Memoria

Никта — его мать. Аид — отец. Загрей жадно вглядывается в чуть резкие, но не лишенные отчетливой гармонии черты, но его память все так же пуста. Даже золотые, горящие звездным светом глаза — взгляд которых, Загрей уверен, невозможно изгнать из памяти, он умудрился забыть. Его пугает эта беспомощность. Что-то внутри яростно противится подобной слабости, тому, что он вынужден доверять на слово по сути незнакомцам окружающим его, но у Загрея все еще есть осколки ощущений, что мягко напоминают о том, что ему было хоть немного знакомо. Не четкими образами, но ощущениями приходящими из глубины, словно пузыри воздуха, всплывающие на поверхность. Его пальцы помнили шелк платья Никты, столь схожий с шелком ее волос, которые касаются его ладоней, когда мать склоняется к нему, с тревогой заглядывая в глаза. Он ощущает знакомый флер ночных цветов, что сопровождает ее всегда, когда на поверхности льют ночные дожди, вспоминает теплоту рук и мягкий речитатив колыбельной, слов которой он не помнит, но знает мелодию… По крайней мере он склонен верить ей, когда Никта успокаивающе шепчет. — Не бойся, дитя. — Гладит его по волосам, помогая вновь опуститься на подушки. — Аид — твой отец. Он резок и властен, грозен и поспешен в гневе, но он не желает тебе зла. В этом доме, мой принц, ты в безопасности. Загрей слушает ее, ловя уверенность в интонациях, и ловит себя на том, что испытывает стыд. За свой, вполне обоснованный, страх. Словно что-то внутри противится тому, чтобы бояться. Словно тот, кем он был, считал страх — грехом, чем-то недостойным его положения. Но отец, вопреки ее заверениям, вызывает у него именно страх. На мгновение почти безотчетный ужас, который оседает железным привкусом крови на языке и ноющим чувством в ребрах, что Загрей осознает, как тоску, сжимающую сердце. И задается вопросом насколько можно доверять тем ошметкам, которые болтаются в его памяти. Насколько они правдивы? От вопросов болит голова, гудит, словно его посадили в колокол, а кто-то жахнул по нему медным молотом снаружи, но он не задает их вслух, стараясь разобраться хоть в чем-то самостоятельно. Да, Владыка Аид гораздо выше и массивней, наверняка физически сильнее, чем Загрей, особенно сейчас, когда принц сам не может без помощи даже подняться с постели, но именно об отце у Загрея самые свежие воспоминания, созданные уже после того, как Загрей пострадал. Ведь это Аид держал его в купели, именно он помогал Загрею не покалечиться еще сильнее, вкус его крови Загрей чувствовал у себя во рту тогда. Весь мир Загрея сейчас строился на догадках и отголосках, и ему хочется верить в то, что Никта говорит правду, что сам Загрей не ошибается — доверяя, что да, отец может быть зол на него, но, его злость исходит от опасения за Загрея, а не от никчемности отпрыска умудрившегося чуть не погибнуть. Засыпая, Загрей просто хочет верить, что его отец, державший его так бережно, не может его ненавидеть. Загрей просыпается резко. Жадно хватает пересохшим ртом воздух, вдыхая так глубоко, как только может, прогоняя фантомную боль. Дрожащими руками ощупывает ребра. Во сне казалось, что они были сломаны, вмяты одним мощным ударом. Он чувствовал боль от судорожных попыток дышать сквозь кровавый, захлебывающийся кашель и боль в порванных легких. Но он был в порядке. Чей-то мокрый нос ткнулся ему в ладонь и Загрей, оглушенный недавним сном, машинально погладил этого кого-то по переносице, успокаивая трехголосый жалобный скулеж. — Тише-тише, малыш, со мной все хорошо. Левая из трех голов пса, двинулась ближе, подползая под ласкающую ладонь, прижимая уши и напуская слюни на одеяло. Загрей почесал пальцами по массивной шее, привычно находя места, где стражу Врат было приятнее всего. Пес огромен. Массивное тело занимает почти треть покоев, две головы опущены на мягкий ковер у кровати, одна поставляется под его пальцы, влажный и обеспокоенный взгляд третьей направлен на самого Загрея в немом вопросе. — Я тут. Никуда не ушел, никуда не пропал. — Заверяет пса Загрей, ощутимей зарываясь пальцами в густую, алую шерсть. — Быстро поправлюсь, не волнуйся, дружок. Это успокаивает. Цербер шумно дышит. Возится, устраиваясь удобнее, фыркает недовольно, вытягивая лапы, а потом поднимает все три головы, издавая просительный скулеж. Загрей фыркает, звук, который издает адский пес всколыхивает что-то в ошметках памяти, отдающее в сердце теплом, и, стараясь не делать лишних движений, аккуратно подтягивается к изголовью кровати. Мышцы противятся, отзываясь тянущей болью, но Загрей продолжает, после похлопывая ладонью по простыням, поднимая подушку, руки все еще дрожат даже от такого небольшого веса. Кровать достаточно велика, для того, чтобы Цербер уместился клубком, и Загрей надеется, что достаточно крепка для того, чтобы выдержать вес стража. Выдерживает. Цербер устраивается так компактно, как может, лапы и массивный хвост все равно свешиваются на пол, зато Загрей оказывается в центре каральки в которую свернулся довольный допуском в хозяйскую кровать пес. Он устраивает подушку на широкой лапе, грея ледяные ступни о горячее меховое пузо, и расслабленно выдыхает. Где-то на краю сознания, где осколки памяти никак не могли собраться во что-то более четкое, там же где, каким-то чудом, уцелела кличка Цербера, Загрей помнит ощущениями, что часто засыпал так когда-то давно. Чувствуя себя в безопасности в теплоте алого мехового кокона, под защитой самого свирепого из стражей Царства… который для него самого был лишь любимым домашним псом. «Бойся своих желаний, брат, мы Боги, плоть от плоти Титанов, что были рождены из бурлящей ткани мироздания, и наши желания имеют отвратительное свойство — исполняться. Совсем не так, как мы того хотим.» Этими словами напутствовала Аида когда-то Деметра, единственная из всей их лицемерной семейки, отправившейся осваивать завоеванные владения, пришедшая проводить Аида в ту часть мира, что стала его. Аид тогда посмеялся над словами сестры, но после задумался — он желал покоя после битвы и достаточной власти — монолитной, которую никто бы не посмел оспорить, и силы, против которой никто не посмел бы пойти. Это был первый и последний раз, когда за свои желания Аид заплатил сам. После платили другие. Однажды он предпочел не вспомнить о предостережении, пожелав того, чего сам не был способен дать, и в его жизни появилась Персефона. Он пожелал привязать ее к себе сильнее, и родился Загрей, которого Аид не хотел… Ее появление и уход, рождение сына, надолго научили Аида не желать чего-либо достаточно сильно. И теперь… снова. Его вина. Хотел исправить ошибки? Сетовал на собственную неспособность сделать все, пусть не правильно, но по другому? Желание исполнено. Вот он — еще один шанс! Ценой памяти сына, от которой остались какие-то ошметки. Ценой его здоровья. Сколько еще из-за его неспособности хоть немного поменяться, научиться слушать и не решать за других, за его эгоистичные желания будут платить дорогие Аиду люди, которым он даже показать нормально не способен, насколько они ему важны? Аид устало опустился в кресло, прекратив мерить шагами расстояние от стены до стены в своих покоях. Может, проще было бы действительно отослать сына? Пока Аид снова не испортил все? Малодушно, но так Загрей будет избавлен от его влияния. Хотя последнее чего Аид сейчас хотел, это отпустить Загрея от себя. Но Владыка знал себя и свои пределы, знал, на что способен и собственные слабости тоже знал. Не давал пустых обещаний, которые не мог сдержать, уже давно. Последний раз был с Персефоной, когда он клялся, в первую очередь самому себе, любить ее и все, что она сможет ему дать, и не сдержал слова. Аид откинул голову к спинке кресла, стягивая с волос венец и прикрывая глаза. Под отяжелевшие веки, словно песка насыпали, а пальцы непроизвольно сжали подлокотники, корежа металл, вина была не самым приятным чувством для всегда правого Владыки. Усталость разума терзаемого в последние дни ею, гневом, отчаянием вперемешку с отвратительным чувством беспомощности дала о себе знать, без чар Гипноса утягивая в сон. Ладонь скользнула с подлокотника на столик у кровати, задев отвернутую к стене миниатюру. Аид вздрогнул, рефлекторно подхватывая ее. С маленького портрета на него смотрела Персефона. И взгляд ее словно был исполнен разочарованной печали, хотя художник запечатлел ее счастливой и улыбающейся, через пару дней после свадьбы. Во мраке же покоев ее взгляд словно говорил — ты устал и ищешь оправдания, милый, бежишь от ответственности, прикрываясь заботой о сыне. И то, что ты хочешь сделать, не та забота, в которой Загрей нуждается. Ты просто трусишь, дорогой, боишься неизвестности и испытаний на пути, на который ступишь. И все демоны хаоса и бездны, Персефона, как всегда, была права! Аид зажмурился, по изрезанным стеклянным крошевом пальцам потек темный ихор. Он все-таки провалился на какое-то время в небытие и слишком сильно сжал рамку, бережно полой плаща стер с нее мерцающую кровь, стряхнул с ладони стекло и положил миниатюру картинкой вниз. Конечно, Цербер воспользовался ситуацией, не только повторив давнюю истерику и разрушив комнаты отдыха и кухню в придачу, но и пробравшись в покои Принца. В любое другое время Аид отругал бы нахального пса, вышвырнув на пост в Храме Стикс, не смотря на всю лояльность к этому комку меха, но сейчас он был слишком утомлен, разочарован сам в себе и не хотел снова видеть во взгляде сына страх, так что позволил любимцу Загрея продолжить чесать зубы двух голов о резные столбики кровати. В конце-концов, Аид даже не надеялся на то, что после потери памяти в Загрее проснется любовь к разбору документов, так что ремонт и подрядчик ждали свое начальство с энтузиазмом. А пока Загрей выздоравливает, и даже не пытается нарушить режим, Цербер обойдется без приготовленного мяса, а все остальные, не уследившие за псом, без удобств комнаты и рыбных изысков. Одна же из голов позволяла Загрею использовать свою шею вместо подушки, закатывая глаза от того, как тот чесал ей за ушами. Пальцы у сына все еще подрагивали, но за шерсть он хватался крепко, не испытывая боли. Отчего-то от этого наблюдения Аиду стало чуть легче. Настолько, что он сел на край кровати сына, осматривая бардак в открытых шкафах, краем глаза наблюдая за тем, как Загрей старался на самого Аида не смотреть, делая вид, что вчитывается в Кодекс. Именно этим сын и занимался до его прихода, изучал книгу, описывающую самые важные аспекты существования подземного Царства, но сейчас его взгляд не скользил по строчкам, сменив цель внимания, но напряжения Аид не чувствовал. Он молчал, Загрей тоже, но тишина не давила, хотя именно это и было привычно. Загрей не бросался обвинениями, Аид не упрекал его ни в чем, и это оказалось почти приятно. Аид вовсе не против того, чтобы так все и продолжилось. Для первого раза неплохо. Но он видит, что сын что-то хочет сказать. Аид всегда знает, когда Загрея распирает от очередного нахального заявления или обвинительного комментария, знает, когда тот мысленно подбирает слова обиднее прочих, которые бьют в цель, хотя обычно не утруждает себя подобным, высказывая все, что приходит на его острый язык. — Прости. — Внезапно говорит Загрей, но не только это ошеломляет Аида. Вместе со словами Загрей наклоняется вперед, упираясь горяченным лбом ему в плечо. — Я был неосторожен. Ты злишься? Аид замирает. Прикосновение простое, обыденное, но именно это и удивляет, тем как ярко оно отдается в сознании. Загрей касается щекой его плеча, чуть потираясь, с губ слетает довольный выдох, обжигающе приятный, настолько что Аид жалеет что пришел не в броне, собственная реакция его настораживает. Загрей сейчас не знает, но подобное внове для них. Такое взаимодействие. Без попытки причинить боль или доказать что-то, просто живое, теплое взаимодействие, которого Аид так давно не ощущал. А еще, оказывается не только Аид пытается что-то поменять в себе, Загрей этого не осознает, но он тоже пытается наладить контакт, вопреки тем болезненным осколкам что должны были сохраниться в его памяти, вопреки страху в который его совсем недавно окунул Аид. А еще Загрей извиняется. Раньше он никогда не извинялся, чтобы не сделал, не перед Аидом. Ведь тот сам учил его и учил жестоко, тому, что наследник не имеет права на ошибки, любая неудача должна быть превращена в победу или должное и никак иначе. Это неожиданно приятно, то что Загрей озаботился его мнением, попытался понять, поэтому Аид молчит, старательно запихивая обратно в глотку слова о том, что Загрею стоило покалечиться, чтобы проявить должное почтение к отцу, застывший в осознании и, наверное, пауза длится слишком долго, потому что Загрей нервно отстраняется, жмурится и дергает головой, борясь с желанием отвернуться. Открывает рот во вдохе, словно набирая воздуха для многословной тирады и закрывает, отодвигаясь. Аид мысленно костерит себя последними словами за неспособность сказать хоть что-то, слова извинения так легко вылетевшие изо рта сына ему самому пережимают глотку, проклятая гордыня крепко держит его за горло. Поэтому Аид делает то, что у него всегда получалось лучше добрых слов — действует. Опускает ладонь на спину Загрея, обжигая ладони о голую кожу, ощутимо нажимая, медленно, не настаивая, но склоняя мальчишку обратно и ближе. Жест выходит неловкий, но Загрей сияет улыбкой, укладывая ладони на его предплечье и устраиваясь удобнее, прикрывает глаза. Они сидят не двигаясь, тишина, вопреки ожиданиям, так и не начинает давить. И Аид уверяется в том, что для первой попытки взаимодействовать не ругаясь получается неплохо. Лучше чем он ожидал, от себя в первую очередь. Стопки документов, ожидающие его на столе не забыты, но приоритеты временно расставлены иначе, чем во все предыдущие годы. Может и к лучшему.