Tell me what you wanna

— Я пришёл к выводу, что все мужики — скотины! — кричит ворвавшийся в комнату Юнги, до трясучки перепугав мирно читающего книгу Чимина. — Ты себе вообразить не можешь, что провернула эта грёбаная троица мудаков! Ни стыда, ни совести! Не доверяй красивым ублюдкам, понял?! — продолжает эмоционально излагать непонятную слушателю тираду, агрессивно опускаясь спиной на кровать. — Серьёзно, будь другом: сломай Намджуну член во время этих ваших половых игр. Вот козёл! Как ты вообще на него запал?! Один другого хуже, представляешь?! Ох, я зол, как я зол! — отчаянно шипит, скрючиваясь полумесяцем на жёстком матраце. Чимин пялится огромными глазами на друга, старается сложить контекст рассказа воедино, к чему-то даже приходит, но всё равно, выждав кратковременную паузу, интересуется: — А что, собственно, произошло? Глаза Юнги вспыхивают синим пламенем, мгновенно истребляющим всё живое на своём пути. — Они заставили меня поверить, что Чонгук хреновый гонщик. Я с ним, чёрт подери, поспорил на желание! А это ушлёпище победило! И знаешь, какое он загадал желание, знаешь?! Разумеется, не знает, к чему подобные вопросы? — Какое? — Я завтра к нему должен прийти в юбке! В юбке! Ну ни капли уважения ко мне, воплощает свои больные извращения, как вздумается! Парня в юбке ему захотелось, вот умора. Может, мне ещё кружевные трусики с чулками надеть, а?! Наверное, не успел уточнить, я ему вмазал такую пощёчину, что мозги дрянные перевернулись! Поехавший ублюдок, юбку ему захот… — Да чего ты вообще раскричался так? — перебивает поток ругани Чимин, откровенно шокированный услышанными заявлениями. Вот это у них страсти-мордасти, не надоест интересоваться. — Оберни ситуацию в свою пользу, — через пару минут предлагает, задумчиво глядя на разозлённый профиль товарища. — В свою пользу?.. — вдруг приутихает, увлечённо уставившись на расплывшуюся улыбку лучшего друга. Прямо-таки виднеется мстительный контекст. Интригует. — Ты должен просто юбку напялить? Безо всякой физической близости? Кажется, до Юнги начинает доходить изощрённость плана. — Нет, просто юбка… а что? — Тогда конец твоему недальновидному Чонгуку. Утром субботы двое с энтузиазмом собрались в торговый центр, но на этот раз Юнги был настроен чертовски решительно. Чимин, разумеется, восторженно одобрял ход событий, мгновенно согласился потратить целый день для того, чтобы потом сделать из одного теоретика отбивную. Никакое смущение не преследовало парня. Он, без чьих-либо указаний, проник в магазин женской одежды, тщательно выбирал необходимый элемент, перемерял несколько вариантов, игнорировал любопытные взгляды консультантов и, спустя полчаса серьёзных раздумий, отдал преимущество коротенькой чёрной теннисной юбке. Она еле-еле прикрывает ягодицы, честное слово. Чимин демонстративно схватился за сердце приговаривая, что сам непроизвольно слюной подавился вследствие увиденной красоты. Юнги тоже, откровенно говоря, понравилось. Дальше парни случайно увидели прозрачную лавандовую рубашку — и у двоих на лице растянулась злорадная улыбка. Друг друга поняли с полуслова, в лишних объяснениях не нуждаются. Изящную рубашку тоже купили. — Эй, Чим, — тихонько привлекает внимание радостного товарища. — Кружевное бельё будет перебором? Тот придурок ничего не уточнил и… — Захлопнись! — эмоционально пищит рыжеволосый. — Побежали в отдел белья! — безотговорочно поддерживает каждую мстительную идею. Не стоило подобным образом предавать доверие Юнги, ох как не стоило. Теперь пусть Чонгук хорошенько отделывается за остальных. В конце концов, выбор остановился на чёрных кружевных трусиках. Мальчик предпочёл их не мерить, только рассудить гипотетически, подойдут ли. Затем в магазине аксессуаров купили тоненький ремешок на бедро, декорированный цепочками, новые серьги, а Чимин, настойчиво уверяя, что друг должен блестеть, набрал гору непонятных стразов, фиолетового глиттера для лица и волос… Как говорится: если сиять, то ярче солнца. Чон Чонгук, наверное, исправил бы слово «Солнце» на «Сириус»*. И почему в голову пришло это дурацкое сравнение? В общежитие двое возвращаются в полдень: довольные, уставшие и голодные. Сначала пообедали лапшой быстрого приготовление, а потом начались профессиональные курсы от Чимина в стиле «возбуждаешь и не даёшь», но со временем нравоучения скатились к «ну, если решишь дать, то хотя бы не сразу». Вероятно, по личному опыту судит. — Иди вымойся везде. И когда я говорю везде, я имею в виду реально везде, понял? — звучит больше как непрекословное распоряжение, нежели вопрос. Мнение Юнги, видимо, вообще никого здесь не интересует. — Я не собираюсь с ним трахаться. — Это на всякий случай! — настаивает. — Да какой такой всякий?! — искренне недоумевает, но, поймав резкий взгляд лучшего друга, удаляется в общую душевую. Никакой демократии! Нет ни свободы слова, ни свободы действия. Вот до чего опустился современный мир. Именно с такими мыслями Юнги принимал душ и смущённо выполнял дикие, по его девственному мнению, указания. По возвращению в комнату стартовал процесс перевоплощения. Чимин с порога поклялся выдавить из деликатной внешности всевозможный максимум. Сперва уложили шелковистые фиолетовые волосы, некоторые видимые пряди украсили глиттером; натянули на худенькое тело рубашку, просвечивающую именно то, что как раз-таки надо. — Давай расстегнём три пуговицы: пусть ворот по необъяснимой случайности, — выделяет саркастичной интонацией два последних слова, — спадает с плеча. У тебя много достоинств, показывай их. К примеру: шея, ключицы, талия, про ноги вообще молчу. Ткань практически прозрачная, все роскошные изгибы будет видно. Фарфоровая куколка, ей-Богу, — восхищается в стороне, пристально наблюдая за тем, как Юнги надевает дорогущее кружевное бельё. Денег на месть ничуть не пожалели, придётся в дальнейшем на еде экономить. — Какая попка! Покрутись, дай погляжу, — ехидно сужает глаза, откровенно пялясь на украшенные кружевом ягодицы. — Реально сейчас встанет… Всё, прикройся! — посмеивается, видя неприкрытое игривое настроение друга. — Мне идёт? — заправляя подол рубашки в коротенькую юбку, интересуется. — Насколько небу идёт солнце?.. — едва ли не беззвучно шепчет, со всех сторон разглядывая непринуждённо улыбнувшегося Юнги. Последний аккуратно закрепляет на бедре ремешок, да так, чтобы его было видно из-под краешка юбки. — Какое меткое сравнение, — подмигивает и расслабленно садится на деревянный стул. — Теперь разукрась меня, но не слишком. — Да, мой повелитель, — беззлобно молвит, принимаясь колдовать над и без того симпатичной внешностью. Сначала выравнивает тон кожи, прячет синяки, констатирующие про лихую студенческую жизнь, рисует стрелки таким образом, дабы разрез глаз становился больше, середину нижних век декорирует одним маленьким белым стразом. Чимин хотел было перейти к губам и легонько нанести помаду, как его останавливают категоричным: — Нет-нет, давай вишнёвый блеск, — ухмыляется, вспоминая приятный момент вечеринки. — Уже знаешь его предпочтения? Юнги на мгновение непроизвольно задумывается. — Я его предпочтение. — Вот это настрой! — радуется Чимин, прекращая наводить естественную красоту. Вышло без перебора, разумеется. — Очки оставишь или наденешь линзы? — Пусть во мне будет ещё хоть капля от хорошего мальчика. — Согласен. Юнги, разглядывая себя в зеркале, остаётся существенно довольным. Дальше надевает на оголённые ноги спортивки, рубашку прячет под длинным пальто. Не идти ведь ему в таком порочном виде среди людей: вряд ли поймут, однако, тем не менее, настроение становится отличным. — Слушай теперь внимательно, моя очаровательная куколка, — серьёзно начинает и достаёт из холодильника припрятанный на особенный случай коньяк. Наливает в пластиковый стаканчик щедрую порцию. — Для уверенности, — протягивает другу. Сквозь отвратительную горечь во рту Юнги проглатывает ядерную жидкость. — Ещё одну, давай. Никаких возражений, — пополняет стаканчик, который против воли опустошают. — Что ты должен помнить: никакого секса сразу — это раз, — загибает указательный палец. — Ведём себя уверенно, держим ситуацию под контролем — два, — загибает следующий палец. — Если ты не вернёшься в общагу ночью, я вычёркиваю тебя из списка девственников, так и знай. И даже не оправдывайся утром, не поверю! А теперь пусть наглая кобелина помучается! Не жалеть, не давать, не прощать, — заканчивает и, насильно выталкивая друга из комнаты, попутно запихивает тому в карман чупа-чупс, приговаривая, чтобы нашёл ему достойное применение. Юнги растерянно кивает, машинально направляясь на холодную улицу. Сейчас где-то восемь вечера. Он плохо соображает, каким транспортом добирался до необходимого района, как нашёл дом, квартиру, каким образом запомнил такие детали, поскольку был здесь всего единожды. Без разницы. Нервы натянуты до предела, сердце загнанно стучит, дыхание учащается. Страшно. Дурацкий коньяк нещадно бьёт по сомнениям, в голове навязчиво крутится голос Чимина, вынуждающий собраться с духом и войти в помещение. Без стука, звонка или любого предупреждения. Первое позитивное обстоятельство — плеск воды, доносящийся из ванной комнаты. Замечательно. Ботинки пришлось снять и бесшумно оставить в невидимой зоне. Пальто с брюками вешает в шкаф около входа, прячет между различными дизайнерскими куртками. И какой придурок оставляет дверь открытой, удаляясь принимать душ? Хотя, в принципе, район хороший, охраняемый, вряд ли тут промышляют грабители. А вот всякие мальчики в юбках… да уж, они-то спокойно проникли. Юнги интенсивно мотает головой, избавляясь от несуразного алкогольного бреда, и на цыпочках приближается к спальне, выключая весь свет за исключением единственного маленького светильника в углу. Располагается на широкой кровати, закидывает ногу на ногу, распечатывает чупа-чупс и беззаботно его посасывает, дожидаясь выхода самовлюблённого физика. Эффект коньяка перебил всевозможный страх, оставляя пленительную уверенность и раскрепощённость. Чимин определённо знает своё дело: сотворил из приятеля истинную конфетку. Через десять минут томительного ожидания в комнату заходит Чонгук, одетый в одни лишь домашние спортивки, протирающий влажные волосы полотенцем. Угольные пряди завились, упали на глаза, численные капельки воды скатываются по лицу, груди, рукам, некоторые осыпаются на лакированный пол. Долбанные татуировки влияют чересчур ненормально на состояние одного разнеженного из-за алкоголя парня. — Наверное, больно вчера ударил: синяк появился, — медовый голос лишён предполагаемого сожаления. Чонгук внезапно застывает на полпути, поднимая изумлённый взгляд на источник голоса. Не ожидал, что желание исполнят. После того удара любая надежда испарилась. Но увиденное… заставляет громко поперхнуться. — Пиздец, — шёпотом выдыхает, резко увеличенными зрачками глазея на сидящее чудо. Длинные ноги ничем не прикрыты (да тут, честно говоря, мало какие детали прикрыты), ремешок на правом бедре завлекает из-под юбки… …юбка, Господи прости. Чонгук только сейчас расценивает, насколько она коротенькая. Нагнуться прилично не получится, несомненно, каждую прелесть обнажит, все завидные округлости. Член в брюках наливается кровью быстрее, нежели тело отмирает от жуткого изумления. Полотенце из рук давным-давно упало, валяется теперь где-то на полу. Чонгук до лихорадочной дрожи внимательно рассматривает, кое-как справляясь с появившейся горой желаний. Столько всего вдруг захотелось… состояние не поддаётся расшатанному контролю. Одеревеневшие ноги ведут его прямиком к объекту противоестественного влечения. Мальчик сладко облизывает небольшой леденец, опирается рукой об матрац, ворот лавандовой рубашки съезжает, как и, в принципе, крыша у растерянного Чонгука. — Я и представить не мог, что ты согласишься, — охрипшим голосом признаётся, опускаясь перед младшим на колени, прямиком у ног. Смотрит, как на личного идола, редчайшее божество… Нет сил шутить, бросать колкости или измываться. Чувствуется болезненная пульсация в спортивках, мучительная, вынудившая неосознанно зашипеть. — Пожалуйста, убери чупа-чупс, мне тяжело на это безразлично смотреть. Просто смотреть на тебя… тяжело. Какой ты прекрасный, котёнок, — опасливо прикасается к обнажённым коленям, скользит по гладкой коже, рефлекторно сглатывает. — Я дурак, какой я дурак, — исступлённо бормочет и выглядит как зверски побитая шавка. Даже стараться не пришлось: одного взгляда хватило, чтобы необратимо возбудиться. А Юнги доволен собой, как никогда раньше, ощущает такую власть над человеком, что мутнеет сознание. Его захотели до такой степени, что стоят на коленях, готовы вот-вот ноги целовать, если попросят, умолять. Он даже не знал о присущей натуре способности довести умного физика-теоретика до такого беспомощного состояния. За считанные минуты, представляете? — Жалкое зрелище, — сурово фыркает, поднимая лицо брюнета за выбритый подбородок. Смоляные глаза поплыли, глядят непристойно, грязно, до необъяснимых, пронзивших кожу мурашек. — Я тут проявил небольшую креативность, — растягивает накрашенные губы в приторной улыбке. — Посмотришь? — и поддевает подол юбки, на мгновение демонстрируя тоненькие кружевные трусики. Но этого совершенно хватило, чтобы один человек потерял рассудительность. — Юнги… — тембр упал до непозволительного. Чонгук выглядит так, будто свихнётся, если не получит желаемое. — Юнги, котёнок мой, сладкий, — произносит, губами накрывая худенькое колено. Лижет мраморную кожу, до треска стискивает одеяло, стремится пробраться под юбку, везде зацеловать, вылизать там, о чём размышлять греховно, укусить ягодицы, которым сумасшедше идёт чёрное кружево. Его губы также им подойдут, руки, зубы, язык… весь Чонгук идеально подходит Юнги. — Мы с тобой так не договаривались, — упирается ступнёй в обнажённую, усыпанную татуировками грудь. Ткань юбки задирается, открывая такие, мать вашу, роскошные виды, что дыхание внезапно спирает. — Я должен был только прийти. Желание исполнено, дорогой, теперь я ухожу, — непроницаемо информирует, грациозно поднимаясь с кровати. Чонгук продолжает нетерпеливо сидеть у его ног, глядеть мрачно, испепеляюще, недовольно, пока мальчик осторожно кладёт ему в рот чупа-чупс. Кто выдержит такие бесчеловечные муки? Физик, облизывая сладость, сердито бросает её в ближайшую стену. Поднимается с пола, разворачивает Юнги и вдавливает покорившее тело в матрац, нависая сверху. — Ты ведь не думал, что я тебя отпущу? — глаза горят до такой степени ярко, что пугают. Чонгук выглядит, как поехавший безумец. — Мне, чёрт подери, так плохо из-за тебя, так плохо, что теряю терпение, — он неряшливо хватает маленькую ладошку, прикладывая ту к напряжённой области паха. — Чувствуешь? За пару секунд возбудился, — заставляет длинные пальцы сжаться на твердеющей плоти. Куда уж больше? — Не будь так жесток, умоляю, — наклоняется к пахнущей ландышами шее. — Я не хочу переходить на грубость. Если ты бросишь меня в таком ужасном состоянии, я решусь на изнасилование. Ни одна живая душа до подобного не доводила. Мой мозг еле работает, — переходит на шёпот, покрывая румяную щёку ленивыми поцелуями. Кажется, они с Чимином перестарались: предполагаемая жертва заняла место охотника. — Изнасилуешь?.. — озадаченно переспрашивает, ладонью ощущая, как рьяно отзывается чужой член на карамельный голос. Чонгук трясущимися руками пробирается под красивую юбку. — Мне бы не хотелось доходить до крайности, — поцелуями спускается к обожаемым губам. — Не отталкивай, хорошо? В первый раз я буду нежным, — пристально смотрит в подкрашенные лисьи глаза, дуреет от всей подаренной композиции. — А во второй? — ласково спрашивает, от чего-то дозволяя бесстыдным пальцам сминать ягодицы. Всякий случай неожиданно мчится к воплощению. — Можем сегодня и это проверить, — добавляет, размашисто облизывая пьянящие сознание губы. — Вишнёвый блеск… — урчит, спонтанно утягивая растаявшее чудо в глубокий поцелуй. Крепкие руки обхватывают талию, задирают проклятую юбку вверх, оголяют соблазнительное бельё, ремешок с цепочками, бёдра, демонстрируют то, вследствие чего грудь пронзают высоковольтные раскаты тока. — Только не бойся, — просит, ненасытно целуя сладкие губы. Тут смешиваются вкусы вишни, виноградного леденца, в ноздри забирается смесь ароматов, нервная система получает неподъёмное количество надпороговых раздражителей. Как хорошо… словами не передать. Чонгук не в силах оторваться от чертовски сладенького рта. — Помнишь, я обещал везде тебя вылизать? — вопросительно вскидывает пробитую пирсингом бровь, развязно ухмыляется, облокачивается татуированными руками об матрац и тянется куда-то вниз. У Юнги мир переворачивается от увиденной безбожной картины. Чонгук сейчас настолько сексуальный, что внутренности скручивает. Момент слабости закончился, ситуация обратилась под его строжайший контроль. Обнажённый мускулистый торс приковывает внимание, возбуждает, влажные волосы холодят кожу, когда брюнет остановился и наклонился вплотную. Широкие плечи — единственное место, за которое хочется цепляться. Пропитанные никотином губы голодно целуют внутреннюю часть бедра. Поднимаются выше, ещё выше, одно испуганное сердце раскалывается от эмоций под рёбрами, пульс нездоровый, яростный. — Я очень рад, что буду у тебя первым, — говорит честно, безо всякого лукавого смысла или издёвки. А как же иначе? Юнги помнит реакцию физика на вечеринке, когда тот предположил, будто бы парень потерял девственность с Тэхёном… и как обрадовался, узнав, что ничего интимного между ними не произошло. Вообще странное просыпается чувство: невозможно говорить, мыслить, дышать. Юнги практически всё время молчит, настороженно следя за тем, как кружевное бельё снимают. — Мне хотелось бы слышать тебя, — Чонгук внимательно поглядел на выражение лица младшего и осторожно нагнулся к абсолютно голым ягодицам. Зрительный контакт не прерывает. Языком тщательно лижет одну нежную половинку. Юнги, набравшись смелости, закидывает ноги на твёрдые плечи, вплетает пальцы в жёсткие кудри, разнежено заламывает брови, поддаётся, всхлипывает, затуманенным взглядом уговаривает продолжить. — Я…я, — силится что-то произнести, но непредусмотрительно теряет дар речи. Влажный рот целует его в самых непристойных местах, приносит волну поработившего удовольствия. — Я в жуткой растерянности, Чонгук, — наконец хоть что-либо выдавливает из себя и протяжно стонет из-за чрезвычайно умелых манипуляций брюнета. — Пожалуйста… не прекращай… там целовать, — хнычет, целиком покрываясь лёгкой испариной. Как дурно. Состояние сродни наркотического опьянения. Нечто подобное было на университетской парковке после курения марихуаны, однако… …однако сейчас целеустремлённо разрывает. Нет-нет, сейчас намного лучше. До белых мурашек перед глазами и крупной дрожи в обессиленных коленях. Чонгук вынуждает мальчика выгнуться так, чтобы удобнее было ласкать чувствительное место. Язык облизывает деликатную ложбинку, колечко мышц, постепенно проникает внутрь, с каждым гладким толчком провоцирует медовые стоны. Ох, как младшенький гнётся… действительно можно сравнить с пластилином. Чонгук впивается пальцами в подтянутые ягодицы, настойчиво проскальзывает языком в жаркое нутро, исподлобья глядит на растаявшее кукольное лицо, на скатывающиеся слёзы, испортившие макияж, на приоткрытые истерзанные губы… Странный инстинкт подтолкнул оставить на одной ягодице болезненные следы зубов. — Точно поехавший, — скулит Юнги, закатывая глаза вследствие того, как его член осторожно заглатывают. Сосут медленно, с наслаждением, на дне зрачков воспламеняется естественная власть, доминантный характер. Парень уже надсадно кричит из-за долбанного, умеющего довести до оргазма Чонгука. Немного спермы попадает на бронзовую щеку, подбородок, а также на демонически ухмыляющиеся губы. Что-то этот прирождённый искуситель слизывает, что-то вытирает кружевным бельём. — Мне понравился вкус абсолютно всего, — высказывает такие грязные вещи, от которых мальчика сковывает непосильное смущение. — Сладкий до мозга костей. «Да остановись ты», — отчаянно вопит здравомыслие Юнги. — Поцелуешь меня? Или после всего того, где побывал мой рот, не хочется? — наклоняясь над оробевшим личиком первокурсника, спрашивает. Кажется, у кого-то в мозгах неисправимо переклинивает. Юнги решительно притягивает физика за чёрные волосы, шумно выдыхает и остервенело целует беспардонные губы напротив. Ещё как хочется целоваться, к чему дурацкие вопросы? Очень, очень, очень хочется. Он закидывает локти на невозможные плечи, жадно прикасается к мышцам, перекатывающимся под матовой кожей, обводит кончиками пальцев татуировки, сплетается с горячим языком, тяжело дышит, боковым зрением прослеживает за тем, как Чонгук тянется к прикроватной тумбочке, достаёт оттуда баночку смазки и один запечатанный презерватив. Прекращать поцелуй вовсе не хочется, от него и не требуют, наоборот — упрямо настаивают. Взяли в плен вкусные вишнёвые губы, не отпускают, не разрешают отстраниться, сделать передышку, паузу, хоть что-либо. Нет. Сплошное упорство, жажда, неконтролируемая похоть. Эмоции разбиваются в подкорках сознания, побуждают целые фейерверки, грады. Для молодого, непривыкшего к такому создания происходящее — истинная пытка. Мучительная, беспощадная, сладкая, как патока, тягучая и до дрожи ошеломительная. Поцелуи физика делают больно. Голова кружится… — Расслабься, мой космический мальчик, я тщательно тебя растяну, не стоит волноваться, — шепчет напрочь огрубевшим голосом, приставляя щедро смоченные смазкой пальцы к тугому колечку мышц. Гладит его, совсем нежно, аккуратно, постепенно надавливает, проталкивает первую фалангу… неторопливо, затем вторую, сорвано дышит в мраморную шею, целует её, оставляет новые, налившиеся кровью засосы. Знает, как податливому чуду нравится, доводит до различных стадий блаженства. Сам терпит, стиснув зубы, подготавливает доверенное тело со всевозможной осторожностью. — Мне нравится… — всхлипывает первое признание, раздвигая худенькие ноги шире. — Не беспокойся так сильно, я в порядке, — забрасывает лодыжки на крепкую поясницу, подставляя ягодицы под томительные деяния. — Мне сделать это быстрее? — с тенью ехидности уточняет, проталкивая внутрь раскалённого нутра второй палец. Двигается резче, быстрее, завидно ориентируется и практически сразу находит восприимчивый комок нервов. Задевает его. Потом ещё раз, сильнее, снова. Опьяняющий мальчик стонет… Да так мелодично, сахарно, голос высокий, охрипший, мёдом растекается по комнате, Чонгука провоцирует, дразнит. — Да-а… — вместе с надсадным вскриком излагает. — Я безнадёжно влюбился в твой голос, имей в виду, — точно одурманенный, бросается такими громкими признаниями, что рассудок мутнеет. — Говори больше, стони громче, — обильно задевает простату, вводит третий палец, растягивает слегка нетерпеливо, вслушивается в вылетающие изо рта блаженные стоны. — Чонгук, — в самом деле, какой чарующий голос. Никак им не наслушаться, не насытиться. — Да? Хочешь, чтобы я вошёл членом? — прямолинейно интересуется, видя густо покрасневшее личико паренька. Последний еле уловимо кивает, отчаянно желая спрятать слезящиеся, испачканные растёкшейся подводкой глаза. А Чонгука ведёт от столь распутной картины. Невинному котёнку идёт извращённая натура партнёра. Опять же, они друг другу подходят идеально даже при условии, что совершенно разные. Ничего общего нет. И вроде бы всё у них общее. Необъяснимая дилемма страсти. Чонгук заботливо вытирает скатывающиеся слёзы, достаёт пальцы из растянутого входа, приспускает спортивки, даёт возможность зацелованному мальчику разглядеть собственное достоинство, не смущается ни на минуту, ухмыляется даже, ловко раскатывая презерватив по затвердевшей плоти. — Прикоснись, если хочется, — искушает этот ненасытный дьявол, притягивая утончённое тело ближе за бёдра. Любопытно изучает кожаный ремешок с цепочками, видя несмело потянувшуюся маленькую ладошку. — Да не укусит он тебя, чего боишься? — неосознанно подшучивает, тягостно прохрипев, когда бледная фаланга коснулась головки через слой латекса. Надо было презерватив надеть после, вот ведь незадача. Юнги более уверенно скользит по всей длине органа, крепко окольцовывая пульсирующее основание. Настоящее без сомнения нравится возбуждённому наблюдателю. — Чонгук… — Да, моя прелесть? — Трахни меня уже, придурок, — язвит, вызывающе наблюдая за поведением теоретика. — Думал, не наберёшься смелости попросить, — властно хватает усыпанную засосами шею, приставляет головку члена к колечку мышц и неторопливо проталкивает, услышав малость сдавленное шипение. Ухоженные ногти впиваются в плечи, фиолетовая макушка отбрасывается на белоснежные простыни. Коротенькая юбка полностью задрана, рубашка частично расстёгнутая, обнажая половину грудной клетки. Один сосок багровый, зацелованный, под ним виднеются бесчисленные следы зубов. Сколько раз его за прошедшее время укусили? Много. Сколько раз поцеловали? Ещё больше. Чонгук осторожно разводит полюбившиеся ноги, придерживает округлые ягодицы навесу, дожидается, пока к размерам привыкнут, и в тягучем темпе принимается двигаться. Набирает обороты. Нежно отнюдь не получается, а Юнги, складывается впечатление, лишь отчаяннее заводится. Фиолетовый глиттер с волос осыпался на простыни, один страз с нижнего века отклеился, где-то потерялся. Юнги, в свою очередь, теряется в феерических ощущениях. В нём двигаются плавно, волнообразно, иногда толчки получаются нежными, а иногда такими резкими, жёсткими, непристойными. В комнате царит развратная симфония звуков, состоящая из звонких шлепков, бархатных стонов и неразборчивого шёпота. Накрашенные ногти до крови раздирают кожу спины, плеч и шеи. Так хорошо, что действия фактически невозможно контролировать. Кто бы мог, в конце-то концов, подумать, что секс с раздражающим физиком получится настолько потрясающий. В его сильных руках хочется гнуться, плавиться, поддаваться, умолять войти глубже, целиком заполнить, смотреть так же непреклонно, собственнически, с подавляющей во взгляде мощью. Долбанный Чон Чонгук выглядит невообразимо горячо, от него внутренности скручивает: угольные волосы растрепались, вспотели, отдельные кудри прилипли к вискам, часть их поправили татуированные пальцы, открывая вид на лоб и густые брови. Ещё и улыбается надменно, бесстыдно, забрасывает одну стройную ногу на плечо, держит талию, трахает до непроглядного помутнения в сознании. А Юнги не может ему сопротивляться, ни на секунду — лишь смотреть заплаканными глазами, намертво держаться и стонать так, чтобы приторный голос эхом растекался в черепной коробке брюнета. — Мне очень хорошо, Чонгук, — как ему всё-таки нравится смешивать данное имя со всхлипом-стоном. Постоянно повторяет, будто получает внеземное удовольствие от звучания. — Мне тоже… — признаётся, наклоняясь к искусанным в кровь губам. Целует, облизывает, ласкает, тем временем безудержно врываясь в разгорячённое нутро. — Как же мне нравится заниматься сексом именно с тобой, сладенький, — опускает потяжелевшую голову на худенькую грудь. — У меня руки дрожат… нечто подобное происходит от передозировки эмоциями, — грубым голосом шепчет, заставляя чувствительное создание ещё раз незабываемо кончить. — Кричи, пожалуйста. Твой голос невероятный, — заново признаётся в странных вещах, долгое время мучая растаявшее тело удовольствием. Юнги себя не помнит, когда Чонгук заключительно глубоко толкается, размашисто задевает простату и изливается в презерватив, медленно целуя распахнутый ротик. Ну никак не угомонится, лезет с поцелуями и лезет, не даёт жизнь переосмыслить, обнимает, прижимается к восхитительному молодому телу. — Всё-таки впустил, хотя на вечеринке клялся в обратном, — довольным голосом вспоминает, зарываясь носом в пахнущую ландышами шею. Мальчику подходит запах весны, ой как подходит. Его даже сравнить с теми цветами можно: такой же ломкий, нежный, белоснежный, очаровательно-маленький, радующий ничтожно короткий промежуток в году. Юнги загнанно дышит, силится привести состояние в норму, но рельеф мускулистого торса за спиной портит любые стремления. — Дурак… — бормочет, неудачно скрывая трогательную улыбку. — Набросился на меня тут, вообще тормозов нет, что ли? — показательно возмущается, прикрывая налившиеся истомой веки. Выбился из сил, вымотался. Так замучили, что подняться не в состоянии, даже легонько пошевелиться. — Какие тормоза, если такой стервозный мальчик явился ко мне в непростительно короткой юбке и женском белье. Это я ещё похвально держался… — Ни хрена ты не держался, — переворачивается на живот, ощущая незнакомые покалывания и растянутость сзади. Чонгук лежит рядом, нагло пялится, кладёт жаркую ладонь на поясницу, непринуждённо поглаживая околдовавшие выпуклости. — Я ведь старался быть нежным, — оправдывается без доли сожаления. — И это у тебя, засранец, тоже не получилось, — язвит скорее по привычке, нежели действительно после роскошного секса затопило раздражение. — Какие мы недовольные, — ухмыляется и неожиданно кусает расслабленную ягодицу. Далее влажно зализывает похотливые отпечатки. — А мне вот в детстве говорили, что никто задницу целовать не будет, — посмеивается, сталкиваясь с бесстыжими глазами Чонгука. — Мне жутко понравилось её целовать, могу повторить. — Ой, катись к чёрту, извращенец, — фыркает, смущённо спрятав лицо в ближайшую подушку. Тело покрывается численными мурашками, когда влажный язык всё-таки скользит в ложбинку между половинок, с особым вкусом вылизывая растраханное колечко мышц. Изо рта вылетает приглушённый медовый стон, причём далеко не последний за предстоящую упоительную ночь. Мысли теряются в бесконечном неописуемом дурмане.