Юности громкий плач

Утром холодно и пасмурно. Дождя не было дня три, и небо буквально лежит на крышах домов, уже успешно поглотив шпили крепости и Адмиралтейства. В комнате сквозняк, но Полине нравится, глаза открывать не хочется, поэтому для классических "пять минут на поебланить" она завернулась в одеяло поплотнее и перевернулась лицом к стенке. В комнате ей вообще всё нравится, потому что, так правильно, да. Стены белые, обклееные постерами, вырезками из газет, собственными рисунками на каких-то обрывках. Книги в шкафу расставленны ровно и по изданиям, ведь Брик не зря угрохала на это три битых часа пару недель назад. Она думает о том, что давно не добавляла на стены ничего нового, хотя за лето рисовала много; думает, что надо поменять постельное и арома-свечу на столе; думает, что в Африке дети голодают, и что в Антарктиде нету стрекоз. Будильник звонит излюбенным "I wanna be somebody to someone, oh"*, и девушка через силу открывает глаза. Взгляд цепляется за растение на подоконнике, в голове просказльзывает щемящее: "бля, надо полить", потом Полина переводит его, взгляд, на часы и плюёт на лейку и фикус. На электронном табло 6:15, а значит нужно включать третью межгалактическую и нестись собираться. — Доброе утро, Даш, — Поля вываливается в коридор из комнаты и залетает в ванну, запирая дверь. Через полминуты уже слышится звук воды и характерные копошащиеся шорохи. — Доброе, доброе, — Немогай перекрикивает шум душа, стоя в коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку. — Я завтрак оставила на столе, обязательно поешь. Девочка взрослая теперь, так что сама до института доберёшься, второй курс, так приходит старость. На ней белая блузка и расклешённые брюки, всё же третьекурсникам педагогического нужно быть готовым соответствовать стандарту — первое сентября, как никак. Она часто так одевается, поэтому начало учёбы не выделяется ничем особенным. Спать хочется чуть сильнее, люди бесят чуть больше, а так, впрочем, все в пределах допустимого. — Позвони, как доедешь, я буду волноваться, — кричит из ванной Полина, выключая воду и стягивая большое махровое полотенце с батареи. — Что ж ты так орёшь, — Брик не видит мимику подруги, но голову даёт на отсечение, что та морщится и отодвигается от двери. — Я в телеге тебе запишу голосовое. — Лады, — легко соглашается Поля, когда выходит из душа в синих широких джинсах и чёрном бадлоне, слегка кряхтя в попытках вытереть голову. — Сегодня у нас, или ты со своими, а мы а общаге? — Вы в общаге, я со своими, но к вам попозже добегу, — уклончиво совмещает два варианта Даша. — Ты сегодня не как обычно?, — интересуется она, оглядывая подругу с ног до головы. — Ну, без компрессионок? — А?, — слова Немогай выдергивают девушку из омута "подумать о тленности бытия". — Да. Нахера надо? Навряд ли валек сегодня будет, да и к тому же я постирала все манжеты после последней летней игры. Полина шлепает босыми ногами в коридор, отстраненно наблюдая за тем, как одевается подруга. — Не стой на сквозняке с мокрой бошкой и босая, — беззлобно ругается Даша, проправляя пальто и затягивая шнурки на кроссовках потуже. — Да, маааам, — саркастично растягивая гласные, отвечает Брик и театрально закатывает глаза. — Не еришсь, — Немогай подходит к Полине и обнимает на прощание. — Беги есть, а то опаздаешь, — по-матерински заботливо треплет волосы и наставляет. — Я сама закрою, — спешно добавляет она, отвечая на немой вопрос. Как только дверь за Дашей закрывается Полина идёт на кухню и садится на подоконник. Чай в турке (какие извращенцы вообще так делают, объясняя это издевательство и над сосудом и над напитком одновременно ёмким: "ну так же быстрее") ещё не закипел, поэтому она бездумно мотает соц. сети, переключая телегу на вк, а вк на ютуб, и жуёт фиеричный бутерброд "по-Ломакински", стряхивая с чёрного бадлона крошки белого хлеба. На пары хочется, хочется загрузить мозг, загрузить вечера домашкой, загрузить себя тренировками по волейболу, а свободное от лекций-практик-рефератов-зачетов время, тратящееся обычно на самобичевание, — большой шумной компашкой. Вода начинает бурлить, Полина спохватывается — спрыгивает с подоконника, натягивая на ладонь рукав бадлона, и отодвигает турку с конфорки, спешно выключая электроплитку. Ручка не горячая, наверно, но пробовать не хочется, поэтому так же аккуратно она переливает зелёный мятно-лаймовый в большую кружку и усаживается на прежнее место. Впереди ещё двадцать минут на завтрак. Одевая плащ и белые кросовки, а после поднимая шоппер с пола у входной двери, она оглядывает себя в зеркало и привычно поправляет свежестриженную чёлку уже высушенных волос. В наушниках привычно бьют по струнам Дайте танк, в голову вбивается строчка: " не о чем жалеть, кроме привычки жалеть обо всём"*. Она какая-то печально-правильная и яркая настолько, что заставляет только-только утихомирившихся кошек скрестись на душе ворохом сомнений, загонов и предубеждений. От такого спасает несколько тяжек парилки, поэтому Полина начинает успешно воплощать свое желание в жизнь. Пара обыденных хлопков по карманам в поисках электронки — и Брик закрывает дверь квартиры, стоя на просторной лестничной клетке. Она уже хочет проскачить четыре этажа вниз по ступеням, как нос к носу сталкивается с немиловидной старушенцией, которая, отбивая чечетку по полу парадной своей клюкой, выжидающе вперивает в Полину взгляд. — Э, здрасьте, — недружелюбно брякает девушка, спешно направлясь к лестнице. — Здравствуйте, здравствуйте, девушка, — бабка ловит её скрюченными жилистыми пальцами за рукав плаща. — Это у вас вчера кот так орал? — Да, кот, — Полина задумчиво чешет затылок — не сказать же, что это она вчера провожала последний день лета и орала что-то нечленораздельное, перечитывая "хотя бы основное" из груды конспектов, понаслышавишсь от старших курсов об опросах в первый день. — Я его купала, — находится она. — Я своих тоже купаю, но они не орут, — заявляет старушка и чешет бородавку на горбатом носу, другой рукой поправляя грубо сделанные красные бусы на своей шее. Полине порядком надоедает это представление, поэтому она нажимает рукой кнопку лифта и "бочком-бочком" начинает двигаться к его дверям. Настроение ниже плинтуса, а отвадить от себя приставучую бабку хочется, к тому же грех пропускать отличную возможность повеселиться. Лифт характерно звякает, Полина делает шаг назад, наполовину заходит в кабину лифта, на последок бросая недоуменно: —Так может вы своих не выжимаете?! Брови бабки театрально поднимаются в неровный домик удивления. Брик быстро нажимает на кнопку первого этажа, искренне угарая с охуевшего лица бабуленции и повизгивающего: "Да что вы себе позволяете?" откуда-то сверху. Настроение стремительно поднимается.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

В метро душно, поэтому, выходя, Полина мелочно радуется ветренной прохладе. Плащ, плотный, но не теплый, застегнут на все пуговицы, красный шарф плотно закрывает шею. Подходя к Медицинскому, Полина замечает толпы первокурсников: веселые, воодушевленные, с причитающими и нервничающими родителями, с букетами и с выглаженными воротничками белых рубашек. В голове Брик проскальзывает знаменитое: "Бегите, глупцы", и лицо озаряется мрачной улыбкой. Своих девушка замечает сразу — высокая шпала Шастун горделиво выделяет их группу из всех прочих. Она спешно идёт через внутренний двор, кроссовки проскальзывают по брущатке — в центре всё же был дождь. — Элита Петербургской аристократии, я не могу, — ей в объятья падает Алина, прижимая к себе до хруста ребер. — Я скучала, — бурчит Полина в ворот клетчатого костюмного пиджака Максимовой, чёрные волосы лезут в рот, но это не слишком чтобы заботит её. Алина уезжала, поэтому приходилось довольствоваться созвонами в дискорде. — Шастик - ушастик, — мурчаще добавляет Брик оборачиваясь, когда чувствует дыхание на макушке и большую ладонь на плече. Парень традициям не изменяет: толстовка, жеванные, очевидно, коровой безразмерные штаны, шухер из отросших завитков на голове и рюкзак с пачкой чипсов — классический Антон Шастун готов к использованию. — Привет, ебучий обруч, — лыбится Антон. — Да ты затрахал меня стебать этим, — шуточно бесится Полина, слыша смех Максимовой прямо над ухом. — Я регистрировалась там в две тысячи восемнадцатом, хер был у меня в голове вместо мозгов, — к Алине приосединяется и Антоновский гогот. Дело в том, что во время очередного обсуждения фанфикшена и скидывания в общий чат скринов с угарными моментами Полина попалила свой ник на фикбуке, за что Шастун теперь измывался над ней до беспамятства. Друзья стоят чуть в стороне, поодаль от своих товарищей по несчатью. Вдруг из-за Антонова плеча неожиданно появляется налысо подстриженная бошка Эда, который, пробившись к второму курсу от своего, четвертого, через толпу первашей, тут же укладывает по-хозяйски руки на талию Шаста и начинает жмакать бока. На нём классическая тройка, идущая вразрез с пониманием бытия окружающими и татуировками на лице парня. Темно-серый и строгий, костюм был сшит на заказ конкретно на Эда, однако Выграновский ненавидел саму суть всех костюмов праведной ненавистью, препочитая им в обычной жизни узкие джинсы с множеством цепей, "авторские" футболки (так их называл сам Эд, хотя другие за глаза окрестили их "кофтами с притензией"), кожанки, ну, или, на худой конец, пальто. — Абрикоска, Полынь, утра-хуютра, — Выграновский белозубо скалится, демонстрируя поблескивающие брекеты. — Заебался своих видеть, кислые ебла, как на похоронах. Ваши блять хоть не умирающие. — Эд, ты неисправим, — Полина хмыкает, рассматривая парня Шастуна. Не для кого из группы не были тайной эти отношения, и все отнеслись к ним на удивление спокойно: звали Выграновского на тусовки в общаге и большие сходки. И тут была заслуга то ли его природного обояния, то ли выебонистой, но неконфликтной натуры. — Тебя что сегодня отец собирал? — Нет, блять Папа Римский, — Эд щерится, привычно огрызаясь, однако делая это не со зла, а из привычки или принципа. — Батёк сказал, мол, не позорь фамилию, привыкай к пиджакам и всякую подобную хуйню, — он кривится, явно давая понять, что отцовский авторитаризм и заебы бизнесмена он обсуждать не намерен, по крайней мере сейчас, друзья понимающе кивают. — Лан, я упёздываю, — после лекций в общаге встретимся, — он кивает девочкам, звонко чмокает стремительно краснеющего Антона в щеку и, с треском запихнув руки в карманы брюк, не изменяя тем самым собственной привычке, скрывается в толпе. — Привет, нечисть, — Брик выпутывается из толпы друзей минут через пять и искренне улыбается одногруппникам (как говорят преподы в институте: "группа хорошая, не чтобы сплоченная , но дружная ; с этим можно работать"). Ей в ответ прилетают нескладные: басистые и громкие, тихие и писклявые "Дарова", "Боброе дутро" и "Здровья погибшим" от остальных. Полина действительно истосковалась по ним за лето: пускай, два месяца пролетели быстро, пускай Антон был в городе и они часто зависали у них с Шувой; волейбольную команду же, Димаса, Сударя, Нурика и Лёху, она видела две недели назад, но все равно визжащее "Привет" Никиты слышать привычно и радостно, как и отбивать "пятюни" Диме и Нурлану, или ловить прилетевше от Леши "Ебааать, ты роковая леди сегодня", отвечая привычным "Ну а хуле?" под дружный ржач. — А Паштета кто-то встретил?, — подаёт голос Слава, характерно чётко произнося шипящие, как и подобает белорусу; у него светлые волосы и криво уложенная чёлка, подобие пиджака надето на обычную футболку, он довольно высокий, но не выше Антона, однако гораздо больше по массе этой дрищеватой шпалы. Комиссаренко интересуется, видел ли кто-то из группы их любимого куратора, Павла Алексеевича Добровольского, преподавателя по топографической анатомии, получившего кучу весёлых кликух и прозвищ от подростков за первый курс. — Да вон же Пахан стоит, треплется с каким-то красавчиком, — произносит невысокая Оксана, указывая наманикюренным тонким пальчиком худой музыкальной руки (она умеет играть на фортепиано и закончила музыкальную школу с отличием) куда-то на крыльцо, и поспешно заправляет за ухо прядь волос, выпавших из пышного высокого пучка. Четырнадцать пар глаз тут же начинают смотреть в указанном направлении. Действительно, на ступеньках стоит озадаченный Добровольский, что-то печатающий в телефоне и незнакомый никому брюнет лет тридцати, одетый в чёрные штаны и белую идеально выглаженную рубашку с подкатанными рукавами. — А че это за хуй?, — выражает всеобщее недоумение Щербаков, пихая Нурлана локтем под рёбра. Лёша выглядит гоповато, но глаза у него добрые и светлые, — он долбоеб, но слишком весёлый, чтобы его не любить. — Да мы откуда знаем, Лёх, — отвечает Сабуров на доебку друга. Нурлан — полная его противоположность — строгий, спокойный, но очень добрый и чуткий. У него национальная внешность — раскосые глаза и чёрные волосы, что, в общем-то, не мешает ему сегодня быть чуть ли не главным предметом обожания всех первокурсниц. — Ох, не нравится, мне это, — говорит Алина шёпотом прямо у Полины над ухом, когда видит, что Павел Алексеевич указывает незнакомцу на их группу. Полина только кивает автоматически, сталкиваясь взглядами с прониконвенными голубыми глазами незнакомца, которые выжидающе её изучали. Год обещает быть сложным, но обязательно интересным.