не поддающееся никакому контролю. — Ты же понимаешь, что я не могу позволить себе быть слабой, — тихо сказала Тутберидзе, кладя бокал на стол. Девушка не ответила, но её взгляд оставался на ней, пытаясь понять, что скрывает эта женщина. И почему она не может оставить её в покое. Этери почувствовала, как напряжение между ними нарастает, но не сделала попытки сбавить обороты. Что-то в её глазах вдруг заставило Медведеву понять, что она была готова впустить её в этот мир, мир, где не было места слабости. Женя снова увидела ту же стену, которую Этери возводила между собой и всеми остальными. Но теперь она понимала, что эта стена не из камня. Это была стена, построенная из тех самых чувств, которые она пытается скрыть. Она не хочет меня отпускать. И боится потерять меня, как когда-то потеряла себя. Но если я не почувствую тебя, если я не буду рядом с тобой, то я тоже не выживу. Я буду как все остальные. Просто ещё одна, кто пытался, но не смог. Женя молчала, но её сердце билось быстрее.