It's All Just Temporary

Эш не понимает точно, в какой именно момент он проснулся, границы между сном и реальностью слишком размыты. Но совершенно точно он чувствует глубокую усталость, что давит на веки, убеждая его снова свернуться калачиком в одеяле и проспать еще пару часов.  Однако, он не может вспомнить, было ли когда-то иначе, поэтому делает над собой усилие и хватает телефон, чтобы проверить время, и вздрагивает от увиденного. На гладкой поверхности засохшие капельки крови. У него сводит желудок. Ах, да. Эшу нужно сегодня кое в чем признаться.  …  Он слышит приглушенное бормотание на кухне. Слишком тихое, чтобы он мог разобрать что-нибудь, кроме несвязных обрывков фраз. Эш моргает несколько раз. Жалюзи подняты, свет струится в гостиную, где он стоит на верхней ступеньке. Достаточно светло, чтобы на часах было не раньше семи утра, но в то же время еще недостаточно ярко для полудня. За последние несколько недель Эш совершенно утратил всякое ощущение внутренних часов.    Он делает прерывистый вдох, и от одной только мысли руки Эша дрожат. Я доверяю им. Он повторяет про себя как мантру. Нет причин бояться.  Его мысли прерываются, когда он делает последний оставшийся шаг в направлении кухни. Он слышит, как они разворачиваются к нему, но не осмеливается взглянуть на их лица.  Наступает долгое молчание, сердце колотится в груди. Его желудок переворачивается, опускаясь тяжелым камнем среди остальных внутренностей. Эш сейчас больше, чем когда-либо, мечтает о способности читать мысли. Всего несколько месяцев назад он легко мог определить намерения человека, основываясь только на языке тела, иногда даже просто на том, как блестят его глаза, но мысль, чтобы взглянуть на них сейчас… вызывает у него тошноту.  Джессика делает шаг вперед, прерывая хоровод его мыслей, а Эш инстинктивно отодвигается на шаг назад.  Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле. Он знает, что именно хочет им донести, знает каждую идею и мысль, которую хочет высказать. Он хочет быть честным, но не находит слов. Они удручающе вертятся на кончике его языка и как будто насмехаются над ним.  Под их взглядами он чувствует себя странно уязвимым, еще более уязвимым, чем в любой другой раз, когда ему приходилось стоять обнаженным перед клиентами. Потому что, хотя эти извращенцы имели доступ к его телу, могли лицезреть каждый участок и каждую складку кожи, они никогда не могли увидеть его. Они никогда не могли узнать, что происходит в его голове. Никогда не могли понять его... не полностью.  Но Макс и Джессика... такое ощущение, что они его знают. Гораздо глубже, чем он позволял узнать себя раньше. За исключением Шортера, но он всегда был исключением, не так ли? С ним было легко, смех сквозь слезы. Но опять же, поначалу с Шортером казалось, что ему просто нечего терять. И как только Эш почувствовал, что привязался, он снова закрылся, позволяя Шортеру видеть только лучшие стороны себя. Возможно, именно здесь все и запуталось? Эш возится с повязкой на большом пальце, край которой начинает отклеиваться, обнажая порез. Он напуган или просто нервничает? Но не может понять, почему именно.  Ох. Ответ находится с легкостью. Я боюсь их потерять.  Повязка отклеивается, и липкий слой больше не удерживает ее.  «Мне жаль» - выпаливает он, нарушая молчание единственной фразой, которую его рот и мозг наконец договорились произнести. Она висит в воздухе. Макс, не тратя ни секунды, отвечает: «Все в порядке, приятель». «Нет, мне нужно это сделать. Мне нужно извиниться». Он говорит, потому что ему нужно высказаться. Ему нужно, чтобы они услышали и узнали все, что он натворил. Ему нужен кто-то, кто признает, насколько он облажался. В комнате царит гробовая тишина, пока он снова не обретает способность говорить: «Я доставил вам столько хлопот, ребята, и я знаю, что вы скажете, что все в порядке, но мне все равно нужно извиниться… Я сломал твой компьютер, Макс, он содержал много часов твоей напряженной работы, а я… испортил твои документы… но я просто не мог… Я боялся, что ты узнаешь о том, чем я занимался. Я убегал по ночам и… делал то, чем, я знаю, ты бы не гордился, потому что я думал, что это единственное, что я умею делать, и я до сих пор так думаю. И я... я причиняю себе боль, я продолжаю причинять себе боль, хотя знаю, что это ничего не исправит, и если даже это приносит вам только еще больше проблем. Мне жаль, что, приняв меня к себе, вы не получили ничего, кроме лишних хлопот. И…» — голос Эша ломается, и он не в силах больше ничего сказать. Его горло окончательно сжимается, не пропуская больше ни звука.  Джессика заговорила первой, ее голос был спокойным и утешающим по сравнению с его неестественно дрожащим. Она устало вздыхает: «Послушай, Эш, я не собираюсь сидеть здесь и рассуждать, что твой побег — не проблема, и нам определенно придется поговорить об этом в будущем, но…» Ее слова звучат довольно грустно. «Все это сейчас не так важно. Ты в безопасности, Эш. Это все, что нас сейчас волнует. Это все, что нас когда-либо заботило. Нам нужно, чтобы ты нам доверял. Чтобы поверил, что мы всегда хотели, чтобы ты был в безопасности».  Что-то глубокое и чудовищное вцепилось в основание горла Эша, умоляя, чтобы его выпустили. Это больно.  «Я должен хотя бы объясниться…». Но Макс беззлобно перебивает его.  «Стоп, Эш. Просто остановись. Ты ничего не должен нам объяснять, если только ты сам этого не хочешь». Это чувство кружится в его нутре. Он поднимает руки, словно заслоняя глаза от солнца, притворяясь, что просто хотел провести пальцами по волосам.  Это оказывается отличным способом защититься от их глаз. Он даже не может подумать о том, как сейчас выглядят их лица, о той жалости, которая сейчас читается на них.  «Я… я делаю все неправильно… так почему бы вам, ребята, просто, черт возьми, не наказать меня или что-нибудь в этом роде??» — требует он, и в комнате воцаряется оглушительная тишина. Его сердцебиение гулко отдается в ушах.  «Ты… хочешь быть наказанным?» — спрашивает Джессика, как будто пытаясь понять что-то очевидное.  Эш пытается смахнуть слезы с глаз: «…н-нет, но…» «Думаешь, мы этого хотим?» — спрашивает Макс, его голос едва громче шепота. Как будто он боялся спросить.  «Я… я не знаю! — фыркает Эш, — Но это именно то, что вы должны сделать, верно? Я делаю что-то плохое, а вы, ребята, меня наказываете, вот… как это должно работать… так всегда работало!» Отчаяние разъедает его изнутри. «Просто… Заставьте меня объясниться… спросите меня, куда я сбегал почти каждую ночь в течение последнего месяца… Спросите меня, чем я занимался… назовите шлюхой… плюньте мне в лицо… я не знаю! Просто сделайте что-нибудь!» Он не может дышать. Он не может дышать.. «Эш…» Это было сказано так эмоционально, так многозначительно. Его имя произнесено так, будто оно что-то значит. Для него это слишком хорошо.  Рыдания сжимают ему горло, он подавляет их, сейчас не время для его дурацких эмоций… «Если вы не собираетесь спрашивать, ладно! — кричит он, — Я сбежал и позволил каким-то ублюдкам трахнуть меня, ясно?» Заткнись. «Я позволил им трахнуть меня ради карманных денег, потому что это все, что я умею делать, и это все, на что я когда-либо был способен! Я просил об этом… я буквально просил об этом, почему вы все еще… почему… блять…» Эш трет глаза, слезы скапливаются и начинают катиться из глаз, а он падает на пол и садится себе на пятки, так он чувствует себя более маленьким, более послушным. Он безрезультатно вытирает слезы, и это выводит его из себя, он начинает смеяться. «Я ною, как маленькая сучка, день и ночь о том, как сильно я ненавижу Дино, а потом я иду и становлюсь именно тем, кем он меня и считал. Бесполезной, ни на что не годной шлюхой! Я всегда был шлюхой, как он и говорил, я просто… — его горло горит, говорить становится все труднее, — я совершенно ни на что не годен, и я не знаю, почему… я не знаю, почему я говорю все это… дерьмо». Тогда заткнись. «Я даже не знаю, почему я плачу…» — он выдавливает последнее слово. И снова смеется. Это истерика, но он не может остановиться. Он внутренне умоляет кого-нибудь остановить его. Но словно плотину прорвало, и все, что он хотел сказать в течение недель или лет, вырывалось из него, смешавшись со всей накопившейся злостью, которую ему приходилось сдерживать так долго. «Боже, я просто… агрх!» — кричит он, совсем не громко. Просто тарабарщина, слова ускользают от него, но ему нужно выговориться: «Черт возьми! Я не… мне очень жаль, что я напугал вас… что вы потратили свое время и деньги, но что бы я ни делал, я просто не могу исправиться… я не могу перестать думать о нем! Он повсюду во мне. Как вирус. Я не вижу его, но я просто… я знаю, что это прямо у меня под кожей. Он всегда здесь, дышит мне в шею, и я просто… я просто хочу, чтобы он убрался… я хочу хоть раз в жизни стать нормальным! Но что бы я ни делал, он не оставит меня в покое! Боже, почему он не может просто оставить меня в покое?? Почему бы ему просто не сдохнуть? Почему бы ему, черт возьми, почему бы он…» Наконец, из него вырываются рыдания, срывая голосовые связки. И в то же время он не может перестать смеяться. Он так зол. Зол на мир, зол на Дино, зол на себя. Зол на Макса и Джессику без всякой видимой причины, кроме той, что почему их не было рядом с самого начала? Почему они не могли спасти меня до того, как все покатилось к черту? Почему мне пришлось так долго страдать? Почему со мной никого не было? Почему...? «Почему никого не было?» Он шепчет, потому что его горло горит. Моргая, прогоняя размытость, застилающую его глаза.  Он сидит посреди кухни, закрыв лицо руками, одни слюни, сопли и слезы. Умоляя, чтобы кто-нибудь просто был рядом.  И именно тогда он видит: протянутая рука, замершая всего в футе от его туловища. Предлагающая все, о чем он когда-либо просил.  Джессика говорит первой, присев до его уровня: «Каждый взрослый в твоей жизни не оправдывал твоих ожиданий, Эш. Нам следовало быть более внимательными, нам следовало разглядеть твои сигналы, и... и мы тоже облажались, малыш. И я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь это исправить, но…» — что-то сжимается в его груди. Что-то вроде надежды.  «Мы позаботимся о тебе, Эш. Больше, чем мы могли бы когда-либо пообещать… — продолжает за нее Макс, — просто… позволишь ли ты нам загладить свою вину перед тобой?» Позволишь ли ты нам быть рядом? Эш не берет ее за руку, он физически не может ничего сделать, кроме как наклониться вперед, его прежняя энергия испарилась в никуда. Он кладет голову ей на плечо. И его обнимают руки. Теплые во всех отношениях. Успокаивая его, утешая его, поддерживая его. Его руки все еще закрывают лицо, а локти больно впиваются в грудь, но сейчас это безопасно. И снова во второй раз за последние 24 часа Эш действительно чувствует себя в безопасности.  …  Это было не так неловко, как он ожидал, признаться Джессике по дороге на сеанс терапии, что однажды он сам пошел в группу поддержки жертв сексуального насилия; с другой стороны, больше смущало то, что он признался в том факте, что, чтобы добраться туда, ему пришлось идти в одиночестве более сорока минут.  Джессика улыбается, явно пытаясь скрыть свое беспокойство, и говорит, что с радостью отвезет его туда в любое время. И Эш на этот раз осмелился попросить о том, чего он хочет. «Не могла бы ты отвезти меня туда сегодня немного позже? Если я все еще буду готов к этому и ко всему остальному..?» Она снова улыбается, на этот раз скорее счастливая, чем обеспокоенная, когда останавливает машину. «Конечно, малыш. Просто дай мне знать, и мы будем там». В конце концов он идет в группу позже в тот же день. Джессика отвозит его, как и обещала.  Он открывает дверь, выходит из машины и собирается отойти, но потом останавливается, чтобы обернуться и засунуть голову в открытое окно с пассажирской стороны. «Спасибо, Джесс. Я очень ценю это». И он дарит ей то, что, как он надеется, выглядит искренней улыбкой, потому что так оно и есть. Гораздо более искренняя улыбка, чем он удостаивал любого взрослого за… ну, практически за всю его жизнь.  Джессика просто улыбается в ответ: «Увидимся через час, Эш».