Нашествие гениев

Зеленые глаза. Добрые, понимающие, родные. Грустная улыбка. Мягкая, нежная, обреченная. И слова. «Я эгоист. И если ты согласна быть со мной, даже зная, что я должен уйти, я не отпущу тебя». Не отпускай меня, Майл… Прошу… Я пустым взглядом смотрела на застывшую куклу, бывшую когда-то человеком, ради которого я готова была абсолютно на все. Отвратительный писк, говоривший о том, что кукла больше не улыбнется, разрывал барабанные перепонки. Марионетка судьбы сломана и не подлежит ремонту. Потому что такой детали как «жизнь» в этом мире не найти… Жизнь… Жизнь? И тут мне в голову постучалась спасительная мысль. Я кинулась к шинигами и, схватив того за предплечья, спросила: — Почему за ним не спустился другой шинигами? Если имя нанесено на эту бумагу, он должен был прийти, чтобы забрать душу по повестке! Почему он не пришел? — Потому что душа этого смертного в руках Графа, — грустно улыбнулся Писарь. — Эта свеча давным-давно погасла, так как имя оказалось в списке Кисеки. И поскольку именно Граф прислал душу смертного в этот мир, снова заставив свечу гореть, шинигами не обязаны были ее забирать, когда имя вновь оказалось в повестке — Граф попросту призвал ее в мир Мейфу. — Как его достать? — холодно спросила я, глядя в ехидно блестевшие зеленые глаза Писаря. — Как мне достать этого твоего Графа?! — Он не мой, а, скорее, Ваш, — развел руками шинигами, и тут я вспомнила о его подарке и достала из кармана пластину. — Что это? Как это работает? — ледяным тоном спросила я. Ко мне тут же подошел L и, взяв из моих рук пластину, начал внимательно ее рассматривать. — Что за символы? — пробормотал он. — Я их не знаю… — Мне это неведомо, — пожал плечами Писарь. — Человека должен вести не разум, а душа. Я бросила взгляд на L, грустно на меня смотревшего, на Ниара, оказывавшего первую помощь Ионову, на Бейонда, сковавшего наручниками Смертина, а затем на Мэлло, стоявшего рядом с телом друга, и молча, пустым взглядом смотревшего в застывшие зеленые глаза. — Душа… — пробормотала я, забрала из рук Лоулиетта металл мертвых и подошла к кушетке. Михаэль никак не прореагировал, а в моей памяти вспыхнули слова с люка, с которого все началось, с пластины, подаренной мне шинигами. «Я никогда не сдамся!» Я не сдамся, Майл. Слышишь? Не сдамся… Я положила пластину, отобранную у L, на грудь геймера, сняла с него ненужную уже кислородную маску, накрыла металл мертвых левой ладонью, на боль в которой не обращала никакого внимания и, посмотрев в потолок, тихо сказала: — Если ты слышишь, ты придешь. Потому что ради этого человека я готова отдать свою душу. И плевать мне на твои бредовые заморочки, кукловод. Верни Майла или забери меня. Мне было уже все равно. Ведь я и не живу… Существую. — Ты что творишь? — спросил бледный как полотно Кэль, вцепившись мне в плечо, но тут справа от меня в яркой белой вспышке появилось нечто. Я и подумать не могла, что такое может существовать в реальности, но, видимо, миры манги и впрямь реальны… В воздухе висела пара белых перчаток, явно надетых на чьи-то руки, и серебристая маска, а вернее, правая половина маски с неровными краями, выполненная из какого-то металла, похожего на тот, что лежал на груди Дживаса. Я вспомнила мангу «Потомки Тьмы» и нехорошо усмехнулась. Именно так там изображали Графа: шинигами-невидимку, носящего перчатки и половинчатую маску, как Призрак Оперы. — Значит, Вы Граф, — пробормотал Рюзаки, подходя к нам с Мэлло, который прижал меня к себе, и мне казалось, что, сделай Граф хоть одно лишнее движение, Михаэль порвет его на клочки. Сапфировые глаза арийца были подернуты мутной пеленой боли и отчаяния, но где-то в глубине их лихорадочно вспыхивал огонь, говоривший, что Михаэль Кэль никогда не сдастся. Он опять не сумел защитить лучшего друга, но он снова сделает все, что в его силах, чтобы на этот раз защитить хотя бы подругу… И цена не будет важна. — Именно так, — ответил приятный насмешливый голос. О возрасте его обладателя судить было сложно: голос был ехидный, но в то же время в нем сквозили глубина и одиночество, и я вздрогнула. Это было слишком похоже на меня саму… — Здравствуй, родич, — включилась в извечную игру предка я, наступив себе на горло. — И тебе не хворать, потомок, — усмехнулся шинигами. — Ты взяток борзыми щенками, я так понимаю, не берешь. Скажи сразу: что сделать, чтобы ты снова зажег свечу? — А смысл? — протянул Граф. — Они все равно скоро должны уйти. Почему не так? — Если он уйдет так, никто из них не попадет в «мир вечного счастья», — попыталась выкрутиться я. — Да мне как-то на них наплевать, — фыркнул Граф и передвинулся к кушетке. По позе перчаток и маски я поняла, что он облокотился об изголовье и положил подбородок на ладони. — Они мне никто, с чего мне о них переживать? — Дай мне с ним хотя бы попрощаться! — крикнула я, не сдержавшись, и ударила кулаком по кушетке. Больно, как же больно… — Ай-яй-яй, как ты разнервничалась, — хмыкнул этот гад. — Позволь предложить сделку? — Давай! — уцепилась я за ниточку надежды. — Не смей, — нахмурился Рюзаки. — Помолчи уж, L, — холодно бросил Мэлло. — Мы можем его хотя бы выслушать. — Как вы не единодушны, — рассмеялся невидимка. — Ладно, мне на вас плевать. Слушай сюда, деточка. Вот тебе мое условие. Я зажгу его свечу так, словно она и не гасла, и все вернется в свою колею, однако ты обязана будешь составить мне компанию. Знаешь ли, я живу в своем замке уже много сотен лет. Скажем так, я немного соскучился по общению. Да, я каждый год устраиваю чаепития для Энма-чо, но это лишь один день, а в остальные у меня есть лишь мои книги и Ватсон. Если ты согласишься беседовать со мной, когда я того пожелаю, я зажгу его свечу. Ну так как? — Идет, — сказала я до того, как остальные успели что-либо произнести. — Тогда пожмем руки? — вопросил мой предок, чтоб ему ни дна ни покрышки, и протянул белую перчатку, символизировавшую правую ладонь. — Не смей! — тут же сказал Рюзаки. — Мы не знаем деталей. Где будут проходить встречи, сколько времени, как они повлияют на… — Я не собираюсь распространяться, — фыркнул Граф и настойчиво протянул мне руку. — Идет, — ответила я и крепко пожала протянутую ладонь. Она оказалась очень холодной и сильной, а по моему телу словно пробежал разряд тока. — От обещаний, данных шинигами, не отказываются, — захихикал Граф, и мне почему-то показалось, что он довольно ухмыляется. — Кстати, ты даже не спросишь, жив ли тот парень? Шинигами махнул ладонью в сторону Ионова. Где его манеры? — Ну и? — нахмурилась я. — Жи-ив и не умрет, — пропел Граф и отошел от нас. — Ладно, как бы то ни было, я ухожу, а ты разбирайся со своими проблемами, и когда мне снова станет скучно, я призову тебя в свой замок. Или сам спущусь, кости разомну. — У тебя и кости есть, человек-невидимка? — фыркнула я. От сердца отлегло, а в голове царил хаос, сквозь который проглядывала лишь одна связная мысль: он выполнит обещание, не может не выполнить… Майл, подожди немного. Совсем немного… — Скорее, шинигами-невидимка, — парировало невидимое существо и, не ответив на вопрос, растворилось в белом мареве. Повисла тишина, и вдруг Мэлло едва слышно прошептал: — Спасибо, Маша. Я слабо улыбнулась Кэлю, который печально смотрел на меня, а в следующую секунду Дживас открыл глаза, и я, не сумев справится с собой, крепко его обняла. Майл молча обнял меня в ответ, крепко прижав к себе, а затем внезапно отпустил, и я растерянно на него посмотрела. У него в глазах было столько чувств, столько эмоций, что я, не в силах понять хоть что-то, улыбнулась, кивнула и отошла, а Михаэль тут же бросился к другу и крепко пожал ему руку. Душа рвалась на части вместе с сердцем, а в голове билось лишь одно-единственное слово. «Жив». Я закусила губу, отвернулась от Майла, смотреть на которого просто не было сил, и подумала о том, что не так уж и важно, рядом он или нет. Главное, чтобы с ним все было хорошо. Потому что я просто люблю его и всегда буду любить. Накатили апатия и сонливость. Хотелось плакать и смотреть на звезды. А еще хотелось хоть на секунду заставить собственную душу перестать болеть. Но ведь я должна быть сильной, да, Майл?.. И я буду. Я закрыла глаза, глубоко вздохнула, пытаясь привести свои чувства в норму, и, добившись небольшого прогресса, подошла к Писарю, после чего протянула ему пластину, спросив: — Я должна это вернуть? — Это подарок Графа, — пожал плечами он. — Он велел мне передать ее. — Значит, эта мерзость знала обо всем?! — возмутилась я, а шинигами как-то странно, по-доброму рассмеялся и ответил: — Я же говорил, в Доме Тысячи Свечей пишется Книга Судеб. А это значит, что Граф в курсе всего, что произойдет в грядущем. У меня аж дыхание перехватило от возмущения, а шинигами снова улыбнулся и заявил: — Оставьте этот лист себе. С его помощью Вы сможете связаться с Его Сиятельством. Вот только не уверен, что это кому-либо может доставить удовольствие… Граф у нас шинигами… ээ… — Ошизевший от долгого бытия и развлекающийся за счет других, — выдала я. — Короче, он извращенец. Повисла тишина, и Писарь едва сдерживался от того, чтобы не рассмеяться, а затем, пробормотав: «Ну, Граф любит книги маркиза де Сада», — растаял в воздухе. — Ни фига себе у него вкусы, — ошалело произнесла я, и тут почувствовала на плечах чьи-то ладони. Обернувшись, я увидела родные зеленые глаза, полные боли, и в следующий миг навалившееся разом нервное истощение заставило мир вокруг исчезнуть в темноте. Ведь он в безопасности, и можно ни о чем не волноваться…

***

Оскар Уайльд. «Баллада Рэдингской Тюрьмы». Она звучит в моей голове, разливаясь по тьме вокруг колокольным звоном… «Он не был больше в ярко-красном, Вино и кровь он слил, Рука в крови была, когда он С умершей найден был, Кого любил — и, ослепленный, В постели он убил. И вот он шел меж подсудимых, Весь в серое одет. Была легка его походка, Он не был грустен, нет, Но не видал я, чтоб глядели Так пристально на свет. Я никогда не знал, что может Так пристальным быть взор, Впиваясь в узкую полоску, В тот голубой узор, Что, узники, зовем мы небом И в чем наш весь простор. С другими душами чистилищ, В другом кольце, вперед, Я шел и думал, что он сделал, Что совершил вон тот, — Вдруг кто-то прошептал за мною: „Его веревка ждет”. О, Боже мой! Глухие стены Шатнулись предо мной, И небо стало раскаленным, Как печь, над головой, И пусть я шел в жестокой пытке, — Забыл я ужас свой. Я только знал, какою мыслью Ему судьба — гореть. И почему на свет дневной он Не может не смотреть, — Убил он ту, кого любил он, И должен умереть». Да, он сам убил и сам умрет. Убил — умрет. Это равноценно. Это достойная плата за грехи. Нет, не жизнь. Преданность. Убил — отдай и свою жизнь, будь предан до конца. Ведь ты любил… И я любила, Майл. И до сих пор люблю. Что бы ты ни сказал, что бы ни сделал — прости, я однолюб. И я не смогу отвернуться от тебя. Равно как ты не сможешь убить меня ни искренним словом, ни взглядом, ни сном, равным этой темноте, что окружает меня сейчас. Ты сможешь сделать это лишь своей смертью и еще… Скажи, Майл, почему ты ушел тогда, почему отдалился? В чем причина? Нет, молчи. Потому что если я услышу твой ответ, я могу умереть. Умереть лишь от того, что ты солжешь. Ведь я боюсь, что ты не ответишь искренне на мой вопрос. Главное — не лги мне. Никогда… Это меня просто уничтожит. Глупая, наивная девочка: полюбила идеал, который оказался не орхидеей, а розой. А у всех роз есть шипы. Как и у ПенРоузов, да, Майл? Прости за старый каламбур… Знаешь, наша жизнь как треугольник Пенроуза: на бумаге, может, и будет выглядеть красиво, а в реальности линии в вершине треугольника не сходятся. И вершина эта будет разорвана. Мы не пересечёмся, Майл, как и линии на вершине этого треугольника, ведь тебя совсем скоро заберут в мир вечной тьмы, но от этого мне уже не больно. Невозможная фигура ведь возможна в проекции на бумагу, и хотя бы во снах я смогу быть с тобой. Это и будет моя проекция, которой я буду жить. Навсегда. Потому что ты все для меня. Ты — жизнь моя. И если ты умрешь, умру и я. Нет, не перережу вены, зачем? Просто умерев, ты убьешь меня этим, забрав мою душу с собой. И она больше никогда не сможет жить. Но мне это и не нужно. Без тебя — не нужно. Потому что ты, Майл Дживас, не понял одного. Глупое существо по имени Маша Алексеева — однолюб. И всегда будет любить только одного человека. Прости. Я просто не могу убить тебя, и лучше будет, если убийцей станешь ты. Я жестока. Собственно, как и ты. Впрочем, не важно. Потому что исход один, и цена назначена. Заплатить за любовь сполна. Заплатить за смерть жизнью. Заплатить за убийство преданностью. Я предана тебе, и я умру, ведь «убивают все любимых», а я тебя люблю. И это не просто слова. Это моя жизнь. Жизнь глупого существа по имени Маша Алексеева. Да и пофиг, как ты любишь говорить, верно? Потому что главное — это то чувство, что сжигает душу и возрождает ее из пепла. Это любовь, Майл. Прости. «Убил он ту, кого любил он, Был должен умереть».