Не зови меня по имени

Просторная комната. В ней царит полумрак. Зашторены окна. Горит настольная лампа. Её мягкий жёлтый свет отдаёт во власть темени своё тусклое существование. — Хаха-сан, – обратился темноволосый парень к женщине, перематывающей его руку бинтами, – прошу тебя... пожалуйста, не называй меня более по имени, – видя её немое удивление и несходящую с лица тоску, он продолжил: – Только один человек может звать меня "Осаму". Только один. Поэтому прошу... – он замолчал, голова его бессильно опустилась на спинку тёмного дивана. Карие глаза смотрели в пустоту. – Хаха-сан, тебе ведь уже некого, кроме меня, звать "Дазаем", – по лицу женщины тихо текли слезы. Она почти закончила обматывать раненую руку сына. – Прости за всё. — Это ничего, мусуко, – она попыталась улыбнуться. От её улыбки и сияющих от слез глаз, в которых отражался тёплый свет лампы, стало ещё больнее.

***

— Э... Дазай, знаете, тут дело такое... Ну, в общем, вам нужно съехать с комнаты. Парень как раз возвращался со школы, как в коридоре общежития его выловила комендантша. — Я забыл заплатить? – Осаму помнит, конечно, что платил. Но а вдруг, что-то не так, верно? Нужно ведь проверить. — Нет, я не про оплату. Ваших сожителей я тоже предупредила. Они уже съехали. Я о том, что эта комната очень, вот прям очень, кое-кому нужна. И все другие комнаты полностью заняты... Я знаю, что так по закону не делается, но моральный долг обязывает меня помочь этим людям. — Екатерина Анатольевна, объясните, пожалуйста. — Ох, это да. С середины рассказывать начала. Совсем на старости лет мозги не варят. Так вот. Соседи ваши – небольшая семья. А к ним приезжают гости, которым тоже надо где-то проживать. Гости, конечно, квартиру полноценную не снимают. Они приедут чисто повидаться с родными. Три года, как-никак не виделись. И вот, примерно недели на две, эта комната, по моему обещанию, должна перейти к ним. Вы не волнуйтесь, я просчитала всё. На улице вы жить не будете. Я специально нашла вам другую общагу, что вроде находится даже ближе, чем эта, к вашей школе. Это всего-то две недели. После этого можете на законных правах вернуться сюда. Повторюсь, я не гоню вас отсюда, Дазай. Но всё же... моральные ценности... — Если ради чьего-то воссоединения, то святое дело, дорогая Катерина. — Ах, какая прекрасная манера речи! Девчонки, видно, толпами ходят за вами! Вежливость сейчас так не ценится... Вот, смотрите, тут адрес той общаги, в которою вы заселитесь на время. Если будут вопросы, мой номер вы знаете, – она тыкнула вырванный из записной книжки листок, исписанный ровным быстрым почерком. – Бывайте, – и ушла куда-то вглубь коридора своей шустрой походкой.

***

— Но, Лизавета Ивановна, я ведь исправно платил нужную сумму денег все эти месяцы, что я здесь проживаю. Да, я жил один в этой комнате и платил ещё за одного несуществующего сожителя, но разве это проблема? — Если посмотреть на вещи здраво, то да, проблема. Знаешь, я тебя не трогала по поводу этого вашего читерства, потому что понимала, если я кого-нибудь заселю к тебе в комнату, то произойдёт либо битва на Куликовом поле, либо Ледовое побоище. А я такого в своём общежитии пытаюсь избегать. Но, Фёдор, послушай. Мест, заведомо говорю, лишних нет – сезон. А меня слёзно просили поселить здесь мальчика, у которого неподалёку школа. — А что, если я откажусь? — Откажешь однокласснику и единственному другу, демон? — Дазай? Какого лешего... Осаму уже минут десять стоял у чуть приоткрытой двери в небольшую комнатку его нового общежития, в котором ему предстояло жить. Он не то, чтобы подслушивал, нет... Он просто находился в лютейшем шоке от того, что его сожителем оказался Достоевский, а потому застыл в оцепенении прямо перед порогом. И что делать теперь? Этот демон же его, сто процентов, убить попытается! Да, они относительно неплохо общаются в школе... Ну, если к "неплохо" можно отнести постоянные пререкания по поводу всевозможных (и невозможных) вопросов, извечные подножки на физ-ре, взаимные подъёбы по поводу и без... А ещё Дазай всегда достаёт Фёдора и мешает ему на уроках, что может стать отличным мотивом для очень мучительного и кровавого убийства... Может, попросить Катерину подыскать другое общежитие?.. — А я не леший. — А я тебе не друг. — Почему ж? Ты со мной хотя бы общаешься, не то, что с остальными одноклассниками, которые к тебе даже подойти боятся, ибо велика вероятность, что ты их проклянëшь и отправишь во все тяжкие. — Не думай обо мне слишком плохо. Проклинать я пока не умею. — Вот видишь! Скоро ты станешь злобным колдуном и тогда... — Кхе-кхе, деточки мои, я вам не мешаю? – Лизавете уже порядком надоело наблюдать эту сцену. И комендантша, уперев руки в боки, прожигала их своим грозным взглядом. На несколько секунд воцарилась полная тишина. А потом... — Да боже мой! Почему мне так не везёт в этой чëртовой жизни? Чёртов Дазай, свалившийся на мою голову! Лучше бы свалилась на меня эта люстра, ей-богу... – Достоевский расхаживал по комнате широкими раздражёнными шагами, бормоча про себя маты и поминая все, какие есть, грехи человечества. «Похоже, этот "Дазай" – единственный, кто может вывести из себя всегда спокойного Федю...» – думала с усмешкой комендантша. Дазай тем временем уловил еле заметное движение на потолке... Движение это становилось всё заметнее и настойчивее. Фёдор его не замечал. В следующую секунду, Дазай, увидев, как угрожающе покачнулась люстра, не стал ждать, пока та полетит вниз. Он оттолкнул Достоевского куда-то, вроде на кровать, подальше от опасной зоны. А сам встал прямо под ней. Прямо под качающейся буквально на волоске его возможной смертью. Какие только мысли его не посещали в этот момент, но одна была такая яркая, что затмила все: «Вот! Вот мой шанс уйти из этой несправедливой жизни». Мысль, такая живая и, на удивление, честная. Сколько уже он врал себе и другим о своём состоянии?.. Неимоверное множество раз Смерть проходила мимо, здоровалась с ним за руку и, насмехаясь, уходила. «Теперь-то ты возмешь меня с собой?» – спрашивал Смерть Осаму. — Нет. Дазай совершенно не понимал, что произошло. Ведь он вроде бы помирал? Нет? Что "нет"? Почему он ещё жив, и что это был за оглушительный звук, прорезавший воздух? — Нет. Ну вы и дебилы, извиняюсь, – послышался рядом раздражённый голос Лизаветы Ивановны. – Ты что, суицидник, раз от люстры не отошёл? – спрашивает она Дазая, обескураженного и сидящего на полу. – Жизнью мне обязан. В последний момент тебя оттащила. Так вот оно что... Его снова спасли? Ну, знаете, это уже не интересно. Когда уже закончится эта тяжёлая пьеса, когда опустят занавес? — Не рад, что ли? – видимо его печаль слишком хорошо отразилась на лице. Комендантша шумно выдохнула. – Вот же дебилы... Один суицидник, другой колдун. А по итогу пострадала только люстра, – она с грустью посмотрела на валяющийся каркас антикварной вещи и разбившиеся вдребезги лампочки. — Я не колдун. С чего вы это взяли? – решил вставить своё слово Фёдор. — Да с того, что ты, чёртов демон, реально, блин, колдун. Сам на себя порчу навёл, а говорил не умеешь, – Дазай быстро опомнился и встал с пола. — Ладно. Я так понимаю, вопрос о заселении решëн? – спросила комендантша, отряхивая свой костюм. – Не убейте друг друга, хорошо? И сами не убивайтесь, – она строго покосилась на шатена, – а то, знаете, плохая репутация общежития мне не нужна. – Лизавета Ивановна поторопилась к выходу из комнаты. Остановилась в дверях. – Электрик, вероятно, пребудет только завтра. Вы уж как-нибудь сегодня без света посидите. Можете свечи зажечь, – закрывая за собой дверь, она, бормоча себе под нос, сказала: – Надеюсь, они не устроят пожар...

***

— А тут стало намного уютнее, как думаешь? Дазай и Достоевский сидели за небольшим круглым столиком, пили чай. Они последовали совету комендантши и свечи зажгли – конец сентября всё-таки, темнеет. От этого всего создавалась действительно уютная и поэтичная атмосфера. Как выразился на этот счёт Осаму: «Перо мне в руки и пергамент, не страшны мне пули – я поэт. И я взойду тогда на постамент». И правда, в этот тихий дождливый вечер хотелось писать стихи. — Тут нормально, – ровно ответил Фёдор, попивая чай и заглядывая за шторку, в окно, на тёмную улицу, залитую светом фонарей: «Ночь, улица, фонарь... Чëрт возьми, Блок, заткнись, где ты видишь здесь аптеку?» — Ну вечно ты такой. Будь, что ли, хоть чуточку оптимистичнее? – Дазай размешивал сахар в своей кружке, громко постукивал ложкой по её стенкам. – Вообще, я твоё жильё не так представлял. — А как же? — Ну, готический дом, так похожий на замок, с кучей башенок и окон, всегда закрытых ставнями... А ещё там обязательно должны быть статуи всевозможных мифических существ, портреты с жутко известными предками, гобелены, канделябры... А на ужин кровь симпатичных девственниц. — Ты меня за вампира держишь? — Увы, бледности твоей кожи позавидовал бы даже вампир. — Тебе не надоело каждый раз стебать меня по этому поводу? Воцарилась тишина, прерываемая лишь звуками из вне: проезжающие машины на улице, весёлые соседи за стенкой... — К слову, ты почему в общежитии-то живёшь? – Дазаю реально было интересно это знать. Он ведь и подумать не мог, что такой человек, как Фёдор, будет жить в таком месте. — Не хотел мешать отцу и его новой любовнице. А ещё больше не хотел садиться ему на шею, поэтому предпочёл, вместо квартиры, общагу. Плюс, это неплохой опыт. Мне всё равно придётся жить в общежитии, когда пойду в универ. — Что ж. Тогда понятно. — Ты, я так понимаю, тоже жил до этого в какой-то общаге? — Это да. Ты спросишь, а что я там, собственно, делал? А всё просто. Мною двигало любопытство. Сознаюсь, я много слышал про русские общежития и хотел проверить сам. Снова молчание. За стеной слышались пьяные поющие голоса. — Можно ли мне спросить о причине, по которой человек из страны первого мира переехал сюда, в Россию? – спросил спокойно Достоевский. Он не спрашивал это раньше, потому что оппонент его, видимо, избегал этой темы, раз не сказал об этом сам. Дазай молчал. Даже автомобили на улице будто заглушили свои моторы. Соседи тоже притихли, были слышны лишь негромкие отголоски недавнего веселья. — Кстати, что у нас на ужин, кроме чая? – неожиданный вопрос, громом свалившийся ни возьмись откуда. —... Картошка жареная с колбасой со вчера осталась... — Вот и отлично! – весело произнёс Дазай, вставая из-за стола и подходя к холодильнику. — Эй, стой, ты ли не офигел? Это моя еда...

***

— Или ты говоришь мне, кто ты, или я проткну твой матрас кухонным ножом. Была уже глубокая ночь. Часы показывали час ночи. Они легли спать, но никто пока не собирался отбывать в священное царство Морфея. Дазай переписывался с кем-то по телефону, лёжа на верхнем ярусе кровати (к слову, выбрал он его принципиально, «потому что на верху круто». А Достоевский и не против, ведь «сверху падать больнее»). Фёдор тем временем читал какую-то книгу, освещая её фонариком, который выпросил у комендантши, ибо «темно очень, не видно». — Ты с кухонными ножами спишь? – послышался ответ сверху. — Хрен знает, кто может к тебе ночью вломиться. —... А может? – кажется, Осаму прямо сейчас в полной мере представлял криминальную картину с поножовщиной и Фёдором в главной роли. — Нет. Это шутка, – с верхнего яруса послышалось что-то типа "фух". Но парень продолжил: – Шутка, потому что, на самом деле, этим ножом я зарезал своего второго сожителя, так как тот слишком меня бесил. — Тоже шутка, я надеюсь? — Как знать. Следующие пять минут они продолжили заниматься тем, чем занимались ранее – переписываться и читать. Но наступившая тишина снова была нарушена Достоевским. — Теперь я смотрю на твои бинты на руках и шее по-другому, – он не может сейчас увидеть лицо Дазая, но он предполагает вопросительное его выражение. – Раньше я думал, что это просто твой странноватый стиль. Но я только сегодня узнал, что ты – суицидник. И тогда всё становится понятнее. Для самоубийства нужны особые причины или же безумство. Ты на безумца не похож. Также, как и с переездом из своего родного города и страны, нужны некие важные обстоятельства, о которых ты умалчиваешь. Таким образом, можно понять, что в твоей жизни произошло что-то такое, что смогло перевернуть всё вверх дном, – молчание. Напряжённое, такое, что становится не по себе. – Я всё равно узнаю, кто ты на самом деле, Дазай. Твои тайны не проживут долго.