Пигалица

Не успел Леви отпереть дверь, как девчонка забежала в комнату и уже потянула вверх юбку платья. Сверкнули ее тонкие голые ноги. Вся в синяках, коленки сбиты… — Нет, не раздевайся, — успел остановить ее Леви. Она замерла, но отпустила юбку, заулыбалась и подошла к нему. — Хотите сами? — Нет, — ответил Леви. Девчонка положила руки ему на плечи и спросила вкрадчивым голоском: — Как тогда я могу сделать вам приятное? Леви снял ее руки со своих плеч и ответил: — Посиди тут до утра, а я пойду. Он уже хотел выйти, но девчонка схватила его за куртку. — Нет, останьтесь! Роберт увидит, что вы ушли. Скажет, я не отработала деньги. И лишит еды, Леви запомнил. Он запер дверь, сел на кровать и закрыл лицо ладонями. Завис до утра с малолетней проституткой в одной комнате. Отлично. Просто, блядь, замечательно. И девчонка села к нему, начала гладить бедро. Зараза. — Не трогай меня, — сказал Леви. — Почему? Она полезла обниматься, но Леви скинул ее руки. — Ладно, — вздохнула она. — Вы хотите в киску или в… ну… другую дырку? Смешно: проститутка стесняется сказать слово «жопа». — Не буду я тебя трахать, отвали. — Я могу поласкать вас ртом или руками. Вам и делать ничего не… — Отъебись, — оборвал Леви. Она ненадолго замолчала, но заговорила снова: — Вы какой-то напряженный… Давайте хоть массаж сделаю. — Она вздрогнула и тут же добавила: — Шеи и плеч. Шея с готовностью откликнулась на слово «массаж» и мерзко заныла — как бы напоминая, что Леви почти весь день не вылезал из-за письменного стола. — Ладно, валяй. Девчонка хихикнула, забралась с ногами на постель и устроилась позади Леви. Она развязала его шейный платок, стянула куртку, расстегнула две верхних пуговки на рубашке. Леви закатал рукава и запоздало подумал, что зря позволил девчонке себя раздевать, но та не наглела: подышала на ладошки, сдвинула воротник и действительно начала массировать ему шею. Правда, слабенько: не мяла, а гладила. — Дави сильнее, я не хрустальный. Девчонка послушно вцепилась сильнее, проминая задеревеневшую мышцу с правой стороны. Больновато, но так хорошо-о-о… Пальцы прошлись по левой стороне, щекочуще помассировали основание черепа, медленными щипками спустились к плечам. Леви выдохнул: боль кончилась и появилось что-то, немного похожее на легкость. Девчонка продолжала осторожно массировать плечи: поглаживала, тихонько разминала их, разогревая, а к шее вдруг прикоснулось что-то мягкое, теплое, приятное… Это губы. Вот же бля… Знает, паршивка, где у мужчин чувствительные места. — Перестала немедленно, — отчеканил Леви. Ее дыхание щекотнуло ухо. — Почему? Вам вроде бы нравится. — Она провела по его предплечью — где все встопорщилось после одного злосчастного поцелуя в шею. — Перестала, я сказал. Девчонка настырно поцеловала снова, и Леви отпихнул ее от себя. Он хотел толкнуть легонько, но раздался грохот — девчонка упала с кровати. Сидела, что ли, на самом краю… Леви вскочил и бросился поднимать ее. — Ушиблась? Она встала, опираясь на его руку, и ответила: — Все в порядке. — Прости, я не хотел. У нее заблестели глаза. — Ничего, мне не привыкать. — Я правда не хотел. Не рассчитал силу. — Верю, не извиняйтесь, — сухо ответила она и отряхнула платье. Леви сел обратно на кровать, а девчонка не садилась — стояла, ковыряла дощатый пол носком башмака. Массаж, видимо, закончился; а жаль, что она все испортила, начало было хорошее — шею немного расслабило. — Может, вы предпочитаете что-то необычное? — подала голос девчонка. — Только скажите, я все сделаю. Хотите на меня пописать? Тут-то Леви и не выдержал: — Еще хоть один вяк про еблю, про любые извращения, или хоть одно поползновение к моему телу — я тебе руки переломаю. Заживать долго будут, гарантирую. Девчонка испуганно уставилась на него. В самом деле ломать ей руки Леви не собирался, но она, кажется, повелась. — Я вам не нравлюсь? — спросила она странным, дрожащим голосом. Леви устало цыкнул: — Ты же пигалица мелкая, не буду я трахать подростка. — Зачем тогда вы меня купили? Прозвучало это настолько отвратительно и грязно, что ему захотелось немедленно вымыться. Раза три подряд. — Я заплатил этот талер, чтобы тебя не оставили без еды, — сказал он. — И я тебя не купил, прекрати выстилаться передо мной. — Но вы же заплатили… — Я купил не тебя, а твое время, — перебил Леви. — Как им распорядиться — решим вместе, ты и я. Трахать тебя, как я уже сказал, не буду. Девчонка замолчала и присела на кровать — на этот раз не рядом, а в полуметре от него. Побаивалась — догадался Леви. Но, кажется, доверяла. — Как тебя зовут? — спросил он. — Твое настоящее имя. — Вера. — Что это? — Леви схватил ее за руку и ткнул в выжженный знак. Она отвела взгляд в сторону. — Ничего. Просто рисунок. — Пиздишь. Это тавро. Ты рабыня? — Нет. — Пиздишь. Кто твой хозяин? То усатое говно, которое говорило о тебе, как о вещи? Вера выдернула руку и опустила взгляд в пол. — Я не знаю, кто хозяин. Роберт просто на него работает. Перестала наконец отпираться. Леви и так понял, что она рабыня — едва увидел тавро; видимо, принадлежит какой-то богатой шишке, раз тот сам не занимается рабами, и у него нанят человек для присмотра за девушками. Леви задал еще вопрос: — Где твои родители? — Не знаю. Наверное, умерли. — С чего взяла? Она подняла голову, посмотрела Леви в глаза и неожиданно твердо сказала: — Для меня они умерли. Губы у нее дрожали, глаза блестели — заметно было, что она борется со слезами. — Родители тебя и продали? — догадался Леви. Вера кивнула и тут же разрыдалась. Слезы в три ручья, захныкала в голос, а потом и вовсе — забыв про угрозу переломать руки, придвинулась и уткнулась лицом Леви в плечо. Пришлось приобнять ее — не отталкивать ведь. Ей сейчас это нужно — твердое плечо, чтоб в него поплакать. — И давно? — спросил Леви. — Когда пала… стена Мария, — всхлипнула Вера. — Обменяли меня… на хлеб. Под ребрами кольнуло. Отдать работорговцам одиннадцатилетнюю родную дочь в обмен на еду… Те люди, вероятно, были в отчаянии — и оттого так жестоки. Хоть их это и не оправдывает — его-то мама поступала наоборот и несла за него ответственность до самого конца. — Я б про таких родителей тоже считал, что они умерли. Или нашел бы их, чтоб отомстить, не знаю. — Мать сказала, что обо мне позаботятся. А в итоге — вот… Вера совсем потеряла страх и прижалась к нему. Слишком близко прижалась, так, что тело могло это неправильно понять. — Хороша забота, — вздохнул Леви, на этот раз осторожно отстранил ее от себя и протянул носовой платок. — Ну все, кончай реветь. Сегодня ты отдыхаешь, никакие мужики тебя трахать не будут. — Вы очень добры, — всхлипнула она и утерла сопли платком. — Ты просто меня не знаешь. — У меня чутье развилось на мужчин, — серьезно сказала она. — Почти безошибочно могу сказать, кто побьет, а кто нет. Видимо, Леви она отнесла ко второй категории. Интересно, Вера наивно решила, что, раз он не здоровяк, то в принципе не способен побить — или догадалась, что не побьет именно ее? Дерьмово, что вообще приходится иметь такое чутье. — Я несколько минут назад угрожал сломать тебе руки, — напомнил ей Леви. Она поежилась. — Простите. Я пыталась сделать работу… Найти к вам подход. — Только в упор не заметила очевидного. Самой не противно вот так выплясывать перед мужиком? — Не все мужики противные, — ответила она. Кажется, это намек, что Леви — не противный. Очаровательно. Он встал, прошелся по комнате, выглянул в окно, осмотрелся. Кроме девушки, заняться здесь было совершенно нечем; в комнате были только стул, пыльный письменный стол и кровать, да на столе лежал талмуд Культа Стен. Смешно — церковная книжка в почти что борделе. Леви открыл ее на случайной странице, пролистал — книга была написана сложными словами, витиеватыми фразами, а скрывалась за ними какая-то чушь. — Ты читала это? — спросил он у Веры. — Читала много раз. Интересно местами. — Так ты религиозна? — Нет, — ответила она. — Просто верю в святых Сину, Розу и Марию. А церкви и священникам — не верю. Я знаю, кто они на самом деле. Вера не продолжала, но Леви и сам догадался, о чем она. Он протянул ей книгу: — Прочитай мне какой-нибудь интересный отрывок. Все равно заняться нечем. — Как скажете. Вера взяла у него книгу, сосредоточенно пролистала и, мельком глянув на Леви, начала читать: — «И обратилась я и увидела всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слёзы угнетённых, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их — сила, а утешителя у них нет…» Пустые пафосные слова книги почти сразу ему надоели и пролетали мимо ушей. Леви смотрел в окно, на столярную мастерскую: на заднем дворе старик пилил доски, а два молодых парня сколачивали гроб. Быть может, это для него, для Леви — свежесколоченных гробов там стояло много: похоже, в мастерской выполняли заказ Разведкорпуса. Переливы высокого Вериного голоска напоминали пение мелких ночных птичек в лесу. И кто она, как не пигалица — самая настоящая… Иногда ее голос подрагивал — видимо, на особо взволновавших строчках. Неожиданно она прервалась и, будто извиняясь, сказала: — Дальше уже неинтересно. — Другой отрывок прочитай, — механически ответил Леви. Леви так и стоял возле окна, скрестив руки, а она читала отрывок за отрывком, прерываясь лишь на то, чтоб перелистнуть страницы до нужного места. Ее тоненький голос сообщил, что «…всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем», — и Леви подумал, что это глупость: ведь взгляд и мысль — одно, а действие — совсем другое. Впрочем, он сам отбрыкивался от Веры, чтобы не допустить даже мыслей о ней — хотя она очень старалась эти мысли у него создать. Даже сейчас, читая эти строки. На улице совсем стемнело. Ушли, оставив гробы, старик-столяр и парнишки-подмастерья, стихли голоса людей и стук копыт. Темп речи у Веры замедлился, она стала чаще спотыкаться. Леви глянул — она скрючилась над книгой и терла глаза. — Ты устала. Ложись спать, я погашу свет. Вера встрепенулась, отложила книгу и послушно залезла под одеяло. Леви погасил свечи возле кровати и вернулся за стол, а Вера следила за ним — и глаз не сводила. Ждала, что он ляжет с ней, поди ж ты… — А вы? — наконец спросила она. — А я здесь, на стуле. Вера аж вскочила на ноги. — Вы ведь заплатили за комнату, ложитесь в постель. А я тогда — на стул, раз вы не хотите со мной. В этом «раз вы не хотите со мной» Леви четко услышал укоризну. Не хочет нежиться с малолеткой, вот злодей. — Лежи, где лежала, пигалица. Отдохни хоть одну ночь по-человечески. — А говорите, что вы не добрый… — проворчала Вера, ложась обратно и укутываясь в одеяло. Леви, увы, добрым не был. Просто пожалел голодную проститутку — потому что она голодная, потому что проститутка… Он сегодня пожалел — а другие завтра жалеть не будут, и ничего для девчонки не изменится. Вроде он сильнейший воин в мире, титанов режет, как хлеб на бутерброды. Даже если поймает скоро предателя в экспедиции, защитит людей от очередного прорыва Розы, все дела — что с того вот этой, конкретной девчонке? Она выживет, но так и будет дальше сохнуть от голода, пока ее ебут все подряд. Полное говно, а не жизнь. Мама… Мама этого не вынесла, а Вера, вдобавок ко всему, мелкая и рабыня. И пары лет не продержится. Леви глянул на Веру. Та спала, обняв одеяло; ее худое юное лицо выглядело расслабленным и даже блаженным. Не повезло девчонке: увязла в дерьме, и вытащить некому. Кончит, как его мама, которой тоже никто не помог. Леви и сам бы до сих пор плюхался в другом сорте дерьма, если б не появился Эрвин, не выволок его оттуда за уши и не отмыл аж до звания капитана. Мерзко заныл левый висок, предвещая долгую сильную мигрень. Лучше бы вместо неудачных попыток сплотить отряд Леви остался сегодня в штабе и загрузил себя работой — чтобы сил размышлять о жизни не осталось.