Мальчик с железной бритвой

      В Центральном Джемроке, в здании перестроенной шелкопрядильной фабрики, которую превратили в милицейский участок, сержант Санденс Фишер входит в кухню, проверяя часы на тонком кожаном ремешке. Семь утра ровно. Сателлит-офицер Честер Маклейн машет ему свободной рукой, другой помешивая на сковороде омлет. Потом он хмурится и все-таки поворачивается посмотреть. Мак Торсон, курящий с табурета в форточку, гогочет.       – Это... Что за ансамбль, Санни?       Санденс Фишер показывает каждому по среднему пальцу. На нем – кожаные ботинки, синие джинсы и синяя же джинсовая рубашка. Сонный сержант Мишель Вильямс протискивается мимо него и занимает второй свободный табурет.       – Что было, то и надел, отъебитесь. Мы вчера с Эльфиком драили мотокареты, потом мели пол в гараже. Потом снова драили и снова мели. Пол. В гараже.       Честер улыбается.       – Так он земляной.       – Вот именно.       Мак стряхивает сигарету за окно, но вместо этого пепел падает между двойных рам. Все делают вид, что ничего не видели.       – Ну хоть унитазы зубной щеткой не чистили.       – Мы еще не настолько с Эльфиком проеблись. Но ты идей Прайсу не подавай.       Мак кидает сигарету – она валится туда же, между рам – спрыгивает с табуретки и садится. Встречается взглядом с Санни – и снова ржет.       – Ой, бля... Тебе б еще шляпу, и это... Лассо...       Эльфик указывает на него коротким пальцем:       – Торс, ты со своей майкой пидорской...       – На себя бы посмотрел, – Честер с щелчком выключает газ, – шляпа тоже эта... Мафиозник.       – Честер "кеды-с-костюмом" Маклейн, а у тебя какие к моему напарнику претензии?       Все ждут, что Честер снова скажет что-нибудь про *джинсовый ансамбль* Санни, или ввернет, как всегда, указывая на кеды, что поддерживает отечественную легкую промышленность, но Маклейн вдруг опирается тяжело на кухонную столешницу – и смотрит исподлобья на Вильямса.       – Что за хуйня с тремя сутками-то, а, Эльфик?       Все умолкают. За окном слышен шум ветра: как он трясет с дерева во дворе липкие пахучие почки.       В триста втором кабинете, на третьем этаже старшей школы Центрального Джемрока, на пол перед доской медленно оседает пыль. Рассветные лучи чертят на партах желтые прямоугольники, в них рисуют узоры цветов белые кружевные занавески. Второе от доски окно еще не выбили камнем. Пылинки сияют в солнечном свете как искры песка в чистой речной воде. В комнате душно от дыхания тридцати пяти подростков – здесь и тогда были забитые под завязку классы.       От запаха твоего крепкого табака и *диско* отворачивается учительница. Ты приглашаешь к доске одного желающего чтобы показать на нем охуенно крутой прием самообороны. Перед тобой выпихивают белобрысого коротышку, который упирается и умудряется даже зарядить кому-то в нос, но получает от учительницы по уху.       – Вильямс, – шипит она, – веди себя хоть перед офицером нормально.       Ты не говоришь, что просил *желающего*, а не крайнего, но протягиваешь ему руку. Рукопожатие у пацана крепкое.       – А сейчас, – ты жестом фокусника скидываешь мундир на учительский стул, – мистер Вильямс сможет положить меня на лопатки.       Кто-то из выпихнувших его шепчет громко "да блядь". За твоей широкой спиной, чтобы не заметила учительница, коротышка показывает классу два средних пальца.       Когда мир перед тобой делает кульбит после броска – дело тут не в силе рук, а в рычаге, и от твоего роста рычаг из тебя получается отличный – когда мир делает кульбит и снова встает на место, шестнадцатилетнего Вильямса над тобой не оказывается. Вместо него тебя держит за грудки пацан постарше – бледней, черноволосей, с прыщами поверх оспинных рубцов. Он заговаривает с тобой голосом взрослого мужчины.       Проснувшись, ты не помнишь, что он сказал тебе – но тебе снова хочется себя придушить.       – Детектив. Вы проснулись?       Ты снова вытираешь лицо от слез, выползая из спального мешка. Ким делает вид, что ничего не замечает.       Он с каменным лицом отряхивает с себя тараканов. Серые спины крыс исчезли в тоннеле как только он включил фонарь, и вверху, невидимые для глаз, так же цепляются за неровности свода нетопыри. Вы проходите чуть дальше чтобы приготовить себе завтрак между рельс – как можно дальше от гор мусора у стен, и в вашей тушенке все-таки не оказывается насекомых.       Ты усмехаешься, но звук выходит влажным полувсхлипом, и Ким смотрит на тебя внимательно и с сожалением. Ты уже скучаешь по его глазам. От ярких бликов фонарей их не видно за стеклами очков.       – Вы хотите поговорить об этом или?..       – Да. Да, хочу.       Он вытягивает ноги в туго зашнурованных берцах в глинистую яму между шпал.       – Снова она?       – Нет. Мне снился Эльфик.       Ким морщится.       – Сержант Вильямс?       Не то чтобы он испытывал отвращение к Вильямсу. К его прозвищу – да.       Ким думает, что оно может значить что-то *еще*. Кличка в самом деле о росте и лице Вильямса – ты знаешь, ты слышал, как Маклейн и Торсон плюются словом "педик", и это не оно.       Эльфик уже не замечает, как его зовут. Он переболел. Когда Ким называет его "сержант Вильямс", Эльфик вскидывает голову и хмурится, как будто ему сказали что-то... Странное.       – Ким. Помнишь, мы ходили по школам и рассказывали, как *охуенно* работать в РГМ?       Клали, смеясь, хорохорившихся старшеклассников на лопатки. Рассказывали, что со слизистыми делает кокаин, а с центральной нервной системой – пиролидон. Красовались мундирами, табельным холодным и огнестрелом. Мальчики провожали тебя завистливыми глазами – за тобой стлался шлейф крутости, железного запаха крови, мужского пота, пороха и перегара.       – Я никогда не ходил. Я был тогда под прикрытием. К тому же... Боюсь, я не смог бы ничего рассказать.       Ничего *охуенного*. Рвать жопу за повышение, которого не будет. Смотреть, как из-под твоих рук, сколько бы ни наваливался на рану, течет и течет кровь. Мазать на стрельбище на глазах у сослуживцев. Слышать "валил бы ты обратно в свой..." от своего лейтенанта. Поворачиваться спиной к напарнику в раздевалке чтобы спрятать шрамы. Получать от малолеток по ебалу. Получать по ебалу от напарника. Протягивать руку новому напарнику. Смотреть, как течет и течет кровь, сколько бы ни наваливался на рану.       Может быть, ты родился не в то время, а, Гарри? Может быть, тебе и не нужно быть среди солдатни, которую Моралинтерн держит на коротком поводке – не от того, что вы можете сделать с ними, а от того, что сделаете с Ревашолем, дай вам волю? Может, не нужно быть в сердце нынешнего века и в сердце Элизиума? Может, это все зря?       Может быть, тебе стоило родиться под знаменами Сюзерена. Может быть, тебе стоило родиться в прошлом столетии. Может, стоило стать долорианским миссионером; может, сжечь лицо докрасна, ходя за козьими стадами; может, встретить тот самый отряд – и закрыть своим жирным телом мальчика с золотой косой. Тогда твое тело бы хоть на что-то годилось. Ты знаешь, как пули застревают в желатиновых манекенах, Гарри-братишка, посмотри на свое пивное пузо. Ты бы спас его.       Может, ты был бы *не зря*. Может...       А может, тебе *заткнуться*?       – Ким... Ты жалеешь?       – О чем?       – О переводе. В сорок первый.       Он сует в рот еле теплую ложку говяжьего жира и заедает галетой. Он думает, пока жует.       – Нет. Меня уважают и мои подчиненные, и мое начальство. Я рад, что живу теперь в Джемроке. Я... Счастлив, что встретил вас, детектив.       Лязг. Щелк. Его жестяное тело подается под твоей рукой – маленькая щелка между щербатых краев, которую можно поддеть ножом. Ты – нож.       – Но что-то не так?       Оно. Вот оно.       Это самое страшное выражение, что ты видел на лице Кима Кицураги. Горькая, болезненная гримаса.       Он раскрывается у тебя в руках. Слова ему приходится выталкивать из себя. Ты – единственный, кому он может такое сказать.       – Что-то всегда не так. Может быть, дело во мне?       И – просто подумай – может быть, ты родился в начале этого страшного века, в госпитале, в который приходили умирать, чтобы сказать ему теперь:       – Нет. Нет, Ким...       Чтобы он протянул тебе не упрятанную в перчатку руку – старше, чем ты представлял, в сетке морщин, с грубой рабочей ладонью и с черным кровоподтеком под ногтем – чтобы ты сжал ее в своей.       Может быть, ты родился в начале этого века чтобы спасти из Серых коридоров Ле-Ройом мальчика с железной бритвой. Их обоих. Его и ее.       Может быть, ты родился чтобы просить прощения.       Может быть, ты родился чтобы тебя *прощали*.       Он тонко сжимает губы и сжимает твою ладонь в ответ.       – Я думал, мы хотели поговорить о вас.       – Да. Извини, что я...       Ты показываешь свободной рукой как будто работаешь открывашкой. Даже издаешь металлический скрежет. Ким тихо усмехается.       – Ничего. Я думаю, – он без выражения следит за тем, как таракан вползает в его жестянку за остатками говяжьих жил, – я думаю, все мы иногда чувствуем себя, как будто того, что мы делаем, недостаточно. Как будто *нас* недостаточно. Теперь я думаю об этом реже. Мы делали что могли – и мы делаем что можем.       Ты моргаешь на свет фонаря, который вы накрыли матовым пластиковым контейнером чтобы рассеять свет.       – Я всех подвел, Ким. Они поверили мне, и теперь...       Он смотрит на тебя из-за бликов очков. Он мог бы сказать, что ты никого не подвел, и мог бы сказать, что ты никому ничего не был должен. Он мог бы сказать, что ты никому не врал – не врал у доски на третьем этаже старшей джемрокской.       Молодому мужчине с рябым лицом и глубоким порезом от бритья под подбородком.       Мальчику на заднем дворе Танцев-В-Тряпье.       И скольким еще детям, Гарри? Скольким мальчикам в руки ты вложил пистолеты, сабли и опасные бритвы?       Ким мог бы солгать тебе, но он молчит. Прежде чем забрать у тебя тепло своей руки, он на долю секунды касается большим пальцем твоего запястья. От его шепота тебя прошибает всего, как током.       – У нас еще есть время, Гарри. Идем.       В кухне милицейского участка в Центральном Джемроке, сержант Мишель Вильямс толкает Честера Маклейна в грудь. Тот привычно отставляет назад ногу, как если бы готовился вынуть из ножен саблю – но только сует руки в карманы. Эльфик щерится.       – Вы, сука, кто такие чтобы меня отчитывать? Последние... Последние *месяцы* только и делаете, что жопу лижете спецотделу.       Мак Торсон хмыкает.       – Сам понял, что сказал?       Санденс Фишер хмурится на своего напарника. Эльфик подбирает скатившиеся рукава.       – Прикрывали им зад, пока они в Мартинезе Дюбуа с тротуара соскабливали. Потом еще, когда эти двое на больничном валялись. Теперь вон... На побегушках у Вика. Ты, Торс, в лейтенанты метишь наверное? Думаешь, лучшие Прайсовы мальчики за тебя попросят?       Мак не поднимает на него лица. Честер улыбается.       – Ты на вопрос-то ответь.       Эльфик пытается с пару секунд вспомнить, что был за вопрос.       – Знал бы ты, – говорит он в конце концов, – знал бы ты, как мне похуй.       Санни морщится. Он хочет положить руку напарнику на плечо, но передумывает. Маклейн гогочет.       – Вот тебе и... Им-то не похуй, ты понимаешь? Джуд не похуй. И Вику. Маллену даже из бутылки не похуй было. Им так не похуй с Кицураги, что они в эту Бледь за вас с Санни полезли. Я бы спасибо сказал.       Санденс Фишер вздыхает.       – Ты не слушай его, Чет. Я скажу. Правда.       Мак, так и не поднимая головы, но смотря исподлобья, говорит тихо и низко Эльфику:       – Извинись.       Когда вы с Кимом встаете, то вас обоих сразу качает – вдох. Выдох. Так ударяет в голову третья бутылка Командора.       – ...ольта!..       Он говорит что-то еще, но ты теряешь его голос в шуме дыхания.       В радиопомехах.       В магнитофонной ленте, пулеметной очереди щелчков.       Сверчков.       От того места, где вы остановились на завтрак, было уже видно темный отворот бокового прохода в Ле-Ройом – для смотрителей и слуг, для невидимых людей, совершавших приготовления перед свиданиями сюзеренов с каменными лицами предков. Если не знать, что он там, можно и не заметить. Основной вход, громадные врата в Ле-Ройом коммунары когда-то давно обвалили ликующим, пыльным взрывом.       Ты хватаешь его за локоть в складках сигнального огня – и, десяток минут спустя, узкая и сырая темнота без следов жизни встречает вас *тишиной*. Не слышно нетопырей, насекомых и крыс. Не слышно дыхания Ревашоля. В белом пятне фонаря горят синим, красным и голубым следы двух стертых подошв, царапины на стенах где у них не получилось оставить свои имена, сияющая и неровная строка – где камень все же подался под острием выкидного ножа.       Сколько вы шли с Кимом? Полночи? Ты уверен, что с братьями Харди вы видели этот проход уже через час.       Ты открываешь рот, чтобы что-то сказать, но из тебя выходит только тишина. Что-то между глаз у тебя становится горячим.       Тебе кажется, что фонарь у тебя в руке раскалился докрасна – ты перекидываешь его в другую руку, и тебе мерещится, что розовый свет раскаленного металла пристает к ладони. В правой алюминий оказывается еле теплым.       Обычно ты носишь фонарь в левой руке чтобы было удобно складывать на нее правую, с пистолетом.       Стынь разбивает резкий, хриплый голос Кима:       – Все в порядке?       Ты шумно сглатываешь – и сам слышишь звук. Эхо не отвечает.       – Да, я, – ты умолкаешь, – нет. Нет, Ким, стало хуже.       Он резко переводит на тебя луч фонаря, пытаясь не светить в лицо, и ощупывает взглядом все твое тело. Он пытается – и боится – снова разглядеть на твоем бедре пятно крови.       – Но Готтлиб одобрил...       Ты давишься коротким смешком, представив одобрительного Готтлиба. Тебе хочется снова найти руку Кима своей.       – Я не об этом. Голоса...       Он выдыхает. Голоса – это что-то знакомое. Голоса не убьют тебя, если он не сможет сейчас же вытащить тебя на поверхность.       А он не сможет. Телепортация вас двоих вверх по лестнице в Танцах-В-Тряпье была разовой акцией.       – Что они говорят?       Ты моргаешь.       Ким тянет тебя за локоть, и вы снова идете. Ты чувствуешь, как сами собой двигаются твои ноги, пока...       Патрульный офицер Жюдит Мино выходит из трамвая в Центральном Джемроке. Она встречает в задымленной кофейне на углу Бердяеву, которая работала ночь. Та тихо кивает ей, ожидая свою вязкую дозу смолы.       Бердяева пьет ристретто.       В спецотделе Жан Викмар чистит трубку на газету, разложенную на *твоем* рабочем столе. Он ждет Жюдит Мино с двумя кофе и Торсона и Маклейна чтобы отправить их на вызов. У него раскалывается голова.       Капитан Птолимей Прайс хмурится в утреннюю газету. Никс Готтлиб работал ночь, и открывает стеклянные дверцы шкафа в кабинете капитана как если бы был у себя дома.       – Давление померять?       Прайс поднимает глаза от газеты. Готтлиб вытаскивает с полки бутылку виски, и, подумав под его взглядом, добавляет:       – ...сэр.       Младший офицер в будке Олдбоя тычет пальцем в пыльную машину с большой катушкой сверху.       – А это еще зачем?       Жюль Пидье отнимает наушник от уха.       – Я попрошу вас сосредоточиться на работе, офицер. Диктую...       Ты моргаешь. Перед тобой успели смениться несколько темных, пустых коридоров. Ким только что щелкал пальцами у твоего носа.       – Детектив?..       – Просто... Много. Все и сразу. Постоянная трансляция сорок первого прямо, – ты указываешь себе в висок, – прямо мне в мозг, Ким. Раньше было не... Не так.       Он ищет что-то в твоем лице.       – Стоит поговорить об этом с вашим лечащим врачом.       Ты кисло улыбаешься.       – В следующий раз, когда будут деньги на сеанс?       – В следующий раз, – кивает он, – когда будут деньги на сеанс.       – Как справляетесь без Дюбуа?       Жюдит забирает кофе из смуглых рук бариста.       – Справляемся, мэм. Есть пара людей на подхвате.       – Сколько их уже нет?       Она прикидывает, глотая молочную пену из своего стакана.       – Дней... Дня три.       Нет. Нет. Что-то не так.       – Викмар, насколько я помню, обещал повеситься.       Нет.       Мино смотрит на второй кофе.       – Только не напоминайте ему об этом, мэм.       Бердяева морщится.       – Не держите меня за дуру. Не стану, конечно.       – Ким...       Он светит фонарем за угол, прежде чем свернуть.       – М?..       У тебя горячие ладони. Тебе жарко. Это не похоже на сердечный приступ.       Ты *помнишь*, что такое сердечный приступ.       Знаешь, что еще ты помнишь?       Снег, собравшийся на заборе за Танцами-В-Тряпье – и на шапке девчонки, которая визжала как резаная свинья, когда ты пытался к ней подойти.       Как Куно с глухим хлопком повалился в снег после того, как ты ударил его в лицо.       Порез от бритья на подбородке у Жана.       Пелену, плотную и подвижную как вода, под самыми сводами церкви в Мартинезе, и вдох, и выдох, и скрип старых балок у тебя под ногами. И тишину.       – Детектив?       – Я в порядке. Все в порядке. Прости. Давай... Я могу идти быстрее.       Он снова щурится на твое лицо – но не находит болезненной гримасы, и тихо кивает.       – Конечно.