Удача никогда не бывает на нашей стороне.

Утро перед интервью ворвалось в комнату Жени не мягким светом, а резким, пронзительным лучом, пробившимся сквозь неплотно сдвинутые шторы и упавшим прямо на лицо. Она зажмурилась, отворачиваясь, но ощущение было похоже на удар хлыста — холодным, точным, безжалостным напоминанием о том, что отсрочка закончилась. Сегодня не было времени на медленное пробуждение в чужих объятиях, на тихие утренние разговоры. Сегодня был день, когда ей предстояло надеть маску и выйти на самую большую сцену Панема. Воздух в комнате казался густым, тяжёлым, пропитанным запахом её собственного страха — терпким, металлическим, как вкус крови на языке. Она сидела на краю кровати, опустив голову в ладони, пытаясь выровнять дыхание, которое срывалось на мелкие, прерывистые вздохи. В ушах стоял гул — отдалённый, как шум прибоя, но нарастающий изнутри. За дверью уже слышалась суета пентхауса: торопливые шаги Лизы, приглушённый голос Дани, доносящийся из коридора, лёгкий звон посуды. Весь мир уже проснулся и готовился к шоу, главной героиней которого ей предстояло стать. Она заставила себя подняться. Ноги были ватными, но держали. Подойдя к окну, она распахнула шторы полностью, и ослепительный свет хлынул в комнату, заставив её ещё раз зажмуриться. Капитолий сверкал внизу, как гигантская, бездушная драгоценность. Сегодня ей предстояло улыбаться этому городу. Говорить с ним. Попробовать понравиться ему. Тихий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Прежде чем она успела ответить, дверь приоткрылась, и в проёме появилась Этери. Она уже была полностью готова — в идеально сидящем тёмно-синем костюме с тончайшей серебряной вышивкой, волосы убраны в строгий пучок, из которого небрежно выбивались волнистые прядки. На её лице не было и тени вчерашней уязвимости, только сосредоточенная, отточенная до блеска уверенность ментора. Но глаза, тёмные и глубокие, встретившись с взглядом Жени, на мгновение смягчились, в них промелькнула молния понимания и чего-то похожего на боль. — Даня и Алина уже ждут в твоей гримёрке. Мишу уже подготовили пока ты спала, — сказала она ровным, деловым голосом, переступая порог. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая внешний мир. — У нас около трёх часов до начала трансляции. Женя только кивнула, не в силах выдавить из себя слово. Она стояла посреди комнаты в простой майке и коротких шортах, чувствуя себя голой и беззащитной перед этой женщиной в её безупречной броне. Этери подошла ближе, не спеша. Её каблуки отстукивали по паркету чёткий, размеренный ритм. Она остановилась в двух шагах, оглядела Женю с головы до ног — оценивающим, профессиональным взглядом, но в нём не было холодности. — Дыши, — скомандовала она тихо, но так, что слова прозвучали как удар. — Глубоко. И выдыхай медленно. Ты не можешь выйти к нему с таким лицом. Оно выдаст тебя с потрохами. Женя попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то в горле. Она покачала головой, чувствуя, как по щекам начинают ползти предательские горячие струйки. Слёзы гнева, стыда и беспомощности. — Я не могу, — выдохнула она, голос сорвался на хрип. — Я не могу притворяться, улыбаться, рассказывать смешные истории… когда завтра… когда… Она не закончила. Этери закрыла расстояние между ними одним резким шагом. Её руки схватили Женю за плечи — нежно, но с такой силой, что та замолкла, задыхаясь. — Слушай меня, — прошипела Этери, наклонившись так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Её глаза горели, в них не было ни капли снисхождения, только стальная воля. — Твоё «завтра» наступит только в том случае, если ты переживёшь сегодня. Понимаешь? Сегодняшнее интервью — это не прихоть Капитолия. Это твой шанс зацепить спонсоров. Заставить запомнить тебя, девчонку из двенадцатого дистрикта. Заставить полюбить тебя настолько, чтобы на арене они не могли отвести взгляд, чтобы их пальцы дрожали над кнопками отправки даров... — Дары? — девушка с искаженным от ужаса лицом резко дернула головой, прерывая речь. — Да не нужны мне их дары, понимаешь?! Когда этот парень из Второго будет перерезать мне горло, какой в них прок? — Да ты можешь не перебивать меня, Медведева! — Тутберидзе впилась пальцами в её плечи так, что кости хрустнули, пытаясь вогнать в неё хоть крупицу здравого смысла. Голос ментора был низким, как лезвие, скользящее по камню. — Ты слепая дура, если думаешь, что твой главный враг — какой-то пацан с ножом. Он может даже не успеть до тебя добраться. Или ты до него. Ты можешь сдохнуть раньше, чем увидишь хоть одного другого трибута. Понимаешь?! — Твой настоящий убийца — не человек, а эта чёртова арена. В этом году они выложились по полной. Целое состояние вбухали, чтобы сделать её красивой, эффектной и абсолютно беспощадной. Там всё будет убивать. Вода, если она есть, будет отравлена или кишеть паразитами. Солнце выжжет тебя до тла, а ночной холод превратит твою кровь в лёд. Тутберидзе отпустила одно плечо и ткнула пальцем в грудь девушке, прямо в сердце. — И вот тогда, когда ты будешь ползти по песку с пересохшим горлом, а разум будет мутиться от жары... вот тогда единственная ниточка между тобой и жизнью — это их любовь. Один щелчок дрожащего пальца на другом конце экрана. Один дар. Фляга с водой, которая упадёт с неба прямо к твоим ногам. Не парень из Второго, а природа убьёт тебя. И только истеричная любовь толпы сможет это остановить. Ты поняла меня? Каждое слово врезалось в сознание Жени, как гвоздь. Она смотрела в эти горящие глаза, чувствовала тепло её рук сквозь тонкую ткань майки, вдыхала её знакомый аромат — теперь с лёгкими нотами дорогих духов, скрывающих под собой запах кофе и решимости. И постепенно, через силу, паника начала отступать. Её дыхание выровнялось, слёзы остановились. Она кивнула, один раз, коротко и резко. — Поняла, — прошептала она, поднимая взгляд вверх. — Улыбаться, чтобы не умереть. Этери не сразу отпустила её. Она ещё секунду смотрела ей в глаза, словно проверяя, действительно ли та взяла себя в руки. Потом кивнула, и её руки разжались, скользнули с плеч Жени, оставив на коже лёгкое жжение. — Умница, — сказала она уже более мягко. — Теперь идём. Тебя ждёт превращение.

***

Гримёрка Жени в огромном центре «Хрустальный» представляла собой небольшое, но ослепительно белое помещение, залитое светом десятков ламп. Воздух был густ от запахов пудры, лака для волос, духов и какой-то сладковатой, химической отдушки. В центре стояло большое кресло с зеркалом в раме из ярких лампочек, перед которым уже суетились Даня и Алина. Даниил Глейхенгауз, её стилист, выглядел сосредоточенным. Его обычно мягкие, тёплые глаза были сужены, брови сведены. Он щёлкал пальцами, указывая ассистентам, куда поставить коробки с тканями, и одновременно что-то бормотал себе под нос, вращая в руках мерную ленту. Алина Загитова, напротив, излучала ледяное спокойствие. Она стояла чуть в стороне, изучая Женю оценивающим взглядом, как скульптор изучает глыбу мрамора. — Наконец-то, — произнёс Даня, увидев их. — Женя, садись. Волосы и лицо — сначала. Платье — в последний момент, чтобы не помять. Женя покорно опустилась в кресло. Оно было мягким, кожаным, но сидеть в нём было неудобно — слишком высоко, слишком открыто. Этери отступила в тень, прислонилась к стене у двери, скрестив руки на груди. Её присутствие было ощутимым, как щит за спиной. Алина без лишних слов приступила к работе над её лицом. Её пальцы были прохладными, уверенными, движения — быстрыми и точными. Кисточки и спонжи скользили по коже Жени, нанося слой за слоем тональных средств, румян, теней. Женя закрыла глаза, позволяя этому случиться, стараясь отключиться. Она концентрировалась на ощущениях: лёгкое касание кисти на веке, запах косметики — цветочный и немного пыльный, тихий шелест одежды Алины, мерное дыхание Этери из угла комнаты. — Открой, — скомандовала Алина, и Женя повиновалась. В зеркале на неё смотрело незнакомое лицо. Кожа была безупречно ровной, матовой, глаза казались больше, глубже, подчёркнутыми дымчатыми тенями и тушью. Губы были подкрашены мягким розовым, что делало её моложе, уязвимее. Это было красивое, хрупкое, слегка кукольное лицо. Лицо жертвы. Женя почувствовала приступ тошноты. — Нет, — тихо, но чётко сказала Этери из своего угла. Все замерли. Алина повернулась к ней, бровь изящно взметнулась вверх. — Что «нет»? — спросила она холодно. — Это не она, — Этери оттолкнулась от стены и сделала пару шагов вперёд. Её взгляд скользил по лицу Медведевой в зеркале, — Вы делаете из неё милую девочку, которая вот-вот расплачется. Это то, что они хотят видеть. Но мы не будем им это давать. Сотрите румяна. Уберите эту розовую помаду. Убирайте всё, сделайте взгляд твёрже. Не уязвимым. Вызывающим. Алина замерла, её губы сжались. Между двумя женщинами пробежала невидимая искра противостояния. — Этери, я делаю её симпатичной для публики, — сказала девушка сквозь зубы, взглянув на ментора. — Публика уже видела симпатичных. Они умерли в первую же ночь на арене, — парировала Этери, не отводя взгляда от Жени. — Нам нужно, чтобы она запомнилась иначе. Как угроза. Как сила. Как та, которая не боится. Даже если боится. Поняла? Молчание повисло в воздухе. Потом Алина, ни слова не говоря, развернулась к столу с косметикой. Её движения стали резче. Она взяла ватный диск, смочила его жидкостью для снятия макияжа и без церемоний начала стирать весь макияж. Потом взяла другую помаду — глубокого, почти винного оттенка — и провела ей по губам. Она работала быстро, яростно, и когда отступила, в зеркале отразилось уже другое лицо. Кукольная нежность исчезла. Вместо неё появилась сдержанная, почти суровая красота. Чёткие линии, холодноватый блеск глаз, губы цвета спелой вишни, обещавшие не сладость, а терпкость. Это было лицо не жертвы, а воина. Женя смотрела на своё отражение, и странное спокойствие начало разливаться по её жилам. Да, это было страшно. Но это была её правда. Замаскированная, усиленная, но правда. — Да, — выдохнула Этери, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — Теперь она. Даня, наблюдавший за этой немой битвой, кивнул и щёлкнул пальцами. — Платье! — объявил он, и ассистенты осторожно извлекли из коробки наряд. Цвет ночного неба — глубокий, бархатистый синий, переходящий в чёрный у подола. Ткань — лёгкая, струящаяся, но с металлическим отливом, который вспыхивал при малейшем движении, как чешуя дракона. Фасон был простым и одновременно сложным: облегающий лиф, открывающий плечи и ключицы, длинная юбка с высоким разрезом по бедру, который позволял видеть ногу, обутую в тончайшую туфлю на каблуке-шпильке чёрного цвета. На лифе и вдоль разреза была вышивка — очертание розы, выполненное серебряными нитями. Когда Медведева надела его, ткань оказалась неожиданно прохладной и гладкой, как вода. Оно сидело идеально, подчёркивая каждый изгиб её тела. Она повернулась перед зеркалом, и платье заструилось, серебряная роза вспыхнула в свете ламп. В комнате воцарилась тишина. Даже Алина выглядела впечатлённой. Даня подошёл и поправил складку на плече, его лицо светилось гордостью мастера. — Это моя лучшая работа, — прошептал он. — Они не забудут тебя. Этери подошла вплотную, начиная обходить девушку кругом, её взгляд скользил по каждому шву, каждой детали. Потом она остановилась перед ней и кивнула, один раз. — Теперь ты готова, — сказала она. — Физически. Осталось подготовить голову.

***

Коридоры «Хрустального» были широкими, устланными густым бордовым ковром, который поглощал шаги. Стены сверкали позолотой и зеркалами, в которых мелькали отражения других трибутов и их команд — вспышки ярких тканей, блеск украшений, напряжённые лица. Воздух вибрировал от низкого гула голосов, смешанного с доносящейся из студии ритмичной музыки и аплодисментов. Запах был сложным — дорогой парфюм, лак для волос, пыль с ковра и поднимающееся из глубин здания напряжение. Женя шла в центре группы их дистрикта: впереди Лиза, сияющая в ослепительно-белом брючном костюме, Миша, который почему-то был слишком спокойным, а позади — Даня и Алина одетые как всегда с иголочки. Этери шла с ней рядом, шаг в шаг. Она не касалась Жени, но та чувствовала её, как чувствуют магнитное поле. Они проходили мимо зоны ожидания для трибутов — большого зала с диванами и столиками, где уже собрались участники из других дистриктов. Женя мельком увидела парня из Второго, того самого. Он стоял, окружённый своей командой, в изысканном костюме цвета крови, и смотрел прямо на неё. Его взгляд скользнул по её платью, по серебряной розе, и его губы растянулись в медленной, холодной усмешке. Он поднял руку и сделал вид, что натягивает невидимую тетиву, целясь прямо в неё. Потом «отпустил» её и прикоснулся пальцами к своим губам, посылая ей воздушный поцелуй. Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но не отвела взгляда. Вместо этого она слегка приподняла подбородок и прошла мимо, как будто не заметила его вовсе. Из угла глаза она видела, как усмешка на его лице замерла, сменившись лёгким раздражением. Маленькая победа. И тут её взгляд упал на другую фигуру, стоящую чуть в стороне, у высокого окна. Это была Камила Валиева, трибут из Четвёртого дистрикта — дистрикта, специализирующегося на рыболовстве. Они почти не пересекались на тренировках, но Женя запомнила её ещё с парада трибутов. На тренировках Камила всегда казалась отстранённой, будто её мысли были где-то далеко, за пределами этих стен. Сейчас она была одета в платье из переливающейся, похожей на рыбью чешую ткани, цвета морской волны. Её русые волосы были заплетены в сложную косу. Она стояла одна, её команда о чём-то оживлённо спорила неподалёку, и смотрела не на толпу, а в окно, на небо. Что-то в этой позе — одиночество, созвучное её собственному, — заставило Женю замедлить шаг. Этери, почувствовав это, бросила на неё быстрый вопросительный взгляд, но Женя уже отклонилась от группы и сделала несколько шагов в сторону окна. Остановившись рядом с Камилой, она не сразу заговорила. Та не обернулась, но Женя видела, как её плечи слегка напряглись. — Красивое небо, — тихо сказала Женя, глядя туда же, куда и Камила. За стеклом простиралась бездна ярко-голубого, почти неестественного цвета, без единого облачка. — Искусственное, как и всё здесь. Камила медленно повернула голову. Её глаза были большими, светло-серыми, как морская вода в пасмурный день. В них не было страха или злобы, только глубокая, усталая печаль. — Да, — просто ответила она. Голос у неё был тихим, мелодичным. — Но смотреть на него… всё равно приятно. Напоминает о море. Только там небо настоящее. И пахнет солью, а не… — она чуть сморщила нос, — духами и страхом. Женя кивнула. Между ними возникла странная, хрупкая тишина, не похожая на враждебное молчание с другими трибутами. — Боишься? — спросила Женя, сама не зная, зачем. Камила снова посмотрела в окно. — Мне страшно, — призналась она так же тихо. — Но не за себя. У меня… там, дома, осталась младшая сестра. Ей семь лет. Она верит, что я вернусь героем, с кучей еды и подарков. — Голос её дрогнул. — А я даже не знаю, смогу ли… сделать то, что нужно, чтобы выжить. Убить. Эти слова, такие знакомые, такие родные по отчаянию, отозвались в груди Жени глухим эхом. Она вспомнила Сашу и её детскую веру. Её глаза в день прощания. — Я понимаю, — сказала Женя, и это была не просто фраза. Это была правда, вырванная из самой глубины. — У меня тоже есть сестра. Камила наконец полностью повернулась к ней. Их взгляды встретились, и в серых глазах девушки мелькнуло что-то похожее на признание. — Они заставляют нас бояться друг друга, — прошептала Камила, её голос был едва слышен сквозь гул. — Знаю, — кивнула Женя, её собственные пальцы непроизвольно сжались в кулаки. И затем, почти не думая, добавила: — Удачи там. На арене. Камила удивилась, потом её губы тронула слабая, едва заметная улыбка — призрачная, как надежда в этом месте. — Удача никогда не бывает на нашей стороне, — ответила она, сделав шаг ближе. Потом её взгляд стал острым, цепким. — Осторожнее с теми, — она едва заметно кивнула в сторону группы из Первого и Второго дистриктов. — Они уже решили, что ты — цель. Женя почувствовала, как по спине пробежал холодок, но её лицо осталось каменным. Она итак понимала, что успела заработать себе неприятностей, но слышать об этом со стороны было ещё страшнее. — Они готовят не просто убийство, они хотят зрелищ, — Камила понизила голос до тонкой, опасной нити звука. — На арене можно всё, именно поэтому они планируют… Она оглянулась, проверяя, не следят ли за ними. Её губы почти коснулись уха Жени. — …не добивать тебя в первые минуты. Они хотят, чтобы ты прошла дальше. Чем дольше ты продержишься — тем лучше. Потому что их главная идея — использовать природные факторы арены против тебя. Они не знают, что это будет, но готовы ко всему. Они спрашивали у своего ментора про навороченные арены прошлых лет — про кислотные дожди, движущиеся ландшафты, ядовитые туманы. Камила сделала паузу, давая словам проникнуть глубже. — Их задача — загнать тебя в самую опасную зону, в ловушку самой арены. А потом… обеспечить зрелище. Чтобы твоя смерть выглядела как эффектная случайность, трагедия от рук природы. Это будет чище, драматичнее, а зрители обожают такое. А кому-то из них достанется победа, слава великого тактика. Они хотят не просто выиграть, они хотят управлять самой ареной, стать её частью. И ты — их выбранный главный герой для этой трагедии. Женя замерла, переваривая это. Её ум уже анализировал, сортировал информацию. Страх отступил, сменившись холодной ясностью. — Значит, они не будут добивать сразу, — тихо проговорила она, больше для себя. — Значит, у меня будет время. И они будут стараться не убивать меня сами, а… подталкивать к опасности. Значит, я могу это предвидеть. — Да, — выдохнула Камила. — Они будут стараться тебя направлять, загонять. Использовать рельеф. Если ты увидишь, что они оттесняют тебя куда-то, даже если это кажется безопасным укрытием… не иди. Беги в самую, на их взгляд, неподходящую сторону. Ищи хаос там, где они ждут порядка. Их план строится на предсказуемости — твоей и арены. — Спасибо, — повторила Женя, и это «спасибо» теперь звучало совсем иначе — не вежливой формальностью, а клятвой, оружием, переданным из рук в руки. Её взгляд встретился с взглядом Камилы. — Если доживёшь до финальной восьмёрки… ищи меня. Не атакуй первой. Камила коротко кивнула. Никаких рукопожатий, никаких лишних жестов. Только этот взгляд — понимание, союз, хрупкий и опасный, как лезвие бритвы. В этот момент к ним подошла Этери. Она не прерывала разговор, просто встала рядом, давая понять, что время вышло. Женя встретилась с ней взглядом и кивнула. — Мне пора, — сказала она Камиле.

***

— О чём вы так долго говорили? — сразу же уточнила Этери, как только они отошли в сторону. Её взгляд скользнул вслед удаляющейся фигуре Камилы, а потом вернулся к Жене, стал пристальным, почти сканирующим. Женя вздохнула, проводя рукой по лицу. Адреналин от услышанного ещё пульсировал в висках, но сейчас его нужно было загнать глубоко внутрь, под ледяной слой самообладания. — О том, что возможно спасёт мне жизнь, — тихо, но чётко сказала она, встречая взгляд наставницы. — Но я не хочу это обсуждать сейчас. Не здесь. Она обвела взглядом коридор, полный трибутов и менторов. Стены, вероятно, тоже имели уши. — Мне нужно морально собраться перед интервью. И мне нужно, чтобы ты мне помогла с этим, — Женя выдохнула, взглянув Этери в глаза. — Объяснишь позже. Всё, — коротко кивнула она. Потом положила руку на плечо Жени, и этот жест был неожиданно твёрдым, почти что хваткой. — А сейчас слушай. Интервью — это не просто болтовня. Это твой шанс переписать сценарий, который они для тебя придумали. Ты поняла? Ты должна заставить Капитолий увидеть в тебе не жертву, а… непредсказуемую девушку. Она отпустила её плечо и выпрямилась, снова превращаясь в собранного, невозмутимого ментора перед камерами. — Иди. Приведи мысли в порядок. Через пятнадцать минут тебя вызовут. И, Женя… — Этери сделала небольшую паузу. — То, что ты узнала… это не должно парализовать тебя сейчас. Это должно тебя разозлить. Теперь иди. Соберись. Женя кивнула, развернулась и направилась прямо по коридору. Спина у неё была прямая. В голове, поверх страха, уже выстраивались новые схемы, рождались обрывочные мысли для интервью. Она чувствовала на себе взгляды: любопытные, оценивающие, враждебные. Особенно — тяжёлый, будто физически ощутимый взгляд со стороны других трибутов. Теперь она знала, что он значил. И это знание было холодным, тяжёлым камнем в груди. Но камень можно использовать. Как якорь. Как оружие.

***

За кулисами студии царил контролируемый хаос. Техники с наушниками бегали туда-сюда, проверяя камеры и свет. Гримёры последний раз поправляли причёски и пудрили лица. Максим Траньков уже общался с другими трибутами. Сам он был облачён в невероятно яркий костюм цвета фуксии с бирюзовыми лацканами, его волосы были уложены в сложную, статичную причёску, а лицо сияло неизменной, ослепительной улыбкой, которая не доходила до глаз. Медведева стояла в тени кулис, ожидая своего выхода. Она была одна — Этери, Лиза и остальные остались в специальной ложе для команд. Её ладони были влажными, она сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Дыхание снова пыталось сбиться. Перед её внутренним взором мелькали лица: Саши, мамы, Марка. Потом — лица Этери. Утром. Ночью. С тенью боли и со вспышкой нежности. — И следующая наша гостья — Евгения Медведева из Двенадцатого дистрикта! Девушка, совершившая беспрецедентный шаг — добровольно заменившая свою младшую сестру на Жатве! Встречайте! — голос Транькова взлетел до восторженной высоты, и зал взорвался аплодисментами. Это был её сигнал. Женя сделала глубокий вдох. Она вспомнила ощущение лука в руках, свист стрелы, вонзающейся в яблоко. Вспомнила холодную решимость в голосе Этери: «Ты должна быть сильнее». Она выпрямила спину, расправила плечи и шагнула в свет. Ослепительные лучи софитов ударили ей в глаза, заставив на секунду ослепнуть. Гул зала — смесь аплодисментов, свистов, возгласов — обрушился на неё физической волной. Она шла по узкому подиуму к центру сцены, к креслу напротив Максима, чувствуя, как платье струится вокруг её ног, а серебрянач роза вспыхивает при каждом движении. Она не улыбалась. Она лишь слегка кивнула в сторону зала, её лицо было спокойным, почти невозмутимым. Внутри всё кричало, но снаружи — только холодная, отточенная до блеска уверенность. Мужчина встал, чтобы встретить её, протянул руку для театрального рукопожатия. Его ладонь была сухой, тёплой, а хватка — крепкой. — Евгения, дорогая! Наконец-то! Весь Панем только и говорит о твоём поступке! — воскликнул он, усаживая её и принимая свою знаменитую позу — слегка наклонившись вперёд, с внимательным, проникновенным выражением лица. Женя села, аккуратно поправив складки платья. Она встретилась с ним взглядом и позволила своим губам растянуться в лёгкую, сдержанную улыбку — не радостную, а скорее понимающую. — Спасибо, Максим, — сказала она, и её голос, усиленный микрофоном, прозвучал в зале удивительно ровно и спокойно. — Но я бы не назвала это поступком. Это был просто выбор. — Выбор? — Максим приподнял брови, изображая изумление. — Но ведь это выбор между жизнью и смертью! Между безопасностью и ареной! Разве это не самый героический поступок? Медведева замолчала, давая своим словам вес. Зал затих. — Когда любишь кого-то, — сказала она медленно, глядя не на него, а прямо в ближайшую камеру, туда, где, как она знала, сидели миллионы зрителей, — нет никакого выбора. Есть только необходимость. Я не герой. Я просто старшая сестра. В зале пронёсся вздох — коллективный, полный сантиментов. Траньков приложил руку к сердцу. — О, это прекрасно! Просто потрясающе! — воскликнул он. — Но скажи, Женя… а теперь? Ты ведь видела других трибутов. Сильных, подготовленных. Не жалеешь ли ты о своём решении сейчас, когда арена так близко? Капкан. Очевидный, но коварный. Он ждал слёз, дрожи в голосе, признания в страхе. Женя снова позволила себе паузу. Она опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях, потом снова подняла его. И в её глазах, подчёркнутых макияжем, вспыхнул не страх, а вызов. — Страшно, — призналась она честно, и это признание прозвучало сильнее любой бравады. — Но не за себя. Я умею охотиться, умею стрелять и умею выживать. Мне страшно за тех, кто верит, что я вернусь. Кто ждёт меня дома. И это… это даёт мне силы не жалеть. Даёт силы бороться. Ответ был не тем, чего ждали. В нём не было покорности. Была сила, укоренённая не в жажде славы, а в любви и долге. Максим на секунду замер, его профессиональная маска дрогнула, выдав искреннее удивление. Потом он снова заулыбался, но теперь его улыбка стала более острой, заинтерересованной. — О, я вижу, в Двенадцатом дистрикте есть не только уголь, но и такие стальные девушки! — пошутил он, и зал засмеялся. — Но расскажи нам о твоём знаменитом выстреле на индивидуальных показах! Стрела в яблоко! Это было потрясающе! Что ты хотела этим сказать? Это был… протест? Вот он. Главный вопрос. Тот, из-за которого Лиза чуть не поседела. Медведева почувствовала, как сердце заколотилось чаще. Она вспомнила совет Этери: «Не оправдывайся. Преврати это в силу». Она наклонила голову, и на её губах появилась лёгкая, почти дерзкая улыбка. — Протест? Нет, Максим, — сказала она, и её голос приобрёл лёгкие, насмешливые нотки. — Это было напоминание. Напоминание о том, что даже на праздничном столе Капитолия может найтись цель для стрелка из Двенадцатого дистрикта. А я, как вы сами заметили, умею целиться. В зале на секунду повисла ошеломлённая тишина. Потом раздался взрыв — не аплодисментов, а смеха, одобрительных криков, возгласов. Это было дерзко, опасно и невероятно эффектно. Траньков закатился искренним, громким хохотом, хлопая себя по коленям. — Боже мой, я обожаю эту девушку! — воскликнул он, вытирая мнимую слезу. — Вы слышите, Панем? Запомните это лицо! Евгения Медведева — девушка, которая не боится напомнить нам, что у неё острый глаз и, судя по всему, острый язык! Интервью продолжалось ещё несколько минут, но кульминационный момент уже прошёл. Женя отвечала на вопросы о дистрикте, о семье, о тренировках — сдержанно, с достоинством, без излишней откровенности, но и без фальши. Она была не жертвой, не плачущей героиней, а сильной, умной девушкой, попавшей в ужасные обстоятельства и не намеренной сдаваться. Когда финальная музыка заиграла, и Максим объявил о конце интервью, зал аплодировал ей стоя. Женя встала, ещё раз кивнула залу и, не оборачиваясь, пошла со сцены. Как только она скрылась за кулисами в полумраке, ноги её подкосились. Она едва не упала, ухватившись за холодную металлическую стойку с кабелями. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Шум в ушах вернулся, теперь смешиваясь с отголосками аплодисментов. Её охватило внезапное, тошнотворное головокружение. Она сделала это. Она прошла через это. И теперь наступила пустота, стремительное падение после адреналинового взлёта. Она не помнила, как прошла по коридорам, как миновала поздравляющих её членов команды — Лиза пыталась обнять её, что-то крича, Даня сиял, Алина кивнула с одобрением. Миша, который уже общался с другими трибутами. Она прошла мимо них, как сквозь густой туман. Единственное, что она ясно осознавала, — это необходимость добраться до своей гримёрки. До тишины. До темноты. Она втолкнула себя в комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Яркие пятна от софитов всё ещё плясали у неё под веками. Запах грима, собственного пота и металлической ткани платья ударил в нос. Её начало тошнить. И тогда дверь позади неё тихо открылась, заставив её отшатнуться. В проёме стояла Этери. Она не сказала ни слова. Она просто вошла, закрыла дверь на ключ, повернув его с тихим щелчком, и в два шага оказалась перед Женей. И прежде чем та успела что-либо понять, её обняли. Это не был лёгкий, утешительный жест. Это было сильное, почти грубое объятие, которое вобрало в себя всю её дрожь, всю её опустошённость. Руки Этери обхватили её спину, одна ладонь прижалась к её затылку, прижимая лицо Жени к своему плечу. Медведева уткнулась носом в ткань её костюма, вдыхая знакомый запах — теперь смешанный с запахом её собственных духов, пыли сцены и чего-то неизменного, тёплого. И всё, что копилось, сдерживалось, контролировалось за последние часы, прорвалось наружу. Тихие, сдавленные рыдания вырвались из её груди, сотрясая всё тело. Она не плакала громко — она просто дрожала, из неё вытекало напряжение, страх, усталость целой вечности, прожитой за двадцать минут на сцене. Этери не говорила «не плачь». Она не говорила ничего. Она просто держала её. Крепко. Надёжно. Её рука гладила Женю по волосам, по спине, твёрдыми, успокаивающими движениями. Её дыхание было ровным и глубоким, и Женя невольно начала подстраивать под него свой сбивчивый ритм. — Всё, — наконец прошептала Этери прямо у её уха, и её голос был низким, хрипловатым от эмоций. — Всё закончилось. Ты справилась. Ты была великолепна. Ты была идеальна. — Я… я чуть не… — попыталась выговорить Женя, но слова застряли в горле. — Ты ничего не чуть не, — строго, но мягко перебила её Этери. — Ты контролировала каждый момент. Каждую паузу. Каждое слово. Я наблюдала и они наблюдали. Ты заставила их увидеть не ребёнка, а бойца. Ты заставила их уважать тебя. И немного бояться. Это именно то, что было нужно. Она осторожно отстранилась, чтобы взглянуть на девушку. Та подняла заплаканное, размазанное от слёз и грима лицо. Тутберидзе, не моргнув глазом, достала из кармана чистый, шёлковый платок и начала осторожно, с неожиданной нежностью, вытирать ей щёки, снимая следы туши. — Твоя маска упала только здесь, со мной, — тихо сказала она. — И это правильно. Это значит, ты держалась до конца там, где было нужно. А теперь можешь позволить себе быть собой. Медведева смотрела на неё, на её сосредоточенное лицо, на губы, сжатые в тонкую линию концентрации, на тёмные глаза, в которых теперь отражалась только она, заплаканная и настоящая. И в груди что-то щёлкнуло, перевернулось и встало на место. Страх отступил, оставив после себя пустую, но чистую усталость и… странное, тихое ликование. Она сделала это. Она пережила это. И она не была одна. — Спасибо, — прошептала она. Этери закончила вытирать слёзы, сложила платок и сунула его обратно в карман. Потом её руки снова легли на плечи Жени. — Теперь слушай, — сказала она, и её голос снова приобрёл деловые нотки, но теперь они звучали не холодно, а как приказ любящего командира. — Тебе нужно умыться, переодеться. Потом мы вернёмся в пентхаус. Там будет ужин. А потом… потом у тебя будет ночь. Последняя спокойная ночь. Используй её, чтобы выспаться. Чтобы набраться сил. Потому что завтра… завтра всё начинается по-настоящему. Женя кивнула, чувствуя, как сила понемногу возвращается в её тело. Дрожь утихла. Она всё ещё была измотана, но уже не сломлена. — А как же ты? — спросила она. — Ты будешь со мной сегодня? Этери на мгновение замолчала, её взгляд стал далёким, будто она заглядывала в тот самый завтрашний день, от которого Женя только что сбежала в её объятия. — До самого конца, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово было клятвой, вырезанной на камне. — Теперь и до самого конца. И в этих словах не было утешения. Была страшная, неумолимая правда. Но для девушки, стоящей в размазанном гриме и платье с серебряной розой, этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё, что ей было нужно, чтобы сделать следующий шаг.