Удача никогда не бывает на нашей стороне.

До индивидуальных показов оставалось два дня. С каждым часом Женя чувствовала, как в груди нарастает тугая петля тревоги. Тренировочная площадка, где каждый дистрикт отрабатывал свои навыки, теперь казалась ареной самой Игры. Все чаще трибуты косились друг на друга, примеряясь, кто из них сможет убить, а кто станет мишенью. Последняя индивидуальная тренировка была напряжённой. Этери ходила среди тренажёров, наблюдая за каждым движением своих трибутов. Она больше не кричала, не делала резких замечаний. Только сухо и чётко указывала на ошибки. Её голос был как лезвие — хлёсткий, точный, режущий по неуверенности. — Женя, выше локоть. Ещё раз. — Миша, встань ровнее, ты открыт. Ты не должен быть открыт. Никогда. Ни перед кем. Женя была взвинчена. Её движения стали резкими, отрывистыми. В глазах мелькали образы индивидуального показа: она входит, на неё все смотрят, судят, оценивают. Одно неловкое движение минус балл, оценка ниже, одобрение Капитолия потеряно. И вдруг — пустота. Руки дрожат. Дыхание сбивается. Что если не справится? А если я не справлюсь… она будет разочарована. Этот страх сковывал сильнее любого оружия. И только Этери. Только она умела одним взглядом вернуть Медведеву в реальность. Женя цеплялась за её голос, за каждое замечание, как за якорь, не позволяющий утонуть.

***

Вечером в пентхаусе стояла странная тишина — не расслабляющая, как после удачного дня, а плотная, тревожная, как перед грозой. Миша давно ушёл в свою комнату, сославшись на необходимость отдохнуть. Женя бродила по коридору, не находя себе места, пока, наконец, не подошла к гостиной. Там, как и всегда, у панорамного окна, сидела Этери. Только сегодня что-то было иначе. Женя замерла у дверного проёма, вглядываясь в её силуэт на фоне огней ночного Капитолия. Прямая спина, застывшее лицо, руки на подлокотниках. Но — ни бокала, ни бутылки. Ни янтарной жидкости в хрустале, ни характерного запаха. Только она. В тишине. Сосредоточенная. Трезвая. Женя шагнула ближе, с неуверенной улыбкой: — Ты не пьёшь? Этери повернулась. В её взгляде было что-то мягкое, неуловимое. Как будто она смотрела не просто на своего трибута, а на что-то хрупкое, важное. На что-то, что боялась потерять. — Сегодня не хочу, — просто ответила она. — Мне нужно быть трезвой. — Из-за меня? Снова пауза. Только глаза, чуть задержавшиеся на её лице. И Женя поняла — да. Из-за неё. Потому что сейчас она была важнее, чем все ритуалы и попытки заглушить страхи. Женя молча подошла и села рядом. Подтянула колени, спрятала в них подбородок. Почувствовала, как рядом с Этери всё внутри постепенно отпускает. Напряжение в плечах исчезает, мысли замедляются. Минуты текли. Этери не говорила. Но именно это молчание стало самым надёжным укрытием, каким-то странным, недоступным другим покоем. Без слов, без обязательств, без обещаний. Просто она — рядом. Женя чувствовала, как глаза начинают слипаться. Усталость за эти дни накопилась до предела. Последнее, что она ощутила — это как её голова медленно опустилась на колени Этери. А потом — тепло руки в волосах. Осторожные, почти несмелые прикосновения. Как будто Этери боялась её разбудить… или боялась позволить себе прикоснуться сильнее. Женя спала. Тихо, спокойно. А Этери сидела, словно зачарованная. Смотрела на её лицо, будто изучала каждый изгиб — линию бровей, мягкий изгиб губ, дрожание ресниц во сне. Какая же ты маленькая... И ты здесь. Среди всего этого ужаса. Ты не заслужила этого. Пальцы снова коснулись её волос, мягко сдвинули прядь со лба. Ты не должна была стать мне важной. Но стала. Этери вздохнула. Осторожно, бережно, как будто прикасалась к стеклу, за которым — что-то живое. Она медленно подхватила девушку на руки. Тепло её тела обжигало. Как будто это был не человек, а раскалённая до бела память о чём-то, что Этери не должна была чувствовать. Медведева оказалась легче, чем казалась. Слишком хрупкой. Как птица, которая ещё не знает, как летать. Тутберидзе прошла по коридору до её номера, на каждом шагу чувствуя, как сжимается горло. Она укладывала её в кровать с той же бережностью, с какой мать укрывает ребёнка в первую бессонную ночь после кошмара. Поправила одеяло, наклонилась, вдохнула аромат её волос — запах мыла, сухой кожи, чего-то чуть терпкого и очень родного. И не ушла. Села рядом. Осталась. Потому что не могла иначе. Потому что Женя — единственное настоящее, что осталось у неё в этом искусственном, безжалостном мире. Я хотела защитить тебя. Не привязаться. Не раствориться. Но ты стала той, за кого я боюсь больше, чем за себя. В груди было глухо, тревожно. Словно сердце давно стучало не по ритму. Этери сидела, не отводя взгляда от спящего лица. Она боялась шевельнуться, боялась разбудить. Девушка спала неспокойно. Лицо, ещё несколько минут назад умиротворённое, теперь подёрнулось тенью тревоги. Брови дрогнули, губы слегка приоткрылись, дыхание стало судорожным. Пальцы сжались в одеяле. И Этери сразу заметила это — напряжение, прокатившееся по её телу, как волна. Ещё секунда — и Женя резко дёрнулась, словно от удара. Она была внутри арены. Но арена была не такой, как в тренировках — не симулированной, не обучающей. Настоящая. Холодная, серо-зелёная, вся покрытая чёрной гарью. Воздух был пропитан запахом крови и гари. Она стояла босая на пепле, вокруг — руины зданий, обломки и тела. Голоса судей из Капитолия эхом раздавались отовсюду, но слов не было — только насмешка. И она знала: сейчас смотрят. Миша лежал у её ног, не двигаясь. Глаза открыты. Рядом — чья-то тень с луком. Медведева хотела закричать, но не могла. Горло будто стянула петля. Сколько бы она ни пыталась вдохнуть — воздуха не было. Потом появился голос. Тот, который она знала наизусть. Холодный, спокойный. Голос Этери. — Ты подвела. Я тебе верила. Девушка обернулась. Ментор стояла в пламени, и в глазах её — не было ни боли, ни гнева. Только пустота. Медведева потянулась к ней, но огонь обжёг кожу. Её руки полыхали, как бумага, и всё вокруг рушилось, осыпаясь в бездну, унося её с собой. Она падала. Быстро, тяжело, в пустоту, где не было ни света, ни спасения. — Нет, не оставляй меня! Она вскрикнула вслух и проснулась. Женя резко села на кровати, с трудом вдохнув. Грудь сжала паника. Сердце стучало, будто вырываясь. Руки дрожали, всё тело било мелкой дрожью. В горле было сухо, будто она действительно горела. — Этери… — выдохнула она, почти захлебнувшись в собственном страхе. — Я здесь. — Голос был рядом. Нежный. Настоящий. Этери уже держала её за плечи. Твёрдо, но осторожно. Рядом. Живая. Тёплая. Не уходила. Женя вжалась в неё всем телом, судорожно вдохнула её запах, как единственный воздух, который мог вернуть её обратно. — Я видела… — задыхаясь, девушка уткнулась в её плечо. — Мишу… ты… ты была там, и ты смотрела на меня так, будто я… Тутберидзе прижала ладонь к затылку Жени, крепко прижала к себе. Всё внутри у неё кричало, разрывалось от того, как беспомощно сейчас выглядела эта девочка. — Это был сон. Всё хорошо. Я здесь. Всё хорошо. Но Женя не могла остановиться. Паника охватывала её, не отпуская. Глаза были влажными, и всё внутри болело. Болело так, будто ей вырвали кусок сердца. — Мне было так страшно… — прошептала она. — Ты там была. Но ты не была со мной, ты была не на моей стороне… Она вскинула глаза — полные слёз, ужаса и чего-то ещё. Глубже. Пронзительнее. И прежде чем сама себя осудила, прежде чем страх снова сковал её — не осознавая до конца, что делает, она потянулась вперёд, схватила Этери за ворот халата — резким движением, как будто тонула — и поцеловала её. Она не думала — тело само решило за неё. Этери замерла. Мгновение длилось, как вечность. В теле словно что-то оборвалось — ни одна мышца не двигалась, будто по нервам прошёл разряд тока, парализуя всё. Губы Жени были горячими, дрожащими. И слишком близкие. Этери чувствовала, как учащённо дышит Медведева, как та судорожно вцепилась в её халат, как всё это — до последней секунды — не было игрой, не было слабостью. Это был крик. Девушка поцеловала её, будто задыхалась. Как будто это был единственный способ сделать вдох, вернуться в реальность, удержаться на грани между паникой и жизнью. И Этери, хоть и знала, что надо отстраниться, не сделала этого. Тело подчинилось не разуму, а тому чувству, которое она так долго душила в себе. Она ответила. Неосознанно. Лёгким нажимом. Её губы слегка дрогнули в ответ, мягко, еле заметно, как будто сердце сдалось раньше воли. В груди что-то сдавило. Это не должно было произойти. Не между ними. Не здесь. Но ощущение близости — живое, физическое, — пронизывало до костей. Этери закрыла глаза — на секунду. Словно позволила себе провалиться в этот контакт — туда, где не было логики, только тепло и биение чужого сердца, слишком близкое к её собственному. А потом — она отпрянула. Осторожно, но резко. Прерывистый вдох. Она смотрела на Женю широко раскрытыми глазами. Внутри бушевал хаос — шок, вина, вина за то, что на миг позволила себе сдаться, за то, что дрогнула. — Жень… — голос был хриплым, почти неслышимым, — ты не понимаешь, что делаешь... Но Женя всё прекрасно понимала. И в её глазах отражался страх. Не от страсти — от близости. От того, что она коснулась чего-то, что изменить уже нельзя. Женщина отвела взгляд, её сердце стучало слишком громко. Она почувствовала дрожь в пальцах, в себе — то, что пыталась не допустить. То, что казалось невозможным. — Чёрт побери, — подумала она, — если я позволю этому случиться, она сломается. А после неё и я. Медведева сидела на кровати перед Этери, её тело дрожало от напряжения, в груди было какое-то болезненное ощущение, будто её душу выжимали, заставляя её быть честной перед собой и перед женщиной, которая могла разрушить всё, о чём она мечтала. В воздухе между ними витала тишина, тяжелая и мрачная, словно момент, когда всё может сорваться, а всё, что ты скрывал, вдруг выходит наружу. Она пыталась дышать, но воздух словно застревал в горле. Слова вырывались из неё с трудом, как нечто запретное, что она не хотела бы говорить, но не могла больше держать внутри. — Ты не понимаешь, Этери... — голос Жени дрожал. — Это ты не понимаешь, что я чувствую! Я не могу быть просто твоим трибутом. Я не могу каждый день смотреть на тебя и ничего не чувствовать. Сначала ты сама подпускаешь меня всё ближе, а потом отталкиваешь меня! Каждое слово было выплеском эмоций, словом, которое Женя наконец решилась произнести, но которое теперь отозвалось громом в её собственной груди. Она чувствовала, как её тело накрывает волна боли от того, что она так долго скрывала эти чувства. Они накапливались в ней, и вот они вырвались, обрушив всю тяжесть на её саму. Твоё тело должно быть твоим оружием, Женя. Ты не можешь позволить себе слабость. Не можешь позволить себе нуждаться в другом. Не можешь. Женщина слышала её слова, но они словно не могли проникнуть в её сознание. Признания, они звенели в её голове как холодный и режущий ветер. Почему ей было так больно? Почему ей было так трудно, когда она лишь слушала? — Ты не можешь себе этого позволить. Она будет твоим падением. Она будет твоей слабостью. Ты не можешь… — мысли метались в голове, но не могли дать ответа. Она не могла дать себе право на это. — Жень... — её голос стал напряжённым, почти металлическим. — Я не могу... Вновь тишина, тяжелая и мрачная. — Ты — мой трибут. Ты — моя ответственность. И я не могу быть для тебя чем-то больше. Она опоздала, ведь Женя уже не просто трибут. С первого дня. С первого взгляда, она что-то своё. Этери чувствовала, как её сердце начинает сжиматься, но эта боль была неотделима от её разума. Она всегда ставила себя в угол, она всегда сдерживала свои чувства, свои эмоции, потому что только так могла быть сильной. Только так она могла быть Этери Тутберидзе, победителем Голодных Игр. Но Медведева не отступала. Она была так близка, что её дыхание становилось частью её собственных мыслей. Всё происходящее было для неё, как последний шанс, как последний момент, когда она могла быть честной и открытой. Не отпускай её. Не отпускай её, пока не поздно. — Я люблю тебя! — произнесла Медведева, и слова вырвались из неё так резко, что, казалось, они врезались в воздух. Глаза её были полны отчаянной боли и желания, но их сияние было туманным в тусклом свете комнаты. Везде витала тишина, лишь огни Капитолия пробивались через окно, отражая на их лицах свои холодные вспышки. Этери почувствовала, как эти слова проникают в неё, как они поглощают её, вытягивают изнутри все её укрытые страхи и сомнения. Это был момент, когда вся её уверенность исчезла, и не было куда бежать, куда спрятаться. Женя произнесла то, что не должно было быть сказано, но что, в конце концов, вырвалось наружу, как нестерпимая боль. В глазах женщины мелькнула паника, но тут же она сжала кулаки, пытаясь скрыть её. Тот момент, когда вся жизнь сводится к одному мгновению, где ты не можешь уже сделать шаг назад. Она смотрела на девушку, пытаясь собрать себя, но её сердце билось так сильно, что она почти не слышала себя. Она была не готова к этому. Но Женя... Женя заставила её поверить, что нет никакого выхода. Ты не можешь этого хотеть. Ты не можешь позволить себе это... — Ты дура, Жень... — прошептала Этери, не в силах скрыть свою уязвимость. Её голос дрожал, а страх, который она пыталась так долго держать в себе, наконец, был распознан. Он эхом отозвался в её груди, сжигая её изнутри. Она не могла позволить себе этого, но она не могла также убежать. Не от неё, не от себя. Этери, не думая больше ни о чём, наконец, протянула руку, прикасаясь к мягкой щеке. С её пальцев стекала холодная боль, и она не могла оторваться. В этот момент между ними был тот редкий момент, когда пространство, казалось, становилось слишком тесным. Этери понимала, что она не может и не хочет отступать, но она не знала, что это было — замешательство, страх, желание или отчаяние. Она была уверена лишь в одном: её будущее — оно теперь перед ней. Оно было в этих глазах. — И я люблю... — медленно продолжила она, её голос невыносимо тихий, как будто она признавалась в чём-то, что было слишком тяжёлым, чтобы держать в себе. Эти слова, наконец, сорвались с её губ, и она почувствовала, как её грудь сжалась ещё больше. Медведева смотрела на неё, её глаза полны не только боли, но и решимости. Она не могла скрывать своего желания и страха, этот момент был для неё одновременно спасением и проклятием. Этери почувствовала, как её сердце дрогнуло, когда Женя наклонилась вперёд. В её движении не было торопливости, только лёгкость, как если бы она ожидала этого больше, чем всего на свете. Она смотрела в глаза женщины, и в этом взгляде было нечто невероятно уязвимое. Тогда, словно в замедленной съемке, Женя закрыла глаза и едва коснулась её губ — это было не резкое, не бурное прикосновение, а что-то такое, что казалось самой сутью того, что они не могли себе признаться. Это был второй поцелуй, и он был не похож на первый. Он был мягким, уверенным, но в то же время таким тихим, как утренний ветер, что касается кожи. Нежность её губ, едва касающихся губ Этери, заставила её сердце учащённо биться, но не от страха или паники, а от понимания, что это был тот момент, когда все обороты замедляются. Эти губы, столь привычные и в то же время новые, стали словно ключом, открывающим нечто глубже, чем просто страсть. Они не боролись, они были единой частью этого мгновения, где не было места для сомнений, для мыслей о последствиях. Это было как тихое признание в том, что они обе были здесь и сейчас, несмотря на всё, что ждёт их завтра. Поцелуй был нежным, он не требовал немедленного ответа, он был вкрадчивым, почти болезненно чувственным, как обещание чего-то большего, чего-то, что они обе не могли или не хотели понять до конца. Этери не пыталась отстраниться. Её тело приняло этот поцелуй, и в его мягкости она нашла не только утешение, но и признание того, что её стены рухнули перед ней. Это был момент, когда всё было спокойно и в то же время наполнено невидимой угрозой. Женя, с закрытыми глазами, продолжала прикасаться, не спеша отступать, как будто искала что-то в этом поцелуе — не ответы, а то люблю. Этери позволила себе быть здесь, с ней, в этом поцелуе, и её мир, казавшийся таким твердым и непоколебимым, вдруг перевернулся с ног на голову. Девушка отстранилась, её дыхание было прерывистым, но взгляд не ослабел. Этери хотела что-то сказать, но слова не шли. Женя не отводила глаз. Я не могу остановиться. Мысли кружились в её голове, но она не могла отпустить её. Не могла. — Ты должна понимать, что ты — всё, что у меня есть. И я не могу потерять тебя. Ни на арене, ни в этой жизни.