Автоответчик

14 февраля 1999 года.  В библиотеке никого не было, к тому же, он назвал ее фамилию. Сомнений быть не могло: Драко Малфой интересуется ее состоянием. Гермиона оглянулась, на всякий случай. Вдруг врата Ада и Рая распахнулись за ее спиной, и Судный день все же настал, раз Малфой решил снизойти своим вниманием до слез той, что голосовала “За” на суде по делу его отца.  – Я… Почему ты разговариваешь со мной? – инстинктивно она нащупала палочку, глядя на закатившего глаза Малфоя.  – Потому что это то, что делают люди, когда видят знакомого, который, по всей видимости, страдает? Предлагают свою помощь, участие, сочувствие?  – Не знала, что ты можешь предложить мне сочувствие, – слова сами срываются с ее губ, гораздо язвительнее, чем она бы хотела. Не из страха задеть его, уж точно нет. Просто самолюбие Гермионы напрямую зависело от ее возможности выглядеть неприступной и хладнокровной в присутствии того, кто примерно год назад видел ее крики и слезы на полу своей гостиной.  – Полагаю, охрана Азкабана работает достаточно хорошо, и мой отец слишком далеко, чтобы наказать меня за общение с грязнокровкой, – он произнес это так спокойно, что было неясно, шутка это или всерьез. – Так все дело было в твоем отце? – Гермиона не нашлась, что ответить. Драко пожал плечами, и ей пришлось продолжать разговор. По крайней мере, любопытство было сильнее, чем социальная пропасть между ними. – И ты не злишься, что он теперь… в тюрьме?  – Было бы странно, если бы ему предложили должность в Министерстве после его последнего места работы, – наконец он усмехнулся, но улыбка вышла кривая. – Думаешь, я злюсь на тебя или Поттера? Может быть, Уизли, потому что я всегда недолюбливал их семейку, иррациональная ненависть. Но было бы глупо надеяться на завершение образования, не имея возможности сложить дважды два. Если ты совершал преступления или содействовал их исполнению, странно надеяться, что общество закроет глаза на это. Мой отец, – он смотрел ей в глаза, говоря эти слова, – и только он виноват в том, что с ним случилось.  Гермиона вздрогнула, ощущая, как по спине пробегает холодок.  Последний раз она видела Драко в Визенгамоте, он давал показания. Он имел право не свидетельствовать против отца, и тогда он воспользовался этим. Теперь его слова звучали серьезно, и было не похоже, что это очередная попытка изощренно задеть ее или Гарри с Роном.  Он звучал… здраво.  Малфой и здравость? Мерлин, где-то точно затерялись апостолы со списками спасенных.  Драко вернулся к пергаменту, видимо, забыв о предмете их разговора. Гермиона тоже не хотела плакать или сокрушаться о Роне, увлекшимся работой в Министерстве.  Джинни уже с утра получила увесистый букет роз и коробку с конфетами, а также валентинку, над чьим содержимым она долго смеялась. Гермиона держалась до вечера, придумывая все возможные оправдания Рону, но все же ушла в библиотеку в надежде, что здесь ее никто не потревожит.  Было странно, что Малфой один в такой праздник. Панси Паркинсон тоже вернулась в школу, и ее не смущало темное прошлое возлюбленного. Наверное, сегодня она тоже не в духе.  Гермиона собрала вещи и покинула библиотеку, оставив Малфоя и Историю Хогвартса наедине.  Вернувшись в башню, она перебросилась парой слов с Джинни, сидевшей у камина вместе с Симусом и Дином, которые играли в магические шахматы. Кто-то спросил ее о Роне, но она сделала вид, что не услышала. Пожелав всем спокойной ночи, Гермиона быстро поднялась в спальню, лелея надежду получить хоть что-то.  На подоконнике сидела незнакомая ей сова, судя по оперению, одна из школьных. Она чистила перья, дожидаясь получателя. Гермиона бросилась к птице, к чьей лапке был привязан маленький конверт с алеющей печатью. Хруст сургуча и рвущейся бумаги обернулся разочарованием – внутри был лишь пустой лист.  Ну конечно. Исчезающие чернила! Что такое мог написать Рон, что ему понадобилась маскировка?  Покрасневшая и взбудораженная Гермиона быстро вытащила палочку и с нетерпением коснулась пергамента.  Но написанное заставило ее руки похолодеть: "Я всегда недолюбливал Уизли".  Аккуратно выведенные незнакомым почерком строки исчезли, уступая место новым, более формальным: "С Днем Святого Валентина! Лавка “Флориш и Блоттс” рада сообщить, что владелец этого сертификата – будущий обладатель любой из наших книг!" 17 февраля 1999 года. С того вечера, как Малфой прислал ей (!) подарок (!) на день Святого Валентина, догадавшись, что ее слезы в библиотеке были адресованы Рону, прошло три дня. Гермиона понятия не имела, что ей делать: рассказать Джинни, Рону или вызвать Авроров, чтобы они проверили бумагу на наличие проклятий. Малфой не делал ситуацию лучше, не появляясь в поле ее зрения все это время. С другой стороны, что бы она ему сказала?  Но выходные закончились, и прятаться друг от друга больше не было возможности. Как она и предполагала где-то в глубине души, он сделал вид, что ничего не было. Они сидели на Зельях, меньше десяти человек, и Гермиона еле сдерживалась, чтобы не обернуться и не спросить у него, что все это значит.  Как только урок закончился (и к тому же прошел мимо нее), и ее новообретенный поклонник (она фыркает от этой мысли, чем привлекает внимание случайных студентов) покинул занятия одним из первых. Ноги сами несут Гермиону за ним. Когда между полом его мантии и ее лицом остаётся пару дюймов, она шипит: — Малфой. Он продолжает идти как ни в чем не бывало, игнорируя ее. Гермиона озирается по сторонам, и, убедившись что рядом нет потенциальных свидетелей, зовёт его уже громче. — Мне нужно знать, что ты задумал, Малфой. Внезапно он оборачивается, и, не останавливаясь, спрашивает: — Ты говоришь со мной, Грейнджер? Гермиона открывает рот от неожиданности.  — Так я и думал. Наверное, показалось.  И он ускоряет шаг, удаляясь от неё в тени коридора. Гермиона останавливается, ее щеки горят. Конечно, он оскорбился ее нежеланием быть пойманной за разговором с ним. И что вообще происходит: всего год назад ее жизнь висела на волоске и от принятых решений зависела судьба ни одного человека. Сегодня бывшая героиня войны переживает о недостатке внимания со стороны парня и том, что подумают о ней остальные, поймав ее за разговором с оправданным преступником? Преступником. Ей стало неловко при мысли, что в своей голове она классифицирует Малфоя как кого-то, избежавшего справедливого наказания. Он был младше ее, в сложных обстоятельствах и точно так же делал все, что было в его силах. Она не имеет на это никакого права. Ее захлестнул стыд и одновременно жалость к Малфою. Он хотел ее поддержать, может, лишний раз задеть Уизли, но все же — в отличие от неё, Малфой сделал усилие над собой и был… милым? Внимательным?  А может, он хохотал над ней, сидя в гостиной Слизерина вместе с Паркинсон и Забини, предвкушая, как она придёт в магазин, где ей сообщат, что этот сертификат — всего лишь свидетельство ее неискоренимой и наивной веры в людей.  Соберись, Гермиона.  Вечером, лёжа в кровати, она гипнотизировала краешек неба, видимый в узком оконном проеме их башни. Последние три дня были самыми насыщенными в ее седьмой год обучения. Спокойствие убивало ее; равно как и необходимость жить бок о бок с воспоминаниями о битве за Хогвартс так, будто ничего не было.  Рон и Гарри были заняты восстановлением порядка в мире, а она чувствовала себя глупо, буднично заучивая рецепт кровоостанавливающих средств. Ей хотелось вновь ощутить прилив адреналина чтобы, хотя бы ненадолго, ощутить себя живой.  И это происшествие с Малфоем возродило ее. На короткий миг Гермиона почувствовала, будто все это время она была калекой и наконец смогла сделать самостоятельные шаги. Словно дурацкое послание было импульсом, побудившим ее взглянуть на мир с прежней стороны. Серые краски обрели цвет; тело — способность двигаться, а разум — осознавать и анализировать. Она чувствовала себя самой собой, как бы странно это ни звучало. И все это — Малфой?! Гермиона обреченно застонала, зарываясь лицом в подушку. Это точно не сулило ничего хорошего.