Memoria

Загрей помнит чужие прикосновения, интонации голосов, запахи. От матери пахнет ночными фиалками, от Ахиллеса — дорожной пылью и металлом, от Цербера — собакой, большой и ворующей вкусности с кухни… ну, не только вкусности и не только с кухни. Помнит дробные точки ощущений от пробегающих по плечу пальцев Гипноса, который не прячет во взгляде сочувствие, навещая Загрея. Гипнос все такой же, не изменился ни капли, как и Тан, обнимающий с неловкостью, но крепко, почти до боли… братья. Все сходится с осколками памяти, как паззл. Ни сколов, ни конфликтов. Ровными гранями друг к другу. Он хорошо знал их всех, дорожил ими, а они дорожили им. Но и в этой картинке есть свои несоответствия. Он помнит всех, пусть и обрывками ощущений, запахов и голосов, но об Аиде знает только то, что пришло уже после падения в Стикс. В памяти Загрея нет отца. Ни одно ощущение не похоже на то, что Загрей испытывает сейчас или испытал там, в купели. Это вызывает и ошарашенный интерес, и дурной азарт одновременно. Его память — чертово решето, но даже среди лоскутов Загрей с упоением копается, сверяя настоящее и прошлое. Загрей ластится к отцу каждый раз, когда выпадает шанс, в попытках сверить хоть что-то, кроме вкуса крови и крепкой, призванной помочь, хватки. Замечает сразу, что Аиду явно неловко, когда Загрей подлазит под его руку или сжимает предплечье, привлекая внимание. Его ответные движения скупы, медленны и тяжеловесны, он совсем не похож на кого-то, кто умеет и любит кого-то касаться, проявляя таким образом привязанность, но он и не отталкивает Загрея, и не похоже, что ему неприятно. И ни одно из этих новых для Загрея ощущений не сплавляется с его памятью, разве что Загрей, в какую-то секунду, ловит себя на чем-то очень похожем на насыщенность, словно получил что-то чего хотел очень давно, но вместе с ней просыпается жадность, потому что полученного мало. Какое-то время Загрей списывает это на то, что отец крайне закрыт, хмур и озабочен тем, чтобы в Царстве все было в порядке, но дни идут, а в памяти все так же пусто. Загрей думает —должно же быть хоть что-то? Пусть со временем они стали дальше друг от друга, но Загрей ведь был маленьким? Очень давно, но был. Именно из детства идут многие из его ощущений. Прохладные губы матери на его лбу, мелодии колыбельных, которые она пела. То, как кололся затылок Тана, когда тот обрезал свою косу, как крепко держал его запястья Ахиллес, правильно выставляя хватку на тренировочном мече, тяжелая костлявая ладонь старшего брата Харона, которой Загрей получил по шее, за то, что залез в ящик с товаром на лодке в свою первую попытку… посмотреть поверхность? Но ни одного ощущения связанного с отцом. Разве хотя бы раз тот не поднял его на руки? Не учил сражаться? Не лежал рядом, когда ему в детстве снились кошмары? Ничего из этого, ни одного похожего прикосновения с той же шероховатостью широких ладоней, совсем ни одного. Загрей горько усмехается собственному отражению в темной глади зеркала, наконец, признавая, что в той благостной картинке, что он представил себе чуть раньше, был один изъян. То самое голодное чувство, что приходило вслед за удовлетворением и тихой радостью, как маленькая Бездна прямо рядом с сердцем, не способная насытиться чужим вниманием, вырванным у отца между собственными медленными, из-за недавней болезни тренировками, и вечной занятостью самого Аида и изумленными шепотками теней вокруг. Отец его не любил. Не ненавидел, но и не любил. Жалел, может, немного ценил — все-таки Загрей его единственный наследник, возможно, привык — Загрей явно не доставал до стандартов правильного сына, но не любил. Отчасти он понимал, что сейчас в нем говорит обиженный ребенок, которым он когда-то был, который еще не научился прятаться за масками беспечности и безразличия, ребенок, который жадно ждал похвалы и приязни, но получал или ничего или нечто прямо противоположное. Но как и этот ребенок Загрей все равно тянулся к отцу, хотя, с иронией в мыслях, осознавал, что просто наступает на те же грабли второй раз. Но Загрей не мог отказаться. Жадность и злой азарт брали вверх. Хотелось посмотреть сколько еще Аид выдержит притворяться, что Загрей ему нужен и важен, Загрей не был столь наивен, чтобы думать, что травма случившаяся с ним могла что-то изменить. А что-то внутри, нездорово настойчивое и жадное, еще и хотело хапнуть внимания столько сколько удастся, пока есть возможность, хотя по трезвому размышлению было понятно, что впрок в этом случае не запасешься. Загрей упирается лбом в прохладную, темную гладь зеркала ночи, в попытке привести мысли и чувства в порядок, та мерцает матовым блеском, отдается чем-то прохладным и обещающим покой на границе сознания. На какое-то мгновение предложенное кажется Загрею слишком привлекательным, настолько, что он тянется к этому чему-то внутри резонирующему с тьмой, но кипучая натура, пламенем бегущая в его крови, оставляющая оплавленные следы шагов на каменном полу, обжигает вены, разбивая наваждение. Загрей отшатывается, смаргивая отупляющую прохладу. Он во всем разберется, обязательно, но не так, не с помощью тьмы. Никта предупреждала его о том, что Бездна не отпускает просто так никого, кто уже побывал в ее объятиях, что тьму в его сердце она будет звать еще долго, стоит ему хоть чуть-чуть обратиться к этой грани силы, и Загрей, казалось, был к этому готов. Видимо, не достаточно. Загрей закрывает зеркало плотными занавесями, то, что помогало раньше, теперь стало для него опасно и, наверное, все же стоило бы оставить Аида в покое, но Загрей не может. Это жадное чувство, которое хочет все больше и больше. Больше прикосновений, больше внимания, больше… больше… больше… Загрей даже представить не может к чему потакание этому голоду может привести, его пугает то, что он не может остановиться и то, что он даже не может предположить, что в пустоте его прошлого могло подействовать так. И мог ли отец дать ответ на этот вопрос? Мысль вызывает отторжение. Впервые с момента болезненного пробуждения в купели Загрей начинает задумываться о том, что возможно падение в Лету не было несчастным случаем, что он шел целенаправленно, и от этих мыслей становится еще больше не по себе. С Загреем что-то не так. С ним вообще много чего не так с того злополучного дня, но большинство странностей вполне объяснимо. Загрей ошарашен, он запутался, ему многое нужно вспомнить хотя бы мышечно — поэтому сын часто погружен в себя, пытаясь разобраться в произошедшем, и осколках своей памяти, но он все еще излишне оптимистичен, саркастичен и азартен. Он с энтузиазмом тренируется, какое-то время хвостом ходит за Никтой, пару суток пропадает в компании Танатоса и привычно громко и с треском ругается с Мегерой в комнате отдыха, осколки посуды Дуза выметает потом полдня. Аид отчитывает его за это, но прерывается на половине фразы, когда Загрей подлезает ему под руку, мазнув щекой по пальцам, заглядывая в документы. Аид застывает. Движение Загрея привычное, словно он так делал много раз. Слова застывают в горле и Аид только долго и обреченно выдыхает. И таких моментов становится все больше. Загрей всегда был прилипчивым ребенком, но, выйдя из детского возраста, тот быстро отучился липнуть к отцу, который не поощрял подобного, но сейчас Загрей этого не помнил. Вел себя так, как хотелось, а у Аида больше не хватало жестокости, чтобы его оттолкнуть. Загрей ему улыбался, открыто и по-доброму, словно действительно был рад видеть, и Аид неловко отвечал на прикосновения, теплые и полные доверия, не смотря на то, что происходящее его раздражало. Раздражало не то, что Загрей касался его или, что он сам уделял сыну внимания больше, чем должен был, Аида раздражало то, что ему самому это нравилось. Что он не просто давал сыну то в чем Загрей сейчас нуждался, но и что сам начинал желать, чтобы это продолжалось. А еще у происходящего была и другая сторона — Аид начал лучше видеть Загрея. Не просчитывать, опираясь на характерные стороны личности и долгие наблюдения, и окажись он сейчас в том проклятом дне, Аид бы не остался работать, он бы пошел за сыном. Возможно, они бы снова разругались и скорее всего — подрались. Маловероятно, но они бы могли и просто поговорить… Поговорить. Раньше Аида мало интересовало, что чувствует Загрей. Сын был здоров, в безопасности от своих дурных родичей с Олимпа, и Аид считал, что этого достаточно. Все мотивы и желания сына казались ему бессмысленной блажью. Если быть честным, то и сейчас много того, что хотел или делал Загрей, тоже казалось ему таковым, но глубинное, то что крылось у того в сердце, теперь казалось ценным. Узнавать что-то новое, чего раньше не замечал, стало внезапно интересным и важным дополнением к ежедневной бумажной рутине и судебным решениям. Нет, конечно, Загрей в его глазах не перестал резко быть безалаберным и наглым мальчишкой, неспособным слушать старших, и просчитывать последствия собственных дурных решений, но внезапно оказалось, что Загрей неплохо ладит с тенями, разгребая их мелкие конфликты и просьбы, которые по мнению самого Аида и времени потраченного не стоили, а по факту внезапно разгрузили поток его собственной работы. Что довольный плодами своего труда Загрей от похвалы тушуется и прячет взгляд так, как никогда не отворачивался от нотаций и обидных слов и приказов. А если и смотрит в глаза, то от отсветов радости даже в алом из них, Аиду хочется отвернуться самому, потому что стыд и вина поднимаются к горлу, чего он, конечно же, не делает. Для Дома за долгие годы это самое мирное время. Для Аида — тоже. И все же с Загреем что-то не так. В нем чувствуется какой-то надлом, которого не было в начале. В жестах, взглядах, улыбке. Тщательно прикрытое беспокойство, смирившееся осознание замешанное на тоске. Даже когда Загрей узнал о Персефоне он не выглядел — так, а может, это Аид не замечал тогда раз не утруждал себя наблюдениями? Но Загрей не помнит — ни побегов, ни о ушедшей матери. Аид знает это потому что наблюдает. Облегчение, которое он испытывает, слыша, как Загрей называет матерью Никту, сравнимо с тем, что он испытал, когда узнал, что Загрей жив, и то к чему это привело Аид запомнил крепко. Он не силен в разговорах, было бы легче, если бы Загрей сам к нему пришел, но тот давно отучился обращаться к отцу за помощью или с вопросами по важным для самого Загрея поводам, и эту науку не стерла в нем даже Бездна. Поэтому Аид идет к нему сам.