Блинное дерево

Валька вроде бы всю ночь без сна проворочался, а как продрал глаза наутро, оказалось, что всё же уснул, вон и подушку всю заслюнявил. Но снов он, как ни старался, не вспомнил. В доме тихо было: Вовка, видать, в школу ушёл. И хорошо, хоть не смотреть на него, глаза не отводить. На столе да на плите запустение: ни каши подгоревшей, ни чёрствого хлеба, ни зеленушки повядшей. Обиделся, значит. Валька себя в руки взял, сходил в курятник за яйцами — по пути тазик увидел. Так и стоит, пена давно спала, бельё киснет. Это ж Вовка вчера стирал, пока Валька его в дом не дернул… Тошно стало. Но ничего, Валька себя пересилил. Яичницы нажарил на двоих: пусть и Вовка поест, как домой придёт. Воду из тазика слил, поменял два раза, бельё повозюкал туда-сюда, отжал и на верёвку повесил. Даже постельное поменял, переступил через себя. Всё равно больше аромата ландышей не слыхать, один несвежий мужицкий пот. Уже глазунья вся подсохла, а Вовки нет. Наверное, после школы-то к друзьям пошёл. Не захотел бате на глаза показываться. Оно и понятно. Валька давно и постельное перестирал, и половики выбил, и дрова в поленницу сложил, и сорняки повыдергал — а может, и петрушку с морковкой, кто их там разберёт — а всё равно муторно. Стыдно перед Вовкой, это само собой, но не это главное. Чудится, будто из души огромный такой кусок вырезали, одна каёмка осталась. Пусто как-то, нет ожидания, что Женя вот-вот в дверь войдёт, вообще ничего нет. Будто закончилось, будто вот сейчас всё закончилось. Будто увидела Женя, что он с Вовкой сотворил, и ушла насовсем. После похорон-то всё казалось, что она только вышла на минуточку, а сейчас… Пошёл Валька по дворам, Вовку ищет. Зовёт, расспрашивает, просит: — Уж вы ему скажите, чтобы домой шёл, пальцем не трону… Да только никто Вовку не видел. И в школе его не было, потому как воскресенье. За Валькой уже толпа образовалась, все пошли Вовку искать. У всех в глазах сочувствие, у Никольки — понимание. Ох и худо Вальке стало — словами не передать! Как Вовка перед глазами маячил — больно было, а как нет его — и вовсе жить не хочется. До утра ходили, все болота баграми прощупали, всю речку сетями обшарили, звали, кричали — нет Вовки. На рассвете по домам разошлись. Кто-то сказал: — Может, воротился уже, ждёт. Валька в дом едва сунулся — оттуда пустотой и холодом повеяло. Нет Вовки, совсем нет. Не вернётся. Камнем это понимание на душу легло, а ноги сами в сторону леса понесли. Вот и увидел Валька в третий раз блинное дерево. Только теперь ему блинов не надо. Встал и смотрит, ждёт. Выбежали из чащи чумазые ребятишки, галдят, блины с дерева обдирают. Кто-то с набитым ртом на качели лезет, кто-то по верёвочному трапу в деревянную халабуду карабкается. Валька в толпе Семёна заприметил, но не стал ни звать, ни ловить. Семён с горки скатился, штаны свои из мешковины о гвоздь оборвал, хохочет. Мимо девчонка бежит, косички растрепались, на макушке прядка торчком. Валька и её узнал — Нинка, Светланина дочка. Три года назад, как Светлана замуж в третий раз вышла, пропала Нинка. Аккурат перед тем Светлана с новым мужем из-за дочки поругалась, ну и поколотила её, понятное дело. На следующее утро Нинки в доме не оказалось, всей деревней искали — не нашли. А она — вон она! Бегает, веселится, блины трескает. И на вид ей по-прежнему шесть лет. Тут Валька соображать начал. Вон оно как, значит. Не из-за Жени ему это дерево открылось. Его предупредить хотели, показать, где ненужные да обиженные дети оказываются, а он… Не сберёг он Вовку, своими руками загубил. В груди тесно-тесно стало, пытается Валька вдохнуть — не получается. Будто застыло всё вокруг, а потом сердце снова забилось, пот холодный прошиб, шкура дыбом. Вовка! Валька еле губами шевельнул, ни звука с них не сорвалось. Вовка. Вот же он, на качелях сидит. Не сгорбленный и тихий, будто прячущийся то за книжками, то за кастрюлями, а живой, радостный, как до Жениной смерти. Глаза лучистые, конопушки, вихры слишком длинные и совсем теперь всклокоченные, улыбка, скулы — вылитая Женя, но от этого уже не больно. Наоборот — тепло. — Вовка, — позвал наконец Валька. И завертелось, закружилось, отступило всё. Остался Валька один в лесу. Заговорил, хоть и тяжко: — Вовка, ты прости меня. Что смотреть на тебя не хотел, что один горевал, а про тебя забыл, что побил… Вовка, ты приходи домой, если сможешь. Я тебе качели сделаю, на яблоню повешу, хочешь? И блины печь тоже научусь, и на дерево их вешать буду, если захочешь, и горку тебе… Без тебя плохо, Вовка, тошно… Я же не от тебя убегал, а к мамке твоей, понимаешь? Казалось, найду её, назад приведу, всё по-старому будет. А теперь… Опустил Валька голову, слёзы глаза жгут. — Возвращайся, Вовка. Будем с тобой вдвоём жить. А мамка — мамка и так всегда с нами. Не буду я её больше искать. Ты только приходи, ладно? Постоял Валька ещё немного и домой пошёл, Вовку ждать.