Tell me what you wanna

Юнги смутно припоминает, чем закончилась вечеринка и как он оттуда ушёл, но оказаться утром в постели с татуированным мужиком — выше любого понимания. Бутылку вина парень, если память не подводит, допил, что и превратилось в колоссальную ошибку, поскольку чёртов физик только этого добивался: споить, увезти к себе и непонятно какую гадость осуществить! Господи… они ведь не… Мальчик испуганно одёргивает одеяло, находит себя оголённым ниже пояса, туловище ненадёжно скрывает прозрачная футболка. Ну всё, приплыли. Этот высокомерный нахал его изнасиловал! Юнги сразу догадывался, что душонка у того нечистая, но не настолько же! Он изо всей силы пинает спящего человека в бок, яростно глядя на сморщенное, откровенно непонимающее причину агрессии лицо. После быстро заматывается в одеяло, дабы прикрыть неловкую обнажённость. Вино явно было лишним. Зачем вообще до такого состояния налакался? Грёбаный, мерзкий, бессовестный Чон Чонгук! — Только попробуй сказать, что мы переспали! — рычит младший и, поднимаясь с широкой кровати, загнанно отступает в угол. Смотрит большими, заспанными, разозлёнными глазами, а Чонгук, чувствуя покоряющую усталость, даже разбираться не хочет, какого чёрта этот мелкий суету наводит. Если бы переспали, так бодренько он, в конце-то концов, не прыгал бы. Что за дурацкие вопросы ни свет ни заря? — Успокойся. Чего кричишь? — вялым голосом интересуется, с ноткой игривости глядя на растерянного, милого, усыпанного блёстками первокурсника. Такая прелесть, честно говоря. Вечерний макияж заметно размазался, подводка потекла. Выглядит, если рассудить объективно, как сладко вытраханный мальчик. Чонгук им незаметно с кровати любуется. — Чего я кричу?! Чего. Я. Кричу?! — повторяет, будто разговаривает с дурачком. Наверное, в его причудливой головке разница между докторантом и дураком решительно отсутствует. — Мы переспали? Да или нет? — откуда девственнику что-либо знать про спектр ощущений после анального секса? Неудивительно теперь созерцать искреннее замешательство. Чонгук будет не Чонгук, если не поиздевается над злостным, скрывающим растерянность юношей. — Может быть, — коротко фыркает, видя мгновенно обрушившуюся Вселенную на дне пленительных глаз. Что за реакция вообще? Больно бьёт по мужскому достоинству. — Ты, мудак недоделанный, воспользовался моментом, пока я был пьян! — уверенно наступает, наплевав на любые оголённые участки худенького тела. Залазит на кровать и принимается неэффективно бить кулачками довольного происходящим брюнета. — Чего ты лыбишься?! Я тебя сейчас придушу, кобель! — садится на живот теоретика и действительно тянется ухоженными пальчиками к шее. Чонгук чересчур просто перехватывает тонкие запястья, сжимает в одной огромной лапище и двусмысленно скалится. Какая прелесть. Мальчик обнажённый залез ему на живот. Весь такой растрёпанный, строптивый, нежный, готовый глаза выцарапать за правдоподобную бутафорию. Ну неужели можно было поверить в эти вызывающие слова? Видно же, что провоцировали. Умело, по всей видимости, играли. — Ну-ну, откуда злость, сладенький? Вообще ничего не помнишь? — уточняет, внаглую наслаждаясь стройными молочными бёдрами на торсе. Красота! Вот это зрелище с утра пораньше. Воодушевляет. Юнги безуспешно старается выпутать кисти из хватки, но терпит постыдное поражение. Сильный, засранец. И лыбится во все тридцать два, не чувствуя ответственности за случившееся! Да Юнги на него в суд подаст за изнасилование с избиением! Потому что откуда на колене синяк и нога правая побаливает? Только сейчас, поумерив пыл, удалось заметить предыдущие странные нюансы. — Не издевайся, — как-то безнадёжно молвит, расслабляясь в крепких, не дающих совершить глупость руках. Чонгук более серьёзно на младшего смотрит, пытаясь не ронять изучающий взгляд ниже пупка: контролировать состояние станет гораздо тяжелее. — Скажи честно, что вчера произошло? — в конец обмякает, по-прежнему игнорируя любопытнейший факт, где он сидит и как. Одеяло вовсе куда-то скатилось, бросая на произвол судьбы ошарашенного происходящим парня. Чонгук вымученно вздыхает, зачёсывая пальцами раскиданные по подушке смоляные волосы. — Тогда слушай, — давит необъяснимый смешок, опуская ладони на узкую талию. — Мы целовались. Долго целовались, — ловит смущённое «это я помню», неторопливо продолжая рассказ: — потом тебе в голову пришла гениальная мысль допить оставшееся вино. Я, разумеется, не мешал, ты ведь взрослый мальчик и всё такое… — Тебе просто-напросто было это на руку! — вклинивает уместное заявление. — Возможно, совсем чуть-чуть, — даже не скрывает, вот ведь сюрприз. Надо, кажется, привыкать к чрезмерной прямолинейности. — Я предложил тебе помочь дойти до машины, чтобы отвезти в общежитие, но ты, Мистер Самодостаточность, настоятельно отказался. Ладно, думаю я, пусть. Идём мы, значит, выходим на улицу, тебя шатает то туда, то сюда, я снова предложил помощь, взял тебя за руку, но ты шарахнулся, как от прокажённого, и завалился попой в лужу грязи. Испачкал брюки, трусы и кожанку. Мою одежду тоже испачкал, когда я всё равно был вынужден взять тебя на руки, потому что, видите ли, принцесска ножку подвернула. Мне пришлось вытерпеть ругательства, крики о помощи с твоей стороны, прежде чем удалось затолкать твою пьяную тушку в машину. Сидение, к слову говоря, тоже в грязи. Я хрен знает сколько его ночью отмывал, — с ироничной ухмылкой предъявляет лучший пример для переживания самого яркого за всю, мать вашу, жизнь стыда. У Юнги щёки не просто красные — багровые! — Ой, — только и удалось из себя выдавить. Действительно: ой. Что ещё тут уместного скажешь? Сплошное фиаско по его объективному мнению. — И чего ты стушевался? Я ведь даже к главному не перешёл! — смакует ничем не прикрытую неловкость мальчика. Редкостное представление, надобно выжать соответствующий максимум. — Когда я снимал с тебя заляпанные джинсы с трусами, ты чудом умудрился набрать номер экстренной службы и бессвязно пролепетать, что, цитирую: «Меня домогаются! Больной ублюдок уже трусы с меня стащил! Пришлите группу захвата, он ненормальный! Его пора бы в психушку засадить! Представляете, как-то раз этот пришибленный открыто предлагал лишить меня девственности…» ну и ещё куча всякой белиберды. У меня, кстати, видео есть, — не сдерживает издевательский смех, следя за тем, как бедный мальчик чуть ли в голос не рыдает от услышанного истинного кошмара. — Хорошо, что оператор попался понимающий. Я ему объяснил ситуацию, он от всего сердца пожелал мне сил и терпения, — наконец заканчивает говорить, испытующе всматриваясь в совершенно раскисшую молодую прелесть. — Если бы я знал, что ты до такой степени не дружишь с алкоголем, в жизни не разрешил бы напиться, — с тенью снисходительности добавляет, услышав вырвавшийся задушенный всхлип. — Прости, пожалуйста, — и понеслась. Юнги накрывает лицо трясущимися ладонями и внезапно начинает заливисто плакать. Худенькое тело содрогается, комнату наполняют звуки рыданий, а лежащий посреди кровати Чонгук впервые так опешил. Ну… неужели информацию стоило преподнести деликатнее? Мальчик настолько хрупкий? Подумаешь, всякое случается на пьяную голову, чего расстраиваться? Ладно, теперь старший чувствует себя немного виноватым. — Эй, тише, ничего сверхъестественного не произошло, — старается урегулировать ситуацию, но парень лишь громче начинает завывать. Как побитый, вытерпевший худшие мучения котёнок. Окей, великолепно, Чонгук очень виноватым себя ощущает. — Ну, не плачь, — приподнимается с подушки, аккуратно обнимая вздрагивающее тельце. — Тише-тише, всё ведь в порядке, я удалю видео, — Юнги отчаянно желает вырваться, но его намертво придавили к татуированной груди. — Не рыпайся, я тут успокоить тебя пробую, — хмурится, но всё равно замечает, как от него напрасно силятся отклониться. — Да сиди ты ровно, наконец! — сурово рыкнул, чувствуя мгновенно притихшего заплаканного парня. Ну и ну… насыщенное утречко получилось. — Мне т-так… ст-тыдно-о-о, — через слово всхлипывает, неаккуратно вытирая скатывающиеся слёзы вперемешку с подводкой и блёстками. — Ты сердишься на меня? — между прочим интересуется, спрятав лицо в предоставленном мускулистом плече. — Да с чего бы? — непринуждённо улыбается, поглаживая рукой взлохмаченные фиолетовые волосы. — Я чаще смеялся, чем злился, поэтому не бери в голову. Случилось, ну и чёрт с ним, смысл расстраиваться? Как говорится: c'est la vie*. Вытри слёзки, — до мурашек ласково шепчет, оставляя незатейливый поцелуй на кончике носа. Юнги негодующе морщится, но затем благодарно улыбается, окончательно возвращаясь в состояние душевного равновесия по завершении десяти минут. Физик продолжал неустанно обнимать, поглаживая ладонями сгорбившуюся спину. — Порядок? Реветь больше не хочется? — молвит и осторожно берёт успокоившееся личико в руки. — Нет, — смотрит карими глазами в душу, периодически моргая слипшимися влажными ресницами. — Вот и отлично, — неожиданно чмокает в раскрасневшиеся губы и предоставляет возможность выпутаться из объятий. — Иди в душ, смой эти красивые блёстки. В тумбочке найдёшь запечатанную зубную щётку, — командует, поднимаясь с нагретого места кровати. Подходит к шкафу, зачем-то достаёт комплект чистой одежды. — Твои брюки с бельём я сейчас заброшу в стирку, даже не думай их надевать: они и без того мне всё здесь испачкали. Юнги послушно кивает, принимает предложенные вещи и удаляется в ванную комнату. Чонгук, как и говорил, закидывает грязную одежду в стиральную машинку, прямой наводкой двигаясь в залитую солнцем кухню. Часы показывают двенадцать утра. Он лениво принимается жарить тосты с сыром и варить кофе. Спустя пятнадцать минут Юнги выходит из душа весь чистенький, румяный, переодетый в чужие футболку и шорты. Переводные татуировки пришлось стирать длительное время, но, тем не менее, у него получилось. Помещение затапливают запахи сливочного масла и кофе, что пробуждают громкое урчание желудка. Пока он искал соответствующую комнату, глаза успели рассмотреть просторную холостяцкую обитель: мебели маловато, преобладают тёмно-серые и коричневые оттенки, любые растения отсутствуют, везде на тумбочках валяются книги, которые Юнги, вследствие неосознанной привычки, складывает в ровную стопку. На стенах висят интересные чёрно-белые фотографии в рамках, получилось даже увидеть знаменитый снимок Эйнштейна с высунутым языком. Мальчик скромно хмыкает, случайно наталкиваясь на изображение Чонгука с каким-то улыбающимся парнем. Юнги решает не проявлять грубую бестактность, поэтому сразу выходит из данной комнаты, наконец найдя светлую кухню, где физик заканчивает готовку аппетитного завтрака. — Ты пока ешь, а я тоже в душ схожу, — предупреждает и кладёт на деревянный стол тарелку с тостами и кружку умело сваренного кофе. — Это, — указывает на белую маркерную доску, исписанную численными буквами-цифрами, — ни при каких обстоятельствах не трогать, — и удаляется в ванную, оставляя в сознании Юнги жгучее любопытство. Последний утаскивает хорошо прожаренный треугольный тост с сыром, кусает и подбирается к доске. Что она вообще делает в кухне? Неужели этот суперумный физик даже во время приёмов пищи может решать различные уравнения? С ума сойти… Юнги тщательно старается разобраться в увиденном, но, честно говоря, ни одной детали из написанного не понимает. Может, почерк плохой? Да нет, разобрать вполне осуществимо… «Трэш какой-то», — выносит вердикт, доедая масляный треугольник. Чонгук возвращается с ванной довольно быстро и сразу садится за стол, принимаясь неторопливо завтракать. — Ты это писал в приступе бреда? — указывает пальцем на доску, разворачиваясь корпусом к снисходительно ухмыльнувшемуся теоретику. — Это обычное уравнение, — пожимает плечами, делая щедрый глоток кофе. Внимательно следит за тем, как мальчик облизывает пальцы и берёт ещё один сырный тост. — Можешь мне рассказать, чем ты занимаешься? — на полном серьёзе интересуется, присаживаясь на свободное место рядом. — Теорией струн. Действительно… — А, ну конечно, спасибо, я ведь знаю, что обозначают эти ваши физические струны! — язвит, сморщив лицо от горечи заварного кофе. — А сливки есть? — В холодильнике, — широко улыбается на предъявленные едкие слова, наблюдая за тем, как мальчик поднимается, заглядывает в холодильник и достаёт запечатанную коробочку сливок. — Тебе правда хочется узнать? — Разумеется. Не хотелось бы — не спрашивал. — Резонно, — соглашается, отпивая ещё немного клубящегося кофе. — Ну хорошо, тогда слушай: в науке существует ответвление, раздел теоретической физики — квантовая механика, которая описывает абсолютно всё в нашем мире, за исключением единственной гравитации. Что такое гравитация и откуда она берётся разъяснил Эйнштейн ещё в 1916 году в известной общей теории относительности. Когда пробовали объединить гравитацию с квантовой механикой, предположительно создавая новую частицу — гравитон, получилась полная каша, приправленная горой несоответствия, — медленно начинает рассказ, видя глубокую увлечённость наевшегося тостами первокурсника. — Тогда физикам пришлось сотворить нечто, способное выправить возникшую противоречивость. Так появилась теория струн, гласящая, что каждая частица в стандартной квантовой модели — это упругая струна: разомкнутая или замкнутая. Струнам свойственно колебаться, верно? Представь себе гитарную струну, проще будет восприниматься. Так вот: способность струн колебаться в различных модальностях, имея при этом один или несколько гребешков колебания, предсказывает наличие разных частиц. И это замечательно, ведь в мире существуют кварки, образующие нейтроны и протоны; лептоны, но, в прочем, не буду лишний раз сотрясать воздух. Главное, что теория струн предсказывает гравитон — частицу гравитации, то есть у неё есть совершенное право претендовать на теорию всего. Разве не вдохновляет? «О да, очень вдохновляет…» — думает Юнги, запутавшись ещё в начале тяжёлого повествования. И никакие гитарные струны не помогают соображать быстрее! Вообще никак не помогают, откровенно говоря! — Струны могут дублироваться или сливаться, то есть происходит взаимодействие — необходимое условие квантовой механики. Но тут назревает первая проблема: струны ведут себя исключительно как бозоны — частицы, описывающие взаимодействие, однако существует группа частиц — фермионы — описывающие материю. Если добавить к струнам спиноры, это избавляет нас сразу от двух проблем: отсутствие фермионов и удаляет из расчётов тахион… — Что такое тахион? — с безнадёжным выражением лица переспрашивает, дабы сделать видимость, что во всём здесь разбирается. «Так, гитарные струны, надо ориентироваться на них. Колебание… да-да, хорошо, струны могут колебаться, издавая звук. Вывод: частицы издают звук?» — старается упорядочить в голове информацию, но получается несуразный бред. Чонгук наверняка за подобное дурацкое заключение выгнал бы из дома. Частицы издают звук… вот ведь умора. — Тахион — это математическая дилемма, — его прямо-таки понесло от проклятой физики. Завёлся так, что угольные глаза заблестели… Реально отбитый на всю голову извращенец. — Данная побочная частица равна квадратному корню из отрицательного числа. Видишь проблему? Да! Господи, да! Он видит проблему! Аллилуйя! — Число под квадратным корнем не может быть отрицательным! — с воодушевлением выпаливает, начиная собой неописуемо гордиться. Он понял! Сам понял, верите? Счастья полные штаны (в данном случае — шорты). — Ага. Эта информация, как мне кажется, ещё в детском садике преподаётся. Возвращаемся к более взрослому материалу, — говорит этот бессердечный чмошник, скидывая Юнги с небес всезнания на землю. Так приуменьшить его образование! Да как! Да он! Слов не хватает, чтобы выразить возмущение! В детском саду, представляете? «Мы в восьмом классе изучали квадратные корни, мудила!» — презрительно размышляет мальчик, продолжая слушать бесконечный, непосильный отходящему от похмелья сознанию рассказ. И зачем только поинтересовался долбанной теорией струн? — Осталась единственная, самая большая дыра в теории: она работает только во Вселенной с десятью измерениями. «Так пусть с ней разбираются существа, живущие в десятимерной Вселенной! У нас три, три измерения!» — снова проскальзывает негодующая мысль. — Поскольку наша Вселенная состоит из четырёх измерений… — да ну ни в какие рамки не лезет уже! — Четыре?! — Какая-то проблема? — вопросительно хмурится, будто бы данное утверждение — сама собой разумеющаяся информация. Пусть попробует сказать, что такое в садике учат! — Разве не три? — несмело переспрашивает. — Ширина, длина, высота и время. Дай угадаю: ты понятия не имеешь, о чём общая теория относительности. — Ну… типа время на всех планетах по-разному идёт? Так говорилось в «Интерстелларе»! — мгновенно сливает источник, ведь мало ли реальность совершенно другая. По выражению лица Чонгука можно понять одно: парень смолол непростительную бредятину. — Скажи мне ещё, уважаемый, что гравитация — это сила, — настороженно бросает провокацию, видя откровенное замешательство первокурсника. — Это не сила?.. — округлил роскошные лисьи глазки, пялясь на Чонгука, как на восьмое чудо света. — О Боже мой… — тяжело вздыхает физик, залпом допивая остывший кофе из кружки. — Гравитация — это следствие искривления массой небесных тел пространства-времени с изменением геометрических свойств. Приплыли. Ты хоть что-то понял из услышанного? — складывает руки на груди и с тенью внеземной усталости смотрит. Этого вопроса Юнги как раз-таки до чёртиков боялся. — Струны, из которых состоят частицы, могут вибрировать, как гитарные струны… — жалким голосом произносит, опуская растерянный взгляд в тарелку. — Квадратный корень не может быть из отрицательного числа — это математическая ошибка, — ну точно побитый котёнок, ей-Богу. — Мог бы сразу сказать, что не понимаешь, — вздыхает Чонгук и лениво поднимается с кресла. — Я почти в самом начале перестал понимать, стыдно было признаваться. — А сейчас тебе, значит, не стыдно? — лукавит, приближаясь в упор. Наклоняется. — Ой, заткнись, а? — фыркает, гордо вскидывая подбородок вверх. Лицо высокомерного теоретика находится недопустимо близко, прямо-таки в сантиметрах; он изламывает губы в ухмылке, осторожно касается пальцами щеки, гладит матовую кожу, любуется ею, видит проскальзывающий цвет смущения, нагибается ещё ниже, к малиновым губам, настойчиво припадая к ним. Лижет размашисто, чертовски уверенно, скользит языком между, вынуждает потерявшегося мальчика краснеть и доверчиво смыкать густые ресницы. Юнги нерешительно поднимает руку к угольному затылку, запускает фаланги в жёсткие волосы, перебирает их, гладит, в то время как нежный поцелуй углубляется. Его одним властным движением поднимают за бёдра, сажают на поверхность стола, становятся впритык, нетребовательно раздвигают ноги, дабы прижаться максимальной площадью тела. Неплохой у них контраст в общении: взаимное оскорбление, поцелуи, пассивная агрессия, перетекающая изредка в активную, снова поцелуи, горячие ладони под футболкой… Парень содрогается от неожиданного касания к рёбрам. — Щекотно, — сквозь милую улыбку шепчет, непроизвольно окольцовывая ногами спортивный торс. Губы с удвоенной порцией пульсирующего желания накрывают, заставляют распахнуться, слиться с беззастенчивым языком, доводящим сознание до чего-то космического. Талию сдавливают до лёгких отметин, провоцируют. Юнги мягко обхватывает руками скулы брюнета, тянет к себе, самостоятельно напирает, дозволяет ненасытным ладоням, оставляющим по телу ожоги, спуститься к ягодицам. Пальцы впиваются в плоть, срывают с кукольных губ резкие вздохи, практически стоны. Чонгук целуется так, что по истечении нескольких минут немеют конечности. Сердце где-то в груди рассыпается. От чужого неутолимого стремления поцелуй приобретает металлический привкус. Младший специально до крови прокусывает нижнюю губу докторанта, оставляет небольшой след, слизывает бусинку рубиновой жидкости. — Отвезёшь меня в общежитие? — разнеженным голосом спрашивает, несколько раз чмокая бронзовую шею. Чонгук устало смыкает потяжелевшие веки, держит в руках упругие, идеально подходящие по размеру ягодицы, силится припечатать околдовавшее создание к месту и не разрешать никуда уходить. Ну какие общежития? У брюнета в глазах демоны пляшут… Неистово хотят быть первыми. — Уже убегаешь от меня? — с показушным негодованием молвит, облизывая кончиком языка украшенную серьгой мочку. Шепчет: — Я бы мог тебя ещё долгое время нежностью мучить, сладкий. Или хочешь грубее? Юнги неловко прячет глаза от личного змея-искусителя и, игнорируя умелое соблазнение, быстро спрыгивает с кухонного стола. — Мне надо подготовиться к парам, отцепись, — бурчит, решительно направляясь к какой-то комнате за вещами. Не сразу находит телефон и ключи. — Вернёшь мою одежду в универе, — стараясь не подавать признаков возбуждения, обувается первокурсник, слыша прилетевший в его адрес ироничный смешок. — Что такое? — Спасибо, Чонгук, что со мной возишься, я очень благодарен за помощь, — передразнивает писклявым голосом, вызывая у Юнги гору недоумения. Во-первых, разве у него такой противный голос?! Во-вторых, да, поблагодарить всё-таки стоило бы. — Спасибо, — коротко выдавливает, покидая просторную, залитую лучами солнца квартиру. Чонгук следует за ним, попутно захватывая две кожаные куртки. — Лови, — бросает одну мальчику. — Смог оттереть от грязюки салфетками. Всегда пожалуйста, — пожимает плечами и вызывает лифт. Живёт он, к слову, на тридцатом этаже здания. Юнги вновь скомкано благодарит, надевает свою недавно купленную кожанку, украшенную принтом, прячет в карман телефон с ключами и заходит в приехавшую кабину лифта. Его отвозят на роскошном Додже прямиком к университетскому общежитию, высаживают, перед уходом, пропуская мимо внимания наигранное сопротивление, глубоко целуют. Желают хорошего дня. Ну наглый, как танк, серьёзно. Парень провожает испепеляющим взглядом уехавший автомобиль. Затем он лениво прокрадывается внутрь здания, кивает подозрительно глядящей вахтёрше, находит нужную комнату на третьем этаже, отчаянно ковыряется ключом в замке, но, в конце-то концов, понимает, что Чимин, вероятно, тоже вернулся. И правда. Валяется на кровати, прикладывая к пояснице пакетик льда. Любопытное зрелище. — Доброе утро, — из вежливости здоровается вошедший, слыша протяжный мучительный стон лучшего друга. — Что с поясницей? — подходит к холодильнику и достаёт бутылочку виноградного сока. Открывает, жадно припадая к пластиковому горлышку. — Угадай, блин, — язвит, вызывая в свою сторону непринуждённый раскатистый смех. — Смешно тебе?! — Да, — признаётся и незаметно фотографирует лежащего овощем на животе Чимина. — Меры не знаешь, вот и страдай. — Бессердечная тварь, — ноет, наконец разворачивая голову в направлении пьющего сок товарища. — А сам-то, а сам! — внезапно заводится, указывая пальцем на помятую наружность не выспавшегося Юнги. — Чьи это шмотки вообще? — недоумевает. — Сорвали оберегаемый цветочек, да? — растягивает губы в ехидном подобие ухмылки. — Физик-теоретик, полагаю? — Слышь ты, задницу себе подлатай, а уж потом ко мне цепляйся! — многозначительно сердится, чувствуя спонтанный прилив крови к щекам. Да что не так с его кровоснабжением, в конце-то концов?! — А ты тему не переводи, засранец, — выглядит так, будто забыл про беспокоящую проблему ниже поясницы. — И как он тебе? — играет бровями, жалко пародируя момент из фильма. — Он… раздражающий, высокомерный и отбитый придурок, короче говоря. Ты когда-нибудь интересовался теорией струн? Это маразм в совершенном виде! — Ты снова переводишь тему! — кричит так, будто раскусил всех и вся. — Да не трахался я с ним! — Не верю! — поднимается с кровати и решительно подходит к разозлённому другу. Смотрит пристально, нетерпеливо, анализирует каждую увиденную деталь и подавленную эмоцию. — А что с губками-то? Давай, придумай оправдание, даю десять секунд. — А что за допросы, я не понял? — Тебе есть, что скрывать? — А тебе? — идёт в контратаку. — С кем ты целую ночь провёл, а? Выглядишь затраханным по самое не хочу. Кто он? Ручки тебе связывает, на сообщения отвечает… Чимин чересчур резко захлопывает рот и умолкает. Напряжённая тишина длилась нескончаемое время. — Давай, в таком случае, вместе разъясним суть интересующего вопроса, — предлагает Юнги, медленно опускаясь на неудобное кресло. — Идёт, — соглашается, но за стол не садится — продолжает стоять. — Начинай, я и так постоянно в деталях рассказываю про случившееся в жизни. По фактам, что тут дополнительно можно предъявить? Чимин взволнованно прикусывает губу и нерешительно кивает. Рано или поздно излить душу придётся. — Хорошо, только никак не комментируй и не осуждай, — предупреждает, вследствие чего постепенно настораживаешься. — Я иногда… вступаю в половую близость, — даже такие слова ему известны. Любопытно, — с Ким Намджуном. Это… прикладной математик, он очень холодный человек, эгоистичный и равнодушный сухарь. Нас связывает только секс без обязательств. Роскошный секс, позволь заметить, — шумно сглатывает. — У меня с ним была весьма разнообразная практика. Прямо-таки жесть. Я не хотел рассказывать, поскольку между нами ничего серьёзного нет. Просто взаимовыгодный секс… — замолкает, поднимая большие печальные глаза на внимательно слушающего Юнги. — А ещё он мне чертовски нравится, однако Намджун не любит усложнять, поэтому приходится помалкивать, — морщит лицо и вдруг самодовольно ухмыляется. — Я что, цены себе не знаю, думаешь? В общем, схерали я согласился с ним переспать ночью? Объясняю: сначала я натрахался на несколько месяцев вперёд, а затем сказал, что Намджун мне приелся. Секс становится скучнее и скучнее. На самом деле всё по-другому, но как этот кобель разозлился… Словил удар ниже пояса моим заявлением. Ха! Дальше я просто ушёл, констатировав перед уходом, что не хочу продолжать, и вообще найду кого-нибудь получше. Не знаю: перегнул я палку или же нет, но теперь мне намного спокойнее. Сам за мной приползёт, вот увидишь, — утвердительно молвит, провоцируя в Юнги одобрительную улыбку. Вот тебе и любовные страсти. А Чимин хорош… заставил мужика полюбить регулярный совместный секс, безжалостно задел достоинство и красиво укатил в закат. Браво! Естественно, после такого приползут. Сомнений никаких нет. — Вначале рассказа мне хотелось залепить тебе пощёчину. Я крайне недоумевал: неужели мой друг терпила какой-то? Но ты чистокровная стерва! Горжусь! Так держать! — радостно хлопает ладошками и демонстрирует два поднятых вверх больших пальца. — Спасибо, дорогуша, — отмахивается, возвращая пакетик льда на болящую поясницу. — Ещё у меня к тебе один вопрос не по теме: я увидел в квартире Чонгука… — Где?! — выпучивает глаза, шокировано обронив нижнюю челюсть. — И ты мне лапшу на уши вешаешь, утверждая, что не трахался! Не верю! — повторяет с безусловной убеждённостью. Юнги неудовлетворённо цокает языком, продолжая: — Так вот, — привлекает внимание друга к вопросу, а не к различным посторонним глупостям. — Увидел я, значит, фотографию Чонгука с каким-то парнем: тоже брюнет, ярко улыбается, заразительно, на лице есть пара маленьких татуировок. Знаешь, кто это может быть? Чимин задумчиво умолкает, вводит запрос в лично созданную воображаемую Википедию и спустя несколько секунд выпаливает: — Чон Хосок, родной брат Чонгука. Ещё один, однако менее удачный эксперимент их родителей, — с умным видом преподносит всю известную информацию. — У Хосока развивали правое полушарие, то есть эстетические наклонности. С детства таскали по художкам-музыкалкам, превратили ребёнка в действительно талантливую личность. Но знаешь, что сделал Хосок? — растягивает интригу. — Стал татуировщиком! Пускай действительно прекрасным мастером своего дела, но можешь представить реакцию родителей, рассчитывающих, что сын вырастет вторым Боттичелли или Моцартом. Не урыл, а закопал, в общем! Юнги коротко посмеивается, слушая поток увлекательных деталей жизни незнакомого человека. — Да откуда тебе известно, блин? — Сплетни — моя неофициальная работа, дорогой, — устало подмигивает. — Я практически про каждого в университете хоть что-либо знаю. — Жесть, — искренне удивляется, допивая сладкий виноградный сок. — Ты мне голову не пудри! — непреклонно переходит к сути любознательного дела. — Ты чего в чужих шмотках? Как оказался в квартире Чонгука? И какая, говоришь, оса тебе губы покусала? — иронично хмыкает, видя всемирную печаль на изнеможённом лице лучшего друга. Неужто взаправду матросили ночью?

* * *

Коротко говоря, Чимин ему с большой натяжкой поверил. Просто спать в одной кровати с гениальным красавчиком? Смешная шутка, фантастическая! К тому же физик его с болота достал, на руках дотащил, раздел, позволил отоспаться, завтрак приготовил, к общаге подвёз! Да что у этих двоих происходит, в конце-то концов? Чудеса, ей-Богу. На утро понедельника двое выглядели не ахти: глубокие тени под глазами, болезненный цвет лица, у Юнги нога подвёрнутая, колени в синяках (рыжеволосый успел по данному поводу вбросить грязные шуточки) и волосы фиолетовые. Да как так-то? Идти в университет с такой шевелюрой? Вечеринка — одно, учебное заведение — совершенно другое. Мальчик успел много раз пожалеть, что перекрасился, но теперь, надевая огромное кремовое худи с капюшоном, он безрезультатно прячет в нём яркую макушку. На ноги натягивает однотонные узкие джинсы, обувается в белоснежные кроссовки. Ну не отвык ещё Юнги от привычного сдержанного стиля. Показываться перед одногруппниками и учителями в вызывающей одежде — чересчур колоссальные перемены. Он не готов. Не сейчас. Возможно, позже. Когда младший переодевался и снял с себя брюки, уверенность Чимина опять-таки пошатнулась. — А что это за прелестные синяки на жопе? Дай угадаю: упал на руки Чонгуку? Может, и на член получилось упасть? Да сколько можно-то подозревать?! — Я не спал с ним, — медленно разжёвывает каждое слово, испепеляюще глядя на Чимина, скорчившего физиономию в стиле «я совсем на идиота похож?» — А я Дева Мария. Поговорили, называется. По окончании первой пары двое решили сходить в кафе и нормально позавтракать. Энергетик и яблоко, как выяснилось, не считается адекватным приемом пищи. Но и тут держащаяся на волоске вера Чимин в лучшее пошатнулась. А если точнее — оборвалась, раскололась и к чертям сгорела. В жизни больше лживому засранцу не поверит! — Привет, котёнок, — низким тембром произносит Чонгук, появившийся будто бы из ниоткуда. Одет, как проклятая модель с обложки: чёрная футболка, брюки-карго идентичного цвета, массивные ботинки и серая камуфляжная куртка, наверняка дизайнерская. Юнги замирает на полпути к кафе, пялится на подошедшего физика, ловит озорную ухмылку и безостановочно молится, чтобы тот не учудил какую-нибудь глупость. — Возвращаю твоё бельё с джинсами, — лениво протягивает пакет, вызывающе сужая бездонные угольные глаза. Чимин в стороне демонстративно фыркает, презрительно заламывая брови. — Не трахались, да? — по новой включает внутреннего недоделанного детектива, испытующе всматриваясь в расслабленное лицо теоретика. — Сколько можно повторять: мы не… — его бесцеремонно перебивают. — Он тебе сказал, что секса не было? — вклинивается этот неимоверно наглый Чонгук, в правдоподобном недоумении глядя на ошарашенного столь жестоким предательством Юнги. — Вот ведь обманщик, — утвердительно складывает руки на груди, продолжая нести несуразную чепуху. — Ты ему реально поверил? — Конечно, не поверил! — гордо заявляет второй предатель, разворачивая нелепый спектакль: — Ягодицы ты ему разукрасил прилично. — Можешь представить, он сам умолял, ластился послушно, просил больше. Ненасытный котёнок, редкостная прелесть. А какая гибкость… Завораживает. Любые позы принимает, гнётся, как пластилин. Юнги с изумлённым лицом созерцает происходящий цирк и настойчиво раздумывает, кого всё-таки ударить первым. — Могу слить все его эрогенные зоны, — буднично предлагает Чимин, с энтузиазмом слушая детализированный рассказ. — Давай. — Так! — на этом моменте расшатанные нервы Юнги не выдерживают. Спелись два идиота, фантастика! — Спасибо, что вернул одежду, — выхватывает пакет и стремительно разворачивается. — Пока, — добавляет. — Никак не хочешь наградить меня за старание? — интересуется, хватая взбесившегося мальчика за локоть. — Иди к чёрту! — шипит, отчаянно вырываясь из металлической хватки. — Я вас оставлю наедине, эмоциональный он какой-то. Гормоны, все дела. Ты уж постарайся его успокоить, — напоследок выкидывает Чимин и торопливо удаляется из поля зрения друга, игнорируя непристойные ругательства в личный адрес. — Ты что за херню здесь устроил? — наконец поворачивается к Чонгуку и больно давит на удерживающую сильную руку. К такой прикасаться — сплошное удовольствие, но сейчас не об этом. — Мы с тобой не переспали. — Знаю, — обворожительно ухмыляется. — Но ты такой сексуальный, когда злишься, — прямолинейно говорит, сокращая между ними призрачное расстояние. — Люблю тебя сердить, — наклоняется, языком облизывая пухленькие губки. — Вот что-что, но узнать твои эрогенные зоны мне бы хотелось, обломал такую любопытную информацию, — снова лижет, медленно проталкивает язык внутрь. А потом вообще накрывает ладонью фиолетовый затылок, придавливает к себе и жадно целует, располагаясь на виду у всего университета. Ему-то что? Человек без рамок, неограниченный, какой тут может быть стыд? А вот Юнги… он… …Боже, ему до странности нравится с отмороженным придурком целоваться. Сам становится на носочки, впивается ногтями в широкие плечи, оставляет болезненные следы, разрешает притянуть за талию, обнять, пробраться бесстыжими руками под великоватое худи. Поцелуй углубляется. Юнги сладко выдыхает, отвечает сердито, получая игривую улыбку от вошедшего во вкус физика. Он вляпался, погряз, застрял, запутался. Голову вскружили, обманули, пробираются в мысли и душу. Ну уж нет… не выйдет. Чонгук несколько раз развязно чмокает щёку, изгиб шеи и кончик носа — здравая мысль бесследно теряется. — Так бы и вылизал тебя везде, сладенький. Выдержка даёт стартовую трещину под таким нечеловеческим упрямством. Невозможно впредь оставаться равнодушным. Со всеми другими — запросто, с Чонгуком — истинная катастрофа.