Удача никогда не бывает на нашей стороне.

Рассвет застал их в сплетении тел, простыней и тишины, такой густой, что казалось, её можно было резать ножом. Первые лучи солнца, бледные и нерешительные, пробивались сквозь щели в шторах, рисуя на стене длинные, узкие полосы света, которые медленно ползли по полу, касались края кровати, скользили по обнажённому плечу Жени, будто пытаясь разбудить, но не решаясь нарушить покой. Она лежала на боку, прижатая спиной к теплу чужого тела. Рука наставницы лежала на её талии, тяжёлая, уверенная, пальцы слегка впивались в кожу даже во сне. Дыхание женщины было ровным, глубоким, её грудь мягко поднималась и опускалась, касаясь лопаток Жени. Каждый вдох отзывался в теле девушки тихой вибрацией, напоминая о той близости, которая стёрла все оставшиеся границы. Это было укрытие. Крепость, построенная за одну ночь из вздохов, прикосновений и шёпота. Женя не спала. Её глаза были слегка приоткрыты, она смотрела на узор из света и тени на противоположной стене, но видела не его. Внутри, за грудной клеткой, где ещё несколько часов назад бушевал огонь страсти и нежности, теперь тихо тлела тревога. Она была похожа на далёкий гул — не громкий, но постоянный, неминуемый, как отсчёт часов до начала игр. Через два дня. Всего через два дня этот мир — тёплые простыни, запах кожи Этери, смешанный с ароматом дорогого мыла, безопасность её объятий — рухнет. Его заменят холодная земля арены, запах гнили и крови, крики и необходимость убивать. Она почувствовала, как по спине пробежала лёгкая дрожь. Не от холода — от предчувствия. Этери, будто уловив это подсознательное движение, непроизвольно притянула её ближе, издав во сне тихий, неразборчивый звук. Её губы коснулись затылка Жени, дыхание стало чуть горячее. Этот бессознательный жест защиты, этот инстинктивный порыв укрыть её от любого дискомфорта, даже во сне, заставил сердце Жени сжаться так больно, что она чуть не вскрикнула. Она закрыла глаза, вжимаясь в подушку, пытаясь вдохнуть этот момент, впитать его каждой порой, запомнить навсегда: вес руки на своём боку, шероховатость мозолей на её пальцах, мягкость груди у своей спины, слабый, едва уловимый запах виски, всё ещё витающий в её волосах. Внезапно пальцы Этери на её талии слегка пошевелились. Потом замерли. Женя почувствовала, как дыхание за её спиной изменило ритм, стало более осознанным. Этери проснулась. Несколько секунд стояла полная тишина. Ни движения, ни слова. Только два тела, прижатые друг к другу, и два сердца, бьющиеся в разном, но странно синхронном ритме. Потом Женя услышала тихий, хрипловатый от сна голос прямо у своего уха: — Ты думаешь слишком громко. Опять. Женя не повернулась. Она лишь накрыла ладонью руку Этери на своём боку, сжала её пальцы. — Не могу остановиться, — прошептала она в подушку. — Мысли… они как стая птиц. Шумят. Этери вздохнула. Длинно, устало. Её губы снова коснулись затылка девушки, на этот раз — явно, осознанно, в поцелуе. — Знаю, — сказала она просто. — Я тоже. Это признание, столь редкое, столь уязвимое, заставило Женю перевернуться. Она сделала это медленно, стараясь не нарушить хрупкое равновесие утра, и оказалась лицом к лицу с Этери. В полумраке комнаты черты её лица казались размытыми, мягкими. Под глазами лежали тёмные тени бессонницы, но сами глаза — эти пронзительные, карие глаза — смотрели на Женю без привычной ледяной брони. В них было усталое понимание, грусть и что-то ещё… что-то бесконечно нежное. — О чём думаешь? — спросила Женя, касаясь кончиками пальцев её виска. Этери на мгновение зажмурилась, потом открыла глаза и посмотрела куда-то поверх её головы, на потолок. — О том, что у нас осталось всего сорок восемь часов, — её голос был низким, почти монотонным, но в нём дрожала тонкая, как лезвие бритвы, струна напряжения. — О том, что я должна была быть сильнее. Не позволять этому… — она сделала едва уловимое движение рукой, указывая на пространство между ними, — случиться. Потому что теперь потерять тебя будет в тысячу раз больнее. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Женя почувствовала, как ком подкатывает к горлу. Она придвинулась ближе, прижалась лбом к её лбу, закрыв глаза. — Не говори так, — выдохнула она. — Не говори о потере. Ты сказала, что я вернусь. Я верю тебе. И ты должна верить мне. — Я верю в твою силу, Жень, — прошептала Этери, и её руки обняли девушку, прижали к себе с почти отчаянной силой. — Но я не верю в справедливость этого мира. Он забрал у меня слишком много. И я боюсь, что захочет забрать и тебя. Они лежали так, в тишине, слушая, как за окном медленно просыпается Капитолий: далёкий гул летающих машин, едва слышные голоса с улицы, щебет каких-то искусственных птиц, которых, как Женя узнала от Дани, специально разводили для атмосферы. Этот фоновый шум чужой, слишком идеальной жизни лишь подчёркивал хрупкость их собственного мира. — Что будем делать сегодня? — спросила наконец Женя, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Этери провела ладонью по её щеке, смахнула спутавшуюся прядь волос. — Сегодня — последний день перед интервью Максима Транькова. Формально — выходной. Трибуты отдыхают, набираются сил. На самом деле… — она сделала паузу, и в её глазах мелькнула привычная, расчётливая искорка, — это последний шанс произвести впечатление в неформальной обстановке. Спонсоры будут наблюдать за вами. — Значит, снова игра, — безрадостно констатировала Женя. — Всегда игра, — кивнула Этери. — До самого финального выстрела. Но сегодня… сегодня мы можем играть вместе. Я буду с тобой. На людях. Как наставник и трибут. Но я буду рядом. Это обещание, пусть и завуалированное, стало лучом света в сгущающейся тьме предчувствий. Женя слабо улыбнулась. — Тогда давай встанем. Пока Лиза не ворвалась сюда с криками о дресс-коде для завтрака. — Боги, только не это, — кряхтя, приподнялась Этери, и на мгновение её лицо исказила гримаса боли — старая, знакомя боль, о которой она никогда не говорила. Женя заметила это, и её сердце снова ёкнуло. Она хотела спросить, но знала — сейчас не время. Вместо этого она просто села на кровати, потянулась, чувствуя, как ноют мышцы в самых неожиданных местах, и вспомнила причину этой боли с таким жаром, что щёки моментально вспыхнули. Этери, уже вставшая на ноги и натягивающая свой синий шёлковый халат, поймала её взгляд и едва заметно ухмыльнулась. — Что, мышцы болят? Надо было меньше выгибаться. — Ага, а тебе надо было быть менее… изобретательной, — огрызнулась Женя, но улыбка не сходила с её губ. Они одевались в тишине, но это уже была не неловкая тишина, а спокойная, почти домашняя. Женя надела простые тренировочные штаны и свободную футболку, Этери — свои неизменные чёрные брюки и белоснежную рубашку, которую она оставила расстёгнутой на пару пуговиц. Глядя на неё, ловко подбирающую волосы в небрежный пучок перед зеркалом ванной, Женя поймала себя на мысли, что никогда не видела её такой… обычной. Уязвимой. И от этого чувство в груди стало ещё острее, ещё болезненнее. --- Завтрак в общей столовой пентхауса был, как всегда, изобильным и неестественно тихим. Длинный стол ломился от блюд: серебряные подносы с идеально обжаренными беконом и колбасками, горки воздушных оладий, тарелки с экзотическими фруктами, сверкающие кувшины с свежевыжатыми соками и дымящиеся чайники. За столом сидели Даня и Алина, тихо переговариваясь о деталях костюмов для интервью. Миша, с налитыми кровью глазами, уплетал яичницу с таким видом, будто это было его последней трапезой. Лизы не было видно. Этери провела Женю к столу, её рука лежала на её пояснице — лёгкое, профессиональное прикосновение наставника, но для Жени оно горело, как клеймо. Они сели рядом. Женя почувствовала на себе взгляды — Дани, Алины, даже Миша на секунду оторвался от тарелки. В воздухе повис невысказанный вопрос, любопытство. Все видели, что они с Этери пришли на завтрак вместе, соответственно, сделали выводы. Но никто не посмел спросить. Этери, словно ничего не замечая, налила себе чёрный кофе, а Жене — чай с мёдом. — Пей, — сказала она просто, отодвигая сахарницу. — Тебе нужна энергия, а не пустые калории. Её тон был сухим, деловым, но в том, как она подвинула чашку, как пальцы слегка задержались на блюдце, была та самая, едва уловимая забота, которую Женя уже научилась читать. Разговор за столом оживился с приходом Лизы. Она влетела в столовую, как ураган в розовом пиджаке, с планшетом в одной руке и огромными солнцезащитными очками в другой. — Всем доброе утро, мои дорогие! — возвестила она, срывая очки. Её взгляд моментально сфокусировался на Жене и Этери. — А, наши звёзды уже здесь! Миша, Женя, дорогие мои! Я до сих пор под впечатлением! Хотя, конечно, мой сердечный ритм до сих пор не восстановился после твоего выстрела, Женя. Я думала, у министра развлечений инфаркт случится прямо за столом! — Надеюсь, аппетит ему не испортила, — сухо парировала Женя, откусывая кусочек тоста. — Испортила, милая, испортила напрочь! — засмеялась Лиза, плюхаясь на стул рядом с Даней. — Он потом два часа говорил о «неуважении к институту Игр». Но знаешь что? Каждому, кто его слушал, было ясно — он впечатлён. И напуган. А это лучшая комбинация. Этери молча наблюдала за разговором, попивая кофе. Но Женя видела, как уголок её рта дёрнулся в почти незаметной улыбке. — Сегодняшний план, — продолжила Лиза, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание. — Свободный день! Но, как вы понимаете, «свободный» в Капитолии — понятие растяжимое. В полдень — общая экскурсия в Ботанические сады Капитолия для всех трибутов и команд. Официально — чтобы расслабиться и насладиться красотой. Неофициально — ещё одна площадка для демонстрации себя. Потом — свободное время до вечера. Вечером — короткий брифинг по завтрашнему интервью. Всё ясно? Все кивнули. Миша скривился. — Ботанические сады? Серьёзно? Через два дня на арену идти убивать, а сегодня мы идём цветочки нюхать? — Нюхать, любоваться и показывать, какие вы цивилизованные и утончённые, даже будучи дикарями из дистриктов, — поправила его Алина, дотошно рассматривая свой маникюр. — Это часть образа, Миш. Придётся потерпеть. После завтрака Женя и Этери оказались одни на просторной террасе пентхауса. Отсюда открывался головокружительный вид на город: небоскрёбы из стекла и стали, парящие мосты, сверкающие на солнце купола правительственных зданий. Воздух был прохладным, чистым, пахнущим озоном и чем-то цветочным — вероятно, тем самым, что предстояло увидеть в садах. Женя стояла у перил, опираясь на них локтями. Этери прислонилась к стене рядом, скрестив руки на груди. Молчание между ними было комфортным, но в нём, как и в утренних лучах, таилась тень грядущего. — Боишься? — наконец спросила Этери, не глядя на неё. — Арены? Да, — честно ответила Женя. — Но не так, как боюсь этого интервью. Говорить… выставлять себя на показ, улыбаться, отвечать на дурацкие вопросы… Это хуже, чем стрелять. — Потому что на арене ты будешь бороться, — тихо сказала Этери. — А здесь — притворяться. И притворяться сложнее, когда внутри всё кричит. Женя повернулась к ней. Ветер играл тёмными прядями её волос, солнце заставляло щурить карие глаза. — Как ты это делала? После своих Игр? Как ты… вернулась к жизни? К этим притворствам? Этери долго смотрела на горизонт, лицо её было каменной маской, но глаза выдавали бурю. — Я не вернулась, Жень, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал глухо, — Я построила новую жизнь. Из обломков старой. И в фундамент этой новой жизни я положила вину, одиночество и виски. Я стала той, кого ты видишь сейчас.. И я думала, что так будет всегда. Пока не появилась ты. Она оторвала взгляд от города и посмотрела прямо на Женю. И в этом взгляде было столько боли, столько накопленной за годы тоски, что у Жени перехватило дыхание. — Ты ворвалась в мою жизнь, даже не спросив разрешения. Своим упрямством, своей силой, своей… чёртовой человечностью. И ты заставила меня снова почувствовать что-то. Не просто боль. Надежду. Страх. Нежность. И теперь я снова боюсь. Но теперь это страх не за себя. За тебя. Женя шагнула к ней, закрывая расстояние. Она взяла её лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя. — Я не прошу тебя не бояться, — сказала она твёрдо, глядя прямо в её глаза. — Но я прошу тебя верить. Верить в меня. Верить в то, что я пройду через это. И вернусь. Веришь мне? Слёзы, которых Этери, казалось, уже не могла проливать, выступили на её глазах. Она не отводила взгляда, просто стояла, позволив им скатиться по щекам, оставив влажные дорожки. — Твою мать, Жень, — прошептала Этери, обнимая её и прижимая к себе так крепко, будто хотела стать одним целым. — Я верю тебе и верю в тебя больше, чем во что-либо в этой жизни. Их объятие прервали шаги. Они разомкнули объятия, но не отошли друг от друга. На террасу вышел Миша, щурясь на солнце. — Э-э, вы не видели Лизу? — спросил он, явно чувствуя, что прервал что-то важное. — Она что-то говорила про «срочную подгонку носков» перед садами. — Попробуй поискать в её гардеробной, — с напускным спокойствием ответила Этери, её голос снова приобрёл привычные деловые нотки. — Там обычно происходит всё самое страшное. Миша кивнул и ретировался. Женя и Этери переглянулись, и в их глазах мелькнуло общее понимание: приватных моментов больше не будет. До самого конца — только игра на публику.

***

Ботанические сады Капитолия оказались не просто садом. Это был гимн человеческому высокомерию, вырезанный в мраморе и выросший из земли. Огромные, прозрачные купола из какого-то небьющегося стекла укрывали целые экосистемы: тропические джунгли с лианами толщиной в руку и криками невидимых птиц, пустыни с кактусами высотой в три этажа, альпийские луга, усыпанные цветами невероятных оттенков. Воздух в каждой зоне был свой — влажный и тяжёлый, сухой и пряный, прохладный и свежий. Искусственное солнце, спрятанное в сводах куполов, имитировало естественный свет, а скрытые динамики доносили шелест листьев, журчание ручьёв, пение птиц. Это было красиво, совершенно и мертво. Трибуты и их команды бродили по дорожкам из белого гравия, сбившись в небольшие группки. Воздух был наполнен приглушёнными разговорами, искусственным смешком, звяканьем бокалов с напитками, которые разносили слуги. Женя шла рядом с Этери, стараясь держаться естественно. Лиза парила впереди них, восхищаясь каждым цветком и бросая томные взгляды на приближающихся спонсоров, которые расхаживали по садам отдельно, наблюдая за «экспонатами» — то есть за ними. Женя чувствовала на себе взгляды. Колючие, оценивающие. Трибуты из Первого и Второго дистриктов, проходя мимо, бросали на неё откровенно враждебные взгляды. Девушка-лучница из второго, та самая, за которой она наблюдала на тренировке, даже замедлила шаг, провожая её ледяным, безжизненным взглядом. Это был не просто вызов. Это было предупреждение: «мы тебя запомнили». Этери, заметив этот взгляд, слегка придвинулась к Жене, её плечо коснулось её плеча — без слов, но ощутимо. Говоря: «я здесь». Они вышли на открытую площадку в центре тропической зоны — искусственное озеро с кристально чистой водой, в котором плавали огромные, разноцветные рыбы. Мостик вёл к павильону в китайском стиле, где уже собралась часть трибутов. И тут Женя увидела его. Парень из Первого дистрикта. Тот самый, самоуверенный, игравший с ножами. Тот, которого она вжала в пол на тренировке. Он стоял, прислонившись к резной колонне павильона, и разговаривал с кем-то из спонсоров — пожилым мужчиной в расшитом золотом камзоле. Но его глаза были прикованы к Жене. И в них не было злобы. Было холодное, расчётливое любопытство, смешанное с презрением. Он медленно, нарочито демонстративно, провёл большим пальцем по лезвию маленького декоративного ножа, который он вертел в другой руке. Затем поднёс палец к губам и медленно, с преувеличенным удовольствием, лизнул его. Женю бросило в жар, потом в холод. Это был не просто жест. Это было послание. Чёткое и ясное. Этери мгновенно среагировала. Её рука легла на поясницу Жени, нежно, но властно направляя её в другую сторону, подальше от павильона. — Не смотри на него, — тихо, но чётко сказала она, наклоняясь к её уху так, будто что-то поясняла о растении рядом. — Он этого и хочет. Вывести тебя из равновесия. Не дай ему этого удовольствия. — Он сумасшедший, — прошептала Женя, чувствуя, как дрожь пытается пробраться в голос. — Нет, — холодно ответила Этери, ведя её к скамейке у озера. — Он профессионал. И он видит в тебе угрозу. Это комплимент. Но теперь ты должна быть вдвойне осторожна. Не только на арене. Здесь и сейчас. Они сели на скамейку. Перед ними переливалась вода, порхали искусственные бабочки. Идиллическая картина, за которой скрывалась оскаленная пасть реальности. — Что мне делать? — спросила Женя, глядя на воду, а не на неё. — То, что ты делала всегда, — сказала Этери, её голос звучал спокойно, но в нём была стальная хватка. — Быть сильнее. Быть умнее. Не поддаваться на провокации. Помни, они смотрят. — Она едва заметно кивнула в сторону группы спонсоров, стоявших неподалёку и явно наблюдавших за ними. — Сейчас для них ты — не трибут, которая ввязалась в драку. Ты — трибут, которая, несмотря на провокацию, спокойно сидит со своим наставником и беседует. Которая контролирует себя. Которая уверена в себе. Женя глубоко вдохнула, пытаясь вправить дыхание в груди. Она сконцентрировалась на ощущениях: прохладная поверхность каменной скамьи под ладонями, тёплое касание плеча Этери, сладковато-приторный запах тропических цветов, доносившийся откуда-то сверху, тихое журчание воды. Она собрала эти ощущения в кулак внутри себя, как щит. — Хорошо, — выдохнула она. — Я спокойна. Она повернулась к Этери и улыбнулась. Не той нервной, вымученной улыбкой, которую ждали бы от напуганной девочки, а мягкой, почти задумчивой улыбкой, как будто они обсуждали что-то отвлечённое и приятное. — Расскажи мне об этом дереве, — сказала она громче, так, чтобы могли слышать стоящие неподалёку. — У него такие странные корни. Этери, ни на миг не меняя выражения лица, подхватила игру. — Это фикус-душитель, — начала она своим ровным, лекторским голосом. — Он начинает жизнь как эпифит, на другом дереве, а потом его корни спускаются вниз, оплетают ствол дерева-хозяина и постепенно душат его, занимая его место. Красивая, но безжалостная метафора выживания, не правда ли? Женя смотрела на дерево, на его мощные, переплетённые корни, которые и впрямь обвивали другой, уже мёртвый и рассыпающийся ствол. — Безжалостная, — согласилась она тихо. — Но эффективная. Они сидели так ещё некоторое время, ведя беседу о растениях, о климате, о чём угодно, только не о том, что действительно занимало их мысли. И Женя чувствовала, как оценивающие взгляды спонсоров понемногу теряют острый интерес, становятся более благосклонными. Она видела, как парень из Первого дистрикта, наконец, отворачивается и уходит вглубь сада, его плечи напряжены от раздражения. Маленькая победа. Ничтожная, но важная. Когда экскурсия подошла к концу и группы начали расходиться, Этери незаметно сжала её руку на прощание, спрятав это движение в складках её собственной одежды. — Ты была великолепна, — прошептала она так тихо, что слова почти потонули в общем гуле. — Запомни это чувство. Контроля. Оно тебе пригодится. Этери оставила трибутов, вместе с Лизой удаляясь за толпой спонсоров. Обратный путь в пентхаус прошёл в молчании, но это было уже не тягостное молчание, а скорее молчание усталости и сосредоточенности. В лифте Женя поймала своё отражение в зеркальной стене: бледное лицо, тёмные круги под глазами, но прямой взгляд и сжатые губы. Она уже не была той испуганной девушкой с Дня жатвы. Она становилась кем-то другим. Кем-то, кто, возможно, сможет выжить. Вечерний брифинг по интервью оказался коротким и по делу. Лиза, сменившая розовый пиджак на строгий костюм цвета морской волны, раздала им памятки: темы, которые следует обсудить (героизм дистрикта, благодарность Капитолию за возможность, уважение к соперникам), и темы, которых следует избегать (голод, нищета, несправедливость жеребьёвки, любая критика игр). Максим Траньков, ведущий, будет обаятелен и остроумен, но каждое его слово — ловушка. — Улыбайтесь, будьте настоящими, но не наивными, — наставляла Лиза, расхаживая перед ними. — Он будет пытаться вытянуть из вас эмоции, слёзы, страх. Не давайте ему этого. Вы — сильные. Вы — будущие победители. Или, по крайней мере, — она сделала паузу, и её голос дрогнул, — вы должны выглядеть так, как будто верите в это всем сердцем. Когда брифинг закончился и все разошлись, Женя задержалась в гостиной. Она подошла к тому самому окну, у которого они сидели с Этери столько вечеров. Город горел миллионами огней, холодных, далёких, равнодушных. Завтра — интервью. Послезавтра — арена и начнется неизвестное. Она почувствовала знакомое тепло за спиной, прежде чем услышала шаги. Не оборачиваясь, она знала, что это она. — Не спишь? — спросил тихий голос Этери. — Не могу, — ответила Женя. — Кажется, если я засну, то проснусь уже там. Этери встала рядом, их плечи почти соприкасались. Она смотрела на тот же самый город, но её взгляд был обращён внутрь, в прошлое. — Я помню свою ночь перед ареной, — сказала она так тихо, что слова едва долетели. — Я молилась, чтобы сон никогда не заканчивался. Чтобы можно было остаться в этом лимбе между жизнью и смертью навсегда. — И что ты почувствовала, когда проснулась? Этери повернулась к ней. В темноте её глаза казались бездонными. — Я почувствовала ярость, — сказала она просто. — Чистую, животную ярость на этот мир, на Капитолий, на судьбу, которая привела меня туда. И эта ярость… она сожгла весь страх. Всю неуверенность. Она оставила только одно желание — выжить, чтобы иметь возможность когда-нибудь всё это уничтожить. Женя смотрела на неё, зачарованная и напуганная одновременно. В этой женщине, стоящей рядом в дорогой рубашке, с безупречной причёской, бился тот же дикий, раненый зверь, что и на арене много лет назад. — У меня нет такой ярости, — призналась Женя. — У меня есть страх. И… огромное желание вернуться. К тебе. Этери закрыла глаза, выдыхая, будто эти слова причинили ей физическую боль. — Этого достаточно, — прошептала она. — Желания жить… иногда оно сильнее любой ярости. Держись за него, Жень. Вцепись в него зубами, как в спасательный круг. И ни на секунду не отпускай. Она протянула руку и коснулась её щеки. Палец был прохладным, но прикосновение обжигало. — А теперь иди спать, — сказала Этери, и её голос снова приобрёл оттенок менторской строгости, но в нём уже не было прежней холодности. — Тебе нужны силы. Я посижу здесь ещё немного. Женя хотела возразить, хотела попросить остаться с ней, но увидела что-то в её глазах — ту самую древнюю, одинокую боль, с которой женщине нужно было остаться наедине. Она кивнула. — Спокойной ночи, Этери. — Спокойной ночи, Женя. Девушка ушла, оставляя её одну в свете мерцающего города. Но, поворачивая за угол коридора, она обернулась. Этери стояла у окна, скрестив руки, её силуэт был чёток и неподвижен на фоне моря огней. Одинокая фигура в центре чужого, враждебного мира. И Женя поклялась себе в тот миг, что если ей суждено выжить, она больше никогда не позволит ей чувствовать себя такой одинокой. Она вошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина здесь была громче, чем когда-либо. Завтра — интервью. Послезавтра — арена. И где-то там, за двумя днями, ждала либо смерть, либо новая жизнь. Она глубоко вдохнула, и в темноте её комната наполнилась запахом далёких цветов, стального города и смутной, неуловимой надежды.