Удача никогда не бывает на нашей стороне.

Утро пришло медленно, осторожно. Оно словно боялось потревожить хрупкую ткань реальности, сотканную из сбивчивого дыхания, тихих снов и чужого тепла под одним одеялом. Лишь тонкая полоска света на стене медленно ползла вверх, скользя по постельному белью, по полу, по её лицу. Женя медленно открыла глаза. Первое, что она почувствовала — это тяжесть. Нет, не тревожную, не пугающую. А уютную, надёжную тяжесть чьей-то руки у себя на талии. Её пальцы. Такие знакомые. Такие правильные. Тёплые. Это была Этери. Она лежала рядом. Спокойно, на спине, с чуть нахмуренными бровями и тихим, едва слышным дыханием. Грудная клетка мягко поднималась и опускалась. Женя не смела двигаться. Потому что, если она пошевелится — всё это может исчезнуть. Всё, что было ночью, всё, что она успела почувствовать, сказать, поцеловать. Она боялась, что если шевельнётся — вернётся только одиночество и тишина. Это сон? Если да, я не хочу просыпаться. Но Этери была настоящей. Настолько настоящей, что Женя чувствовала каждый миллиметр её тела, каждую точку соприкосновения, каждую неровность её дыхания рядом. Её пальцы, с чуть заметными мозолями от стрел, всё ещё лежали на её талии. Женя перевела взгляд на потолок. Я поцеловала её. Я. Сама. Поцеловала. И сказала, что люблю. Внутри всё смешалось — страх, облегчение, тепло, неловкость, и... счастье? Она хотела рассмеяться. Или заплакать. Или убежать. Или остаться тут навсегда. — Ты думаешь слишком громко, — раздался вдруг хрипловатый голос рядом. Женя вздрогнула и резко повернулась — Этери уже открыла глаза и смотрела на неё. Прямо, без улыбки, но в её взгляде не было холода. — Прости, — прошептала Женя, и её голос звучал почти комично на фоне всей драмы, которую она переживала у себя в голове. — Я… э-э, не хотела будить. — Ты не будила. — Этери сделала вдох, медленно, с паузой. — Просто… ты тишину разгоняешь, когда думаешь. Особенно после таких ночных поцелуев. Женя замерла. Потом спрятала лицо в подушку и простонала: — Боже, ты это правда сказала? — Угу. И ты правда поцеловала меня. Прямо вот так, без предупреждения. — Это был импульс. Паника. Я думала, что умираю. — Голос её был глухим из-под подушки. — Хочешь сказать, ты накинулась на меня, думая, что я тебе искусственное дыхание сделаю? — голос Этери был ленивым, слегка насмешливым, будто она задалась этим вопросом просто ради удовольствия посмотреть, как покраснеет Женя. — Не смеши меня, — пробурчала Медведева в подушку. — Мне вообще-то стыдно! Очень! Она звучала не столько сердито, сколько беспомощно, как человек, которого застали в каком-то совершенно нелепом, но очаровательно человеческом моменте. Щёки горели, уши тоже — ну, конечно, она знала, что это будет вспоминаться до конца жизни. — Ну и что ты улыбаешься? — не выдержала Женя и приподняла голову, чтобы взглянуть на ту, что лежала рядом. — Весело тебе, да? — Вполне, — спокойно отозвалась Этери, и уголки её губ поползли вверх в такой хитрой, кошачьей ухмылке, что Медведева почувствовала, как вспыхивает ещё сильнее. — А ты вообще похожа на чеширского кота, — буркнула она. — С такой же улыбкой до ушей. Только без полосок. — И с меньшим желанием убивать, — невозмутимо добавила Этери. Пауза. Женя думала, что на этом всё, что Этери отпустит её, даст немного остыть… но нет. Та вдруг сказала почти невинно: — Хотя… — она прищурилась. — Похоже, кто-то целоваться не умеет. Медведева застыла. На секунду — полная тишина. В голове щёлкнул предохранитель. — Что ты сейчас сказала?! — Голос Жени поднялся на пол-октавы. — Я не умею?! Этери притворно приподняла бровь, глядя на неё с совершенно невозмутимым видом. Будто обсуждала погоду. Или выбор оружия для индивидуального показа. Женя не раздумывала. В порыве возмущения, не до конца ещё проснувшаяся, но очень решительно, она села на кровати, а потом, в одном движении, оказалась сверху. Ловко — на бёдрах Этери. Обе руки положила по бокам от её головы, опираясь на кровать. Дыхание сбилось, щёки всё ещё пылали, но глаза уже горели вызовом. Этери откровенно развлекалась. Она лежала под ней, глядя снизу вверх, и в её взгляде читалась нескрываемая насмешка и… ожидание. Что-то между игрой и настоящим интересом. Женя наклонилась и почти с вызовом поцеловала её. Но вместо поспешности или напора — поцелуй оказался медленным. Тёплым. Тщательно продуманным. В нём не было гнева. Только упрямство. Чувственность. Желание доказать — и вместе с тем нежность, за которой пряталась вся внутренняя буря этих последних дней. Этери чуть приподнялась, отвечая охотно, без всякой защиты. Она улыбалась сквозь поцелуй, легко касаясь ладонью спины Жени — не притягивая, не контролируя, просто ощущая. Господи, что ты со мной делаешь, Медведева. Когда Женя наконец отстранилась, обе немного тяжело дышали. И на лице Этери блуждала полуулыбка, лукавая, но и… мягкая. — Ну? — спросила Женя. — Говори, что была не права! Этери на секунду прикусила губу, будто действительно раздумывая. Потом кивнула: — Умеешь. На троечку с плюсом. — Ах ты… Но Женя не закончила фразу — она снова прижалась к ней, на этот раз уже не для доказательства, а потому что… так хотелось. Потому что между страхом и смехом, между будущим и настоящим, это было единственным, что по-настоящему имело значение. В этот момент за дверью раздались торопливые шаги и хлопанье дверей. Кто-то в панике метался по коридору, что-то ронял, громко шептал ругательства себе под нос, будто боялся разбудить кого-то — и при этом уже разбудил весь этаж. — Этери! — раздался голос Туктамышевой, полный раздражения и тревоги. — Где тебя носит?! Нам скоро выходить! Я уже думала, что тебя Капитолий забрал за несоблюдение дресс-кода! Женя в кровати распахнула глаза. Резко подскочила на локтях и с ужасом прошептала: — Блин! — Тише, — шепнула Этери. — Ляг обратно. — Что? — Лежи. Дыши. У тебя ещё есть утро, — коротко бросила она и, уже на ходу поправляя рубашку, направилась к двери. Обернулась. — И никакой паники, Медведева. Это всего лишь Туктамышева. Она не опаснее, чем чайная ложка. Открыв дверь, Этери буквально влетела в ураган по имени Елизавета. В холле царил хаос. Лиза действительно была в длинном махровом халате, один носок болтался на щиколотке, волосы растрёпаны так, словно её облучили статикой. В одной руке она держала планшет, в другой — чашку кофе, который, судя по выражению лица, она уже выпила и который ей категорически противопоказан был до восьми утра. — Наконец-то! — с жаром воскликнула она, размахивая руками. — Ты где была?! Я обошла все номера! Проверила кухню! Заглянула даже в подсобку, хотя боюсь туда смотреть с тех пор, как нашла там Колядy, спящего в обнимку с тренажёром! А тебя нигде нет! — Я... — Этери подняла руку, прося тишины. — Просто вышла подышать. — Подышать?! — Лиза округлила глаза. — Ты вышла подышать на шесть часов?! У нас показы завтра, спонсоры ждут! А ты — вышла подышать! — Не кричи, пожалуйста, — устало попросила Тутберидзе. — Я не исчезла, я рядом. Всё под контролем. — Под контролем?! — Лиза покрутила пальцем у виска. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты невозможный человек? — Кажется, ты мне это говоришь через день, когда мы видимся. — Ну, сегодня — с особенным чувством! Она вдруг наклонилась вперёд, сузив глаза. — А ты почему из номера Жени выходишь? Этери напряглась на долю секунды, но быстро собралась. — Потому что… я хотела проверить, как она. У неё были кошмары. — Ага. И ты осталась с ней до рассвета. Какая заботливая. — Лиза. — Ладно, ладно, — Туктамышева резко отступила, подняв руки в жесте капитуляции. — Не моё дело. Главное — ты жива. Я уж думала, если тебя кто и прикончит, то не арена, а собственные трибуты. Или я. — Не исключено, — пробормотала Этери, уже проходя мимо. — И вообще! — Лиза снова крикнула ей в спину. — Когда вернёшься, приготовься к худшему кофе в Капитолии. Я налила всем! И даже с утра встретила того ненормального парня из второго на первом этаже! Он теперь точно влюблён в меня! — Тебе бы на арену, Лиза. У тебя дар устрашения на уровне природной катастрофы. — Спасибо! — крикнула Туктамышева, хлопнув в ладоши. — Пойду поищу кого-нибудь ещё для утренней паники! Этери лишь покачала головой и тихо, без звука вернулась к двери номера Жени. Её губы дрогнули в улыбке. Как вообще мы выживаем среди всего этого цирка? Она на цыпочках приоткрыла дверь — Женя лежала на кровати, прижав к себе подушку, выглядывая исподлобья. — Ну? — спросила она с надеждой и опаской. — Всё хорошо, — кивнула Этери. — Туктамышева теперь влюблена в кого-то из второго дистрикта. Думаю, мы спасены до полудня. Женя засмеялась и потянулась к ней, сбросив одеяло. — Тогда у нас ещё есть время. Вернись ко мне? — На минутку. — Этери закрыла за собой дверь и вернулась туда, где было спокойно. Где была Женя. Где, несмотря на всё, сердце билось чуть медленнее.

***

Солнечный свет ещё только начинал пробиваться сквозь плотные занавески, но в номере Тутберидзе уже царила тревожная суета. Этери застёгивала пиджак, бросая быстрые взгляды на часы. Женя стояла рядом, закутавшись в плед поверх пижамы, с чашкой горячего чая в руках. Она молчала, но в её глазах читалось беспокойство. — Ты надолго? — спросила она наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Не получилось. Этери на секунду остановилась, посмотрела на неё. Взгляд мягкий, но уставший. — Почти на весь день. Мы с Лизой будем обходить спонсоров, у нас несколько приёмов, презентации и — вишенка на торте — ужин с одним из жирных спонсоров, который готов финансировать три дистрикта сразу. Если мы его заинтересуем, это будет очень хорошо. Женя кивнула, но взгляд опустила. — И ради чего это всё? — Всё ради твоей жизни, Женя, — жёстко, но без злости сказала Этери. — Чем выше твоя оценка завтра, тем больше шансов, что на арене ты не останешься без воды, еды, оружия. Или… лекарства. — Я понимаю. Просто... — Женя замолчала, прикусив губу. — Не хочу, чтобы ты уходила. Этери мягко коснулась её щеки. — Я тоже. Но сейчас я нужна тебе именно там. И я сделаю всё, чтобы каждый, кто сегодня будет пить шампанское, завтра знал: трибуты из дистрикта двенадцать — это сила, это достоинство, это то, во что стоит вкладываться. — А ты умеешь говорить пафосно, — попыталась улыбнуться Женя, но взгляд оставался грустным. — Это не пафос. Это правда, — сдержанно ответила Этери. — Только ты ещё не до конца в неё поверила. Она наклонилась и на мгновение прижалась лбом к лбу Жени. — Я вернусь до ужина. Обещаю. В этот момент за дверью раздался голос Лизы: — Три минуты! Если ты не выйдешь, я начну презентацию в халате! — Господи… — выдохнула Этери, закатив глаза. — Если увидишь Лизу в золотом, беги. Это значит, что она кого-то соблазняет ради спонсорства. — Или кого-то уже соблазнила, — хмыкнула Женя. — Иди. А я... я схожу в тренажерный зал. — Умница. Только не ломай ничего и никого до показа. — Постараюсь, — улыбнулась Женя. — Но если Коляда опять начнёт притворяться дурачком, боюсь, сдержаться не получится.

***

— Ну наконец-то! — Лиза появилась, одетая в блестящий комбинезон цвета бронзы и туфли на каблуке, которые были скорее оружием, чем обувью. — Я уже придумала, как представить наших трибутов: "Это Двенадцатый дистрикт. Если они на тебя смотрят — ты уже проиграл." — Великолепно. Только давай без смертельных пауз, — бросила Этери, проверяя, всё ли в портфеле. — У нас шесть встреч. Шесть. Сначала куратор фонда из пятого сектора, потом министр развлечений, потом — ох, ты будешь блистать, когда начнётся часть с коктейлями. — Этери, я блистаю всегда, — сказала Лиза с совершенно серьёзным видом.

***

Мраморные стены, мягкий золотистый свет, бокалы с дымящимися напитками и мужчины и женщины в дорогих костюмах, выглядящие так, будто ставят не на жизнь, а на скачки. Этери стояла с прямой спиной, Лиза чуть позади, с коктейлем в руке. К ним подошёл мужчина средних лет с острым профилем и безупречным галстуком. — Госпожа Тутберидзе, мисс Туктамышева, — сказал он вежливо. — Уверен, ваши трибуты произведут впечатление. Но… вы же понимаете, сейчас важно, кто выживет, а не кто красиво падает. — Мои трибуты — это не падение, — холодно сказала Этери. — Это молния. Её просто нужно увидеть в действии. — Красиво, — кивнул он. — Убедите меня. Убедите, что я не должен вложиться в ту девочку из первого дистрикта. Она… эффектная. — У вас есть вкус к эффектности, а у нас — к победе, — парировала Лиза, отпивая коктейль. — Мы вам подойдём. — У вас два часа, — усмехнулся он и ушёл. Этери и Лиза переглянулись. — Ближе к полуночи он будет наш, — уверенно сказала Этери. — Надеюсь, ты про спонсора, а не метафору, — прошептала Лиза. — Лиза… — Шучу! Или нет.

***

Тишина в пентхаусе ощущалась почти физически, как шелест пустоты в ушах после громкой музыки. Женя стояла у окна, глядя, как Капитолий медленно пробуждается: над крышами домов поднимался дым, утренний свет окрашивал башни в жемчужный розовый, а на улицах уже сновали служащие в строгих формах. Но внутри неё было всё наоборот — не рассвет, а тревожный закат. Она провела ладонью по шее, затем машинально сжала пальцами плечо. Кожа ещё помнила тепло рук Этери. Мысль об этом тёплом прикосновении пронзила её, будто током, и одновременно с этим пришло острое чувство одиночества. Как быстро всё может измениться. Только что она была рядом… а теперь день без неё кажется вечностью. Осторожно Женя прошла по коридору, словно боялась потревожить невидимую тишину. Ту, в которой ещё витало ощущение их утреннего разговора. Её шаги эхом отзывались в груди — тяжело, гулко. Когда она дошла до зала, тренажёры уже казались ей чужими. Холодный металл, зеркальные стены, искусственный свет — всё это резко контрастировало с теплом, которое совсем недавно обволакивало её. Она остановилась у гантелей, взглянула на них и, не дождавшись никакого внутреннего приказа, взяла вес чуть тяжелее привычного. Хотелось устать. Хотелось заглушить мысли. Они будут смотреть. Они будут судить. Всё, что я скажу, сделаю, покажу — станет частью их представления. Я — не человек. Я — зрелище. Номер. Арена ещё не началась, а я уже чувствую, как по венам течёт страх. Она резко подняла руки, вытолкнула вес вверх и затаила дыхание. Руки дрожали, но не от физического напряжения. Ты не имеешь права ошибиться. У тебя есть только один шанс показать им, кто ты. Только один шанс заслужить... нет, не выживание — поддержку. Подарки. Шанс на то, что на арене кто-то пошлёт тебе глоток воды, нож, бинт. Всё решится завтра. Гантели грохнули о коврик. Женя вытерла лоб. Пот смешался со слезами, но она не дала себе упасть в эту слабость. Она села на скамью, наклонилась вперёд, сложила руки замком, уткнулась в них лбом. Её дыхание стало сбивчивым. И что если всё это зря? Что если я не смогу показать им, на что способна? Что если… она зря в меня поверила? Она вспомнила лицо Этери этим утром — сдержанное, но такое тёплое, с тем самым еле заметным, упрямым светом в глазах. Словно она верит. Верит настолько сильно, что эта вера может держать Женю на плаву даже тогда, когда кажется, что силы кончились. Ты не имеешь права подвести её. Женя резко поднялась и подошла к перекладине. Руки снова затряслись, но она упрямо начала подтягиваться. Каждое движение будто кричало: «Живи. Борись. Дыши.» Прошёл час. Потом ещё. Женя работала, пока тело не стало ватным, пока дыхание не превратилось в глухое хрипение. Она сбросила майку, осталась в топе и спортивных шортах. Пот струился по спине, капал на пол, лип к коже. Но в этой усталости было облегчение. Я не могу контролировать то, что будет на арене. Но я могу контролировать себя. Она остановилась у боксерской груши. Удар. Ещё один. Ещё. Ты выживешь. Ты будешь сильной. Не только ради себя. Ради неё. Ради Миши. Ради того, чтобы не быть просто очередным лицом в списке мёртвых. Её руки дрожали. Кулаки горели. Но внутри... внутри становилось тише. Чище. После очередного удара Женя замерла, прижавшись лбом к груше. Этери... я не знаю, что будет потом. Но я знаю одно: я буду выживать. Не за славу. Не за признание. За жизнь. И за ту жизнь, в которой, может быть, есть ты. Сердце стучало в ритме шагов по арене, ещё не начавшейся, но уже ожившей в её голове. Женя отступила, вдохнула глубоко. Закрыла глаза. Внезапно раздался лёгкий звук — дверной звонок. Она обернулась, удивлённая. Может, Лиза вернулась. Или... Но внутри неё было только одно имя, только одно желание: пусть это будет она. Женя медленно вытерла лицо полотенцем, и направилась на выход из тренажёрного зала. В холле стояла Этери. На ней был строгий костюм, а лицо — чуть уставшее, но всё такое же непроницаемо-сосредоточенное. — Привет, — сказала она просто. Женя растерялась, глядя на неё, как будто заново встретила. — Привет... — хрипло отозвалась она, отступая в сторону. На секунду их взгляды встретились — и этой секунды было достаточно, чтобы пелена натянутой сдержанности рухнула. — Ты вся в поту, — заметила Этери, взглядом скользнув по покрасневшим от тренировок рукам, подтянутому телу, по которому стекал пот. — Ага. Зато голова не шумит, — Женя попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Работала. Била грушу, пока не надоело. — Надеюсь, не представляла на ней меня? — с иронией спросила Тутберидзе, заходя вглубь комнаты. Женя усмехнулась и наконец позволила себе расслабиться. — Вы что, госпожа Тутберидзе, как я могла. — Не называй меня так, только не ты, — буркнула Этери и села на диван. Она сняла туфли, аккуратно поставила их рядом и с облегчением вытянула ноги. — Боже, как же я ненавижу светские ужины. — Ты с Лизой много чего успели? — Мы с Лизой... — Тутберидзе закатила глаза. — Успели поспорить, поругаться, помириться, заткнуть одного особо болтливого стилиста и заставить троих спонсоров обратить внимание на ваш дистрикт. Думаю, ты понравишься тем, кто ценит самообладание. — Самообладание? — Женя удивлённо хмыкнула. — Это вряд ли. Я сегодня чуть не разрыдалась прямо в спортзале. — Ты не разрыдалась. А значит — справилась. Женя села рядом. Они молчали. Между ними было тепло, знакомое, будто возвращение к чему-то настоящему после глянцевой фальши Капитолия. Этери наклонилась и сняла пиджак, затем небрежно положила его рядом, ослабила ворот рубашки. — Как себя чувствуешь перед завтрашним днём? — спросила она, не глядя на Женю. — Всё внутри... как каша. Не знаю, что покажу. Что скажу. Как буду держаться. Всё кажется фальшивым. А потом вспоминаю твой взгляд, и думаю: может, я справлюсь. Этери повернулась к ней. В глазах её было что-то большее, чем просто забота. Что-то глубже. Теплее. — Ты уже справляешься, Женя. Просто тем, что не ломаешься. — Ты сейчас меня жалеешь? — с мягкой насмешкой спросила девушка. — Нет. Я просто горжусь. Это разное, — Этери вздохнула. — Слишком разное. Женя вдруг захотела прикоснуться — не потому, что страсть или импульс, а потому что только так можно было убедиться, что Этери рядом. Она положила голову ей на плечо. Молчание снова воцарилось, но теперь оно было иным. Уютным. Целебным. — Скажи, — проговорила Медведева, не открывая глаз, — а если я завтра всё завалю? — Ты не завалишь, — уверенно ответила Этери. — Даже если уронишь лук, споткнёшься, забудешь, как дышать — ты не завалишь. Потому что это будешь ты. Женя усмехнулась: — Даже если забуду, как дышать? Интересно, кто мне тогда искусственное дыхание делать будет? Этери фыркнула: — Только не снова этот разговор. Я всё утро страдала от твоих намёков на спасение методом поцелуя. — Значит, понравилось, — ухмыльнулась Женя. — Значит, больше не спасу, если захлебнёшься в душе, — отрезала Этери, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Справедливо, — Женя прижалась крепче. — Ну, хоть умирать весело будет. — Не вздумай, — строго сказала Этери, и в её голосе просквознуло всё: страх, нежность, любовь. — Ты не умрёшь. Поняла? — Постараюсь, — почти шёпотом ответила Женя. — Ради тебя. Этери прижала девушку к себе крепче. — Ради нас.