Мальчик с железной бритвой

      Коридор первого этажа, прошпиливший насквозь бывшую фабрику шелка, слишком короткий для этого разговора – поэтому сержант Торсон поворачивается к Киму лицом и медленно шагает спиной вперед, закрыв проход. Честер Маклейн идет по правую руку. Они взяли его в *тиски*. Ким без выражения смотрит вверх, на лицо Торсона.       – Слушайте, лейтенант.       – Да?       Торс сует большие пальцы в карманы джинс.       – Оно вам надо?       – Что?..       – Ле-Ройом.       – Откуда вы знаете, что мы будем искать в Ле-Ройом?       – *Все* знают, лейтенант.       Ким хмыкает и закрывает от Торсона и Маклейна блокнот, в котором отметил птичьими росчерками все, что он не забыл взять с собой.       Он не забыл взять ничего. Вещи и спальные мешки. Металлическая посуда. ИРП и небольшой запас воды, прежде чем вам придется полагаться на кипяченую. Аптечка – антисептик, пластыри и бинты. Таблетки. Таблетки Гарри. Ампулы и шприцы. Презервативы.       И так далее.       – Чего вы пытаетесь добиться?       – Я-то? Да ничего...       Честер Маклейн подает голос:       – Вы там были?       Они замедляют шаг еще больше. Ким открывает рот – он не знает, что им ответить.       Да. Нет. Да: его взяли на слабо, состав его мешка был почти таким же, как теперь, с ним было еще три детдомовских сорвиголовы, они вошли в зев ворот и шли вниз и вперед, наверное, с полночи. Нет: у него оказалось достаточно мозгов и желания жить – или хотя бы выживать – чтобы послать всех нахер и повернуть назад. Ревашоль дышал тогда вокруг них, горячий и влажный как глотка кита.       – Нет, – решает он.       Честер Маклейн шумно вдыхает носом.       – Хейдельстам даст вам карту. У нас еще карта в зале совещаний – ну, вы сами видели. На полу. Это все пиздеж. Как вы думаете, кто их построил?       – Я не верю в пара-натуральное, Маклейн.       Торсон горбится. Ему это не идет – он выглядит зло.       – Мы не про то. Сэр, это не *место*.       – Объясните.       Мак Торсон плох в объяснениях. Честер Маклейн поводит плечами:       – На картах все, типа... Плоское. Знаете, как карта Джемрока. А пещеры – это вверх, и вниз, и во все стороны.       – Это не пещеры. Это катакомбы. Гробницы. Они построены людьми.       – Все так думают. Но там есть... Проходы, в которые только ребенок пролезет. Или собака. Лестницы, которые просто... Низачем. И дальше – никакого мрамора или плитки там, просто дыры в земле. Слушайте, сэр, если бы это построили *люди*, с картой можно было бы хоть чего-то проссать. Тут нужен блядский *макет*.       – Боюсь, у нас нет времени на поделки из папье-маше.       – А я о чем!       Торсон коротко, нервно гогочет.       – Не-не, Чет. Там и с макетом...       Ким, наконец, останавливается. Торсон, пятившийся, теперь нависает над ним.       – Чего вы от меня хотите?       – А так не ясно? Чтоб у нас не было опять на лейтенанта меньше, чем должно.       – А часто в Джемроке в катакомбах пропадают дети?       Честер и Мак умолкают. Ким прячет руки в карманы пилотской куртки, как если бы ему стало холодно.       – Это одна из вещей, с которыми вам пришлось смириться, чтобы здесь работать? Я прав?       Честер Маклейн хмурит брови.       – Слушайте, сэр, все не так...       – Поэтому у вас есть отговорка про трое суток? Чтобы заниматься этим как можно меньше?       Торсон опирается плечом на стену. Ему кажется, что такой маленький человек, как Ким Кицураги, не может говорить ему таких вещей и таким голосом – но что-то псовое в нем все равно хочет прижаться к земле. *Сидеть*.       Честер пытается оправдаться:       – Про трое суток вообще Эльфик...       – Вы бы сказали что-то другое?       Честер запинается. Ким смотрит на него, не мигая.       – Я так и понял. Я вас услышал.       Они оба пытаются что-то еще сказать, но Ким протискивается между ними.       – Да слушайте, лейтенант.       Он останавливается, уже положив ладонь на ручку двери в спецотдел. Мак Торсон морщит лицо – так, чтобы видел Честер. Оставь ты его.       – Я вас уважаю, поэтому и говорю. Не надо.       Из спецотдела слышно, как напевает себе под нос Трант Хейдельстам, обводя набросок перьевой ручкой. Он отнимает ее от листа, сдавливает полую трубку корпуса. Перо с хлюпаньем всасывает чернила из переносной квадратной чернильницы. Ты поднимаешь голову чтобы увидеть силуэт Кима в матовом стекле двери; Жюдит трогает полу плаща, с утра по привычке оставленного сушиться на холодной батарее; Жан хмурится на клавиатуру печатной машинки.       Ким говорит:       – Спасибо, офицер. Мне очень льстит ваша...       Он поводит рукой вместо того, чтобы договорить. Маклейн и Торсон уважают Кима Кицураги за бойню в Мартинезе – еще за то, как перед ним ходят по струнке *почти* все сорок первые – но больше за бойню.       Лейтенант-дважды ефрейтор Джон МакКой отличается от серийного убийцы удостоверением в количестве одной штуки – и уважением Маклейна и Торсона. Ким Кицураги очень многим отличается от Джона "Архетипа" Маккоя. Ему это нравится. Ему не нравится, как сегодня отличий стало на одно меньше.       Это неблагодарные мысли, но они не спрашивали у него *разрешения* чтобы появляться – и это ему тоже очень не нравится.       – Хорошего вечера, офицеры.       Он закрывает перед их лицами дверь в спецотдел.       – Привет, Ким.       Пальцы Жана в коростах замирают над печатной машинкой, как если бы он решал, что сыграть. Жюдит натягивает снятый с батареи бежевый плащ с оттянутыми карманами. Трант добавляет к своей песенке посвистывания.       Ты почему-то уверен, что это вместо труб.       Плечи Кима опускаются. Мысль об убийцах с удостоверениями – о том, что он сам убийца с удостоверением – оставляет его. Он улыбается тебе. Только тебе.       – Уже виделись, детектив. Идем?       – Погоди.       Ты протягиваешь руку за картой, и Трант машет планшетом чтобы дать обсохнуть чернилам. Одна капля с особо жирной линии скатывается немного вниз – все вы делаете вид, что ничего не видели.       – Слушай, Трант...       – Да?       Хейдельстам поднимается к тебе, расправив складки на костюме. Жан вынимает лист из печатной машинки и откладывает в сторону – он едет с вами чтобы отвезти Кинему назад.       Чтобы попрощаться. Горящая стрела, посланная следом за отплывающей лодкой.       – У нас нет времени на твою хуйню, Гарри. Идем.       Он принимается тащить тебя за локоть, но ты успеваешь зацепиться за косяк – и дальше у Жана не получается сдвинуть тебя с места. Жюдит и Ким пытаются сдержать смех.       – Так вот, – говоришь ты, – Трант, что это за песня?       – Честно, Гарри, ты...       – Ну-ну, офицеры, – Хейдельстам сияет на тебя ровными рядами зубов, – это "Мальчик с Золотой Косой". Самарийский революционный гимн.       Он почему-то не продолжает. Его темные глаза следят за твоим лицом. Ким и Жюдит больше не улыбаются.       Ты *знал* о "Мальчике", но забыл, как он звучит. Теперь в твоей голове даже всплывают обрывки слов – неловкое переложение на Ревашольский. Когда-то ты помнил и оригинал.       – Про что она?       – Про мальчика с косой она, долбоеб, – Жан упирается в твое плечо чтобы сделать очередной рывок.       Ты держишься двумя руками. Тебе хочется поблагодарить косяк, пока не смещаешь хватку и не понимаешь, сколько в твоих ладонях теперь щепы.       – Нет, правда. Да стой ты, Жан... Ну про что?       Ким упрямо и молча вытаскивает ваши мешки с туго пристегнутыми вверху спальниками из-под сдвинутых столов.       Жюдит забирает с подоконника старый портфель. Она подает голос впервые за все время, что вы с Кимом здесь. Он неровный и громче, чем обычно.       – Гарри... Как ты думаешь, что случается с детьми, про которых потом пишут революционные гимны?       Ты моргаешь.       – Их... Убивают?       – С особой жестокостью, – тихо добавляет Ким, – чтобы потом писать про них песни, снимать героические киноленты и рисовать на плакатах, *невероятно* приуменьшив степень истощения. Пожалуйста, пойдем.       Хейдельстам тихо предлагает Жюдит понести за нее портфель. Она вежливо ему отказывает. У Жана, наконец, получается отцепить тебя от дверного косяка и вывести в коридор.       Их всегда было трое. Мальчик-самариец и две девочки – окцидентка и солийка. Иногда они держались за руки, но чаще обнимали друг друга за плечи, близко склонив три черноволосые головы, как будто беседуя и шутя – все на фоне белых знамен, или бежево-красных полос, или звезд. Внизу, по бокам и вверху было что-то про мир или вечную дружбу – их обещали жирные и прямые красно-коричневые буквы, которые очень любили врать.       Май в Ревашоле – это ложь. Через трещины в асфальте и между кирпичей брусчатки, по обочинам грунтовок растет трава, цветут желтые головы одуванчиков; вьюнки роняют тяжестью листьев проржавевшие насквозь ограды, липовые почки цепляются к плечам и подошвам, на извенчитовых крышах, в саже Джемрока, пытаются прорасти деревья. Семена-вертолетики туда, наверх, заносит штормовым ветром. Жильцы деревянных полуаварийных четырехэтажек, привязав себя бельевыми веревками к чердачным батареям, пропалывают крыши. Некоторым просто все равно, и над ними трещат от веса древесных корней извенчитовые листы. Другие дома заброшены, и с обвалившихся вовнутрь гребней, из коробки стен, так и торчат пережившие обвал стволы кленов и берез. Ревашоль распускается как большой цветок – километры и километры, световые года, парсеки – вокруг тебя.       Если бы за сбор с улиц гильз платили как за бутылки, ты бы давно стал миллионером. Искривлял бы вокруг себя свет. Было бы полное *диско*.       Дети спускаются в катакомбы. Мусора отказываются доставать детей из катакомб. Что-то в Джемроке опять горит. Людей погружают на тюремные суда чтобы привести их под суд Моралинтерна. Твой капитан пытается раскачать лодку. Где-то зреет революция. Где-то уже вызрел страшный ревашольский бунт.       У гигантской бетонной опоры, в обветшалом домишке, которого не касались солнечные лучи с самой постройки трассы 8/81, фасуют по пакетам кокаин. В начале Буги-стрит, в квартире над ночным клубом, где по ночам нельзя спать от басов, сотрясающих весь дом до самой крыши, заливается голодным плачем младенец.       В Центральном Джемроке, лейтенант РГМ Ким Кицураги дергает на себя рычаг в мотокарете марки "Купри Кинема", и из офицеров Викмара и Дюбуа ускорением вышибает мысли. Кровавая весна пятьдесят первого глотает пыль. Май в Ревашоле сливается в зелено-бурое пятно за окном.       – Кицураги, – орет Жан, – ебаный псих!       Ты забыл пристегнуться, и теперь твои руки вцепились в спинку водительского сидения перед тобой. Жан вжимается в угол. От рева мотора и от рытвин в джемрокских дорогах вся мотокарета ходит ходуном.       – Я не слышу! Говорите громче!       От того, как бледнеет его лицо, лучше становятся видны красные оспинные рубцы.       – Псих ебаный, говорю! Ты убиться решил еще *до* Ле-Ройома!?       Ты ржешь. Ты показываешь на него пальцем и ржешь, и тебе кажется, что Жан сейчас укусит тебя за этот самый палец как бешеная собака. Ты забыл, что он еще ни разу не катался с Кимом.       Потом, на повороте, тебя прикладывает головой о стекло, и тогда начинает хохотать Жан.       – Кицураги, – говорит Жан, вываливаясь на подножку, а с нее на землю, – еб твою мать, Кицураги.       – Я попрошу вас в мое отсутствие водить Кинему *очень* осторожно.       Вы с Жаном оба снова чуть не складываетесь пополам от смеха. Ты вытаскиваешь вещмешки на грязь, и он помогает тебе надеть твой. Рыбацкие сапоги, найденные еще в Мартинезе, собирают на носки глину. Ржавые куски рельс, когда-то уходивших в глубину тоннеля, валяются кругом вас как будто разметанные взрывом – в самом деле их просто порезали на лом, но еще не успели растащить.       Ким протягивает руку в перчатке Жану.       – Удачи, сержант. Берегите себя.       Больше не сателлит. Никогда не сателлит. Ты упустил его.       – Без "ласточку помнешь – урою"?       – Я предполагал, что с вами не придется прибегать к угрозам, – ты видишь, как складываются уголки его губ чтоб не метнуться вверх, – но все ровно так, как вы сказали.       Жан отпускает руку Кима чтоб повернуться к тебе, но ты хватаешь его еще полубоком – сжимаешь со всей силы поперек груди. Как если бы это могло его вернуть. Как если бы он мог тебя простить.       Ты не помнишь его. Ты любишь его. Ты все проебал.       Он стоит как вкопанный, не двигаясь, не пытаясь поднять руки, повернуться лицом к твоей груди и обнять в ответ. Ты вспоминаешь крепко сжатые губы Доры под своими. Кто-то из них...       Кто-то из нас сказал тогда, чтоб ты поставил его к стене за то, что тебе позволили это сделать. Но это – ты сам, Гарри. Я ничего не говорил. Ты все сам.       – Пусти, – тихо говорит он.       Ты отпускаешь. Он долго вдыхает и выдыхает. Кажется, ты сделал ему больно.       – Прости.       – Я, нахуй, повешусь, если твой жирный зад застрянет в этой подземной залупе. Если ты опять схватишь инфаркт и сдохнешь. Ты понял меня, Дюбуа? Я тебе, блядь, обещаю.       Ты открываешь и закрываешь рот как рыба. Ким отошел и смотрит в черный зев тоннеля. Он дает вам немного времени.       Рябая рука опускается тебе на грудь, между легких – как если бы ты был мертв, но ты жив, ты здесь – и, значит, это что-то другое. Он дает тебе вдохнуть и выдохнуть, прежде чем отступить.       Когда Ким возвращается и наклоняется, чтобы поднять вещмешок с земли, Жан так же касается его спины. Ким распрямляется, не сбрасывая его ладонь. Вдыхает и выдыхает.       Они оба кивают сами себе.       Из тоннеля ты едва слышишь, как Жан заводит Кинему – горн, когда-то поднявший тебя из мертвых, теперь снова провожает в темноту.       Еще когда вы прошли вглубь тоннеля, до отворота в Ле-Ройом, с братьями Харди, ты понял все. Здесь темно и тепло, фонари выхватывают из черноты горы мусора, сгнившие шпалы и куски рельс, серые спины крыс. Еще глубже, и вы вспугнете со свода стаю островалийских нетопырей. Тогда, утром, не слышно было ни писка крыс, ни шуршания кожистых крыльев, ни шагов, ни стука костылей. Тиббсу и Титу приходилось говорить все громче и громче, чем глубже вы пробирались.       Когда вы вышли, лица обоих Харди были бледными, покрытыми холодной испариной. Тит без слов снова протянул флягу брату. Тиббс без слов протянул флягу тебе.       Ты не взял.       Вы с Кимом не разговариваете.       Через час пути, от *понимания* у него на затылке встают дыбом волосы. Ты молча сжимаешь его локоть в оранжевых складках рукава. Пилотская куртка светится в пятне твоего фонаря как сигнальный огонь.       Через два часа ты чувствуешь, как успокаивается рядом с тобой дыхание Кима. Он дышит теперь в такт с вдохами Ревашоля. Гул наполняет тоннель до самого свода – стихает и поднимается снова; и поднимается, и стихает.       – Гарри, – ты еле слышишь его голос, – ты помнишь свою Вольту?       Ты качаешь головой. Все это время Ким Кицураги по ложке выцеживал из себя страх, и выцедил наконец последние граммы. Сейчас он возьмется за твой.       – Хорошо, – он перекрикивает очередной вдох, – повторяй за мной...       Через четыре часа у тебя сводит ногу – страшный, еще красно-розовый рубец от мартинезской раны ноет от теплой вонючей сырости. Вы останавливаетесь на ночь. Из темноты на тебя мигают крысиные зрачки. Нетопыри карабкаются по стенам. Ты давишь о свой спальный мешок таракана, и на его место вползают еще три.       Скоро *биологическое разнообразие* закончится. Сначала тараканы, следом нетопыри, и, в конце концов, крысы. После них вам встретятся только белые безглазые рачки в подземных фонтанах Ле-Ройома – и, надеешься ты, двое двенадцатилеток.       Май в Ревашоле – это ложь. Ревашоль – это кровь, и гильзы, и воронки от взрывов. Ревашоль – это чернота тоннелей, в которых пропадают мальчишки и девчонки, а также их родители. Ревашоль – это трещины на стенах зданий, запах старости и кошачьей мочи, трясущие бошками лисы, разбежавшиеся после революции с меховых ферм, это голод, и нищета, и повальный алкоголизм. Это любовь.       Ты так хотел гореть и пресмыкаться и *унижаться*, Гарри-братишка, и все равно вернулся сюда. В теплую, Серую темноту. В никуда. В *ничто*. Ты даже привел с собой друга.       Твоему мясному мешку жарко в спальном мешке. Мешок в мешке. Смешно, правда?       – Ким...       Ты заставил его открыть глаза.       – Да?       – Ким. Ревашоль мертв.       Он щелчком кнопки включает фонарик, и ты вдруг снова видишь цвета. Его коричневое лицо, бледнее от холодного света чем обычно. Сигнальный огонь куртки, сложенной под его головой.       Ты плачешь.       Земля под тобой снова вдыхает.       Я ЗДЕСЬ. Я ЖИВА. Я – РЕВАШОЛЬ. ВВЕРХ, И ВНИЗ, И ВО ВСЕ СТОРОНЫ. Я НЕ РАДУЮСЬ, КОГДА НА МОЮ ЗЕМЛЮ ЛЬЕТСЯ ВАША КРОВЬ. ДОЖДЬ УНОСИТ ЕЕ В СЛИВНИКИ ЧТОБЫ ТАМ КАЧАТЬ НА ВОЛНАХ И ОПЛАКИВАТЬ В ТЕМНОТЕ.       Я ВИЖУ ВИРУС ВОДОБОЯЗНИ В ТЕЛАХ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ, НАСЕЛЯЮЩИХ МОИ УЛИЦЫ. Я ВИЖУ ЕГО В ВАШИХ ТЕЛАХ.       НЕ ПЛАЧЬ. НЕ ПЛАЧЬ. ТЫ ПРИНЕС В ТЕМНОТУ, НА СВОИХ ПЛЕЧАХ И ПОДОШВАХ, ЗАПАХ ВЕСНЫ И ЛИПОВЫХ ПОЧЕК. ОН НЕ ЛЖЕТ ТЕБЕ.       Я ЖИВА. ТЫ ЖИВ.       Я ЗДЕСЬ. ТЫ ЗДЕСЬ.       Я – ЛЮБОВЬ. Я – ПРАВДА. У НАС ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ.