Мальчик с железной бритвой

      НУ ВОТ И ВСЕ.       Ты видишь, как в замедленной съемке, как камешек прыгает из-под его стоптанного кроссовка. Куна закрывает лицо руками.       Она привыкла, на самом деле, бросаться первой – бить чем попало. Если придется, кусаться и драть ногтями. Жизнь научила ее не замирать на месте, как замирают олени в свете мотокаретных фар. Жизнь научила ее, что мотокареты и люди хрупче, чем кажутся. Чик – и...       Горло – хлипкий патрубок.       Но, когда тебе десять, бить в живот или в пах проще и ближе. Ты тоже так делал. *Все* вы так делали. Спроси Кима. Спроси Жана.       Пожалуйста, не спрашивай.       Куна привыкла, на самом деле, бросаться первой. Ее не пугала тень отца Куно в дверном проеме и даже твоя пропитая рожа. Только выступ пистолета у Кима подмышкой, ваши с ним светоотражающие нашивки, ваша *власть* над такими людьми, как она.       Власть – это не диско. Ты никогда ее не любил. Она просто липла к тебе, как и все остальное дерьмо, и в тебе не было духу ей сопротивляться.       Куна привыкла бросаться первой, только сейчас – смотри. На кого она может броситься? На вогнутую, выгнутую, липкую пленку Бледи? На Куно?       Надавать ему по роже не помогает. Она пробовала.       Куна знает, что, как только она уснет, он встанет и снова придет сюда.       Тогда *Она* скажет ему то, чего не говорила даже тебе.       Осень, петрикор, натриевые огни. Золотые лучи кинопроектора. Тоска.       Ким срывается с места на полсекунды раньше тебя, но у вас нет ни одного шанса – ты слышишь, как разгоняется магнитофонная катушка, секундная стрелка щелчков, прежде чем все, на страшный и крохотный миг, загорается красным. Как малиновая вывеска видеопроката – там, далеко, на твоем любимом углу.       Тебя спасет только *телепортация*. Закрой глаза.       ЗАКРОЙ ГЛАЗА.       ЕМУ НЕ БУДЕТ ТАМ ПЛОХО. ЕГО БУДУТ ЖДАТЬ ПАЛЫЕ ЛИСТЬЯ И ВЕЧНЫЙ ЗАКАТНЫЙ СВЕТ. ПЛЯШУЩИЕ В КРАСНОМ ПЫЛИНКИ И ПЕСНЯ СВЕРЧКОВ. НАЙТ-СИТИ. ГОРОД ЯРОСТИ.       НЕ ВИНИ СЕБЯ, ЕСЛИ ТЫ НЕ УСПЕЕШЬ. НЕ ПЛАЧЬ.       НО, ЕСЛИ ОН НУЖЕН ТЕБЕ, У ТЕБЯ ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ. У ТЕБЯ ЕСТЬ.       ЧЕТЫРЕ.       СИЯЮЩИХ.       СЕКУНДЫ.       Четыре сияющих секунды – окрашенных красным – и ты держишь в кулаке куртку Куно. И ты не успел. Твоя рука по локоть погружена в подвижную пленку Серости. По пленке расходятся круги. Куно обернулся, прежде чем ты нагнал его, и упал спиной вперед. Ты видишь сквозь акварельные разводы его лицо, искаженное бешеной гримасой, пух на подбородке и как кровь из разбитой губы заливается в темные щелки между зубов.       Куно улыбается тебе, скалясь, прежде чем его глаза закатываются. Ты вытягиваешь его за куртку, и он валится в твои руки мешком, мокрый насквозь.       Ну вот и все. Закрой глаза – еще, еще, закрой снова – и смотри, как начинается твое любимое кино. Наше судно отправляется в Центральный Джемрок. Равномернее размещайтесь в каютах.       Маленький сержант в брюках с подшитыми штанинами, в пиджаке до середины бедра и с закатанными рукавами, подскальзывается на грязи под проливным дождем – и орет:       – Сука!!!       Падает, ударившись об асфальт бедром и рукой. И встает. И херачит дальше, хлебнув ботинком грязной жижи. Потому что – вот такая у вас работа.       Мотокарета с заложницей под задним сиденьем движется по направлению к порту. Если бы ты был на аэростате Коалиции, то смог бы увидеть ее, ткнуть пальцем в маленькую черную точку, поднимающую колесами водопады. Но ты ниже аэростатов. Даже ниже, чем обычно. Ты очень хорошо спрятался.       Если бы ты был на аэростате Коалиции, ты бы пихнул Кима локтем и указал вниз. Там, сквозь эфир и дождь, вы бы разглядели лавирующие в потоке машин белые точки. Они вспыхивают и затухают, как если бы передавали сигнал.       Мотоцикл чуть не заносит на повороте, и сателлит-офицер Честер Маклейн пригибает голову от чиркнувшего по шлему зеркала заднего вида – громада встречной мотокареты проносится справа. Он орет:       – Ты ебнутый, Мак! Пизданутый на всю голову!       И смеется от восторга. Дождь заливает светоотражающие нашивки на мотоциклетных куртках.       В кабинете главы Ревашольской таможенной службы сержант РГМ, имя которой ты забыл, сцепляет у себя за спиной руки с короткими ногтями. Они все равно накрашены нежно-розовым лаком. Ты уже такое видел – попытки отвоевать у черной формы и ревашольской копоти хотя бы частичку себя. Ты делал *так же*.       Сержант, имя которой ты забыл, находится на портовой таможне потому что теперь работает в пятьдесят седьмом. Она работает в пятьдесят седьмом из-за тебя. Ты забыл, что у тебя с ней случилось. Может, к лучшему.       Во всей сцене, похожей на скульптуру в аквариуме, прозрачной и тихой, есть что-то знакомое. Напарница, вовремя отвернувшаяся рассмотреть фотографии сухогрузов на стенах. Вздернутый уголок губ. Глава таможни, тяжело опустивший на стол конверт без подписи.       – Я думаю, офицер, мы с вами придем к взаимовыгодному соглашению.       То, как сержант, имя которой ты забыл, склоняет голову набок.       Эльфик Вильямс распахивает дверь бронированной мотокареты и вваливается внутрь, перегнувшись через колени Санденса Фишера. Теперь они *оба* в жидкой грязи. Грязь стекает по подножке мотокареты, по рычагам и сидениям.       – Эльфик...       Санни разводит руками. Из него даже матов не выходит.       – Уберусь, – обещает Вильямс.       Он тянется – и смыкает на рации грязную руку. Его слушает Олдбой.       Его слушает Алиса Деметри.       Мотокарета пятьдесят седьмого, окатив на прощание крыльцо ревашольской таможни, выезжает на перехват.       Эльфик выдыхает. Слышно, как за окнами мотокареты Фишера льет и как стучит по крыше, как внутри капает на резиновый коврик.       – Мы, вообще-то, могли за ним...       – Торс уже.       – Эльфик, они на *мотоцикле*. В ливень. За мотокаретой.       – Пятьдесят седьмые идут на перехват.       – Пятьдесят седьмые *вообще* нихуя не могут.       Эльфик Вильямс перебирается, наконец, на пассажирское сидение через тощие ноги Санни – и сползает вниз, размазав в салоне еще грязи.       – Ты просто злишься из-за, – он показывает рукой на себя.       – Сам сказал, что уберешь. Я не злюсь.       Санни смотрит в окно. Его рука сама собой сжимается и разжимается на набалдашнике рычага. Ты вдруг вспоминаешь кое-что о Фишере – даже когда он был патрульным, тебе было неуютно от его взгляда. Спокойного и усталого.       Вильямс знает его достаточно, чтобы понять, что "я не злюсь" значит на самом деле. Я не злюсь. Потому что я не истеричка. Потому что я не завожусь из-за хуйни. Потому что хоть у одного из нас, из нас *четверых*, должен быть ебаный здравый смысл, и этот кто-то – вечно я.       Потому что вы трое можете позволить себе устраивать истерики, творить хуйню и играть в Диков Малленов. А для таких людей, как я, существуют *последствия*.       – Я думаю, – Эльфик стягивает с себя мокрый галстук, – я думаю, ты злишься. Не из-за салона.       – М-м. Из-за чего тогда?       – Потому что я сказал, что сваливаю.       – Ты раз в неделю говоришь, что сваливаешь. Я тоже говорю. *Все* говорят.       – Я серьезно сваливаю.       Санни трет пальцами переносицу.       – Вильямс, твою мать...       – Я серьезно, – повторяет он.       Он будет повторять и повторять, пока не поверит сам. Санни выдыхает.       – Я знаю, что ты серьезно, – тихо признается он.       Они сидят молча еще пять минут, прислушиваясь через эфир и дождь к далекому шуму трассы. Потом бронированная мотокарета оживает – и трогается.       Ты слышишь, как за твоей спиной начинается возня. Как с хлестким звуком Куна пинает Кима – она не дотягивается ему до колена, и бесполезно шлепает по икре под ним. Ким не подпускает ее к себе достаточно, чтоб она могла ударить рукой.       Когда она достает нож из заднего кармана джинс, Ким в секунду хватает и выламывает ей руку. Нож звенит об землю. Ким не выпускает ее запястье, и Куна опускается на колени. И ревет.       Только тогда он понимает, что сделал ей больно.       – Руки за голову.       Она поднимает лицо. Ким не мигает, когда Куна плюет – ты слышишь, как плевок приземляется на его щеку.       – Руки за голову, – повторяет он тише, – тогда я тебя отпущу.       Во внутреннем кармане куртки у нее крестовая отвертка, которой они с Куно когда-то выковыривали глаза из подтухшей свиной башки. Ты открываешь рот, чтобы предупредить Кима, но не выходит ни звука. Тело Куно в твоих руках страшно-легкое.       Куна не тянется за отверткой. Ее душат рыдания. Она больше не рыпается – и складывает за голову руки. Ким стирает плевок со щеки рукавом.       – Пришли меня, – она всхлипывает, – упечь за решетку меня пришли, мусора ебаные. Чтоб я в тюряге сгнила, да? Дружок твой щас Куно ебнул. На меня повесите? Тоже на меня...       Она прижимает локти к щекам, как если бы кто-то собирался ее бить. Ким тоже опускается на колени. Она поднимает плечи.       – Мы не собираемся вас арестовывать. Отец Куно умер от передозировки. У нас есть результаты экспертизы.       Ты *сказал* судмедэкспертам, что это передозировка. Они ничего другого и не искали. Ким тоже там был.       – Я знаю, – она снова плюет, но на землю, – знаю, что Куно меня сдал. В Мартинезе еще. Трепло ебаное.       Ким обшаривает ее куртку. Он тоже находит отвертку, но, смотря Куне в лицо, кладет ее обратно Куне в карман. Нож он не возвращает.       – Ты больше *никогда* и никому об этом не скажешь. Я сделаю вид, что ничего не слышал. Как и детектив Дюбуа.       Он смотрит на тебя. Ты шумно сглатываешь – и киваешь.       – Пиздеж, – шипит она.       – Мы выведем вас на поверхность, там вам обоим будет оказана медицинская помощь.       Куна тоже поворачивается к тебе. Ты видишь, как в темноте блестят ее стеклянные от слез глаза.       Твоя рука нащупывает пульс на шее Куно.       – Все хорошо, – говоришь ты, – он живой.       Она шмыгает носом. Если бы не ревела, она бы над тобой заржала. Хриплым голосом, как у взрослой курящей женщины.       – Он теперь будет такой же, как я, – она шмыгает носом опять, – такой же, как *ты*.       У тебя между ребер все сжимается от ужаса – от осознания. Чего Куно хотел здесь, внизу.       Чего ты хотел в ту ночь в Мартинезской церкви.       Что было с тобой.       Что будет с ним.       И что будет с ним, а, Гарри? Что будет с тобой?       И – в тебе вдруг находятся силы заговорить.       – Ты его бросишь? Потому что он такой же, как ты?       Она щерится на тебя.       – Пошел нахуй.       Ты повышаешь голос:       – Это так плохо – быть таким, как я?       – Ты ебнутый. Старый ебнутый выродок-мусор.       – Бывает! Что мне теперь, лечь и сдохнуть?       Она не может заорать, но хрипит:       – Да!       Ты поднимаешься на ноги. С Куно все еще течет, как если бы ты вытащил его из-под бензиновой пленки на Эсперанс. Волосы липнут к его лбу.       – Нет, – говоришь ты.       Она отнимает руки от головы, но Ким больше ее не трогает. Он тоже подходит проверить пульс Куно. Быстрый.       – Нам нужно его переодеть. Здесь тепло, но...       – Не трогай его, бля!       Ты рявкаешь:       – Тогда тащи сюда свой зад и переодевай сама! У вас есть одежда?       Она вдруг говорит тише, почти шепотом:       – У меня есть.       У него – нет. Зачем ему одежда? Там, где Город Ярости, где пахнет дождем и осень, все всегда ходят в одном и том же. Ни от кого никогда не пахнет мочой и немытым телом, старостью и гнилью, перегаром.       Никогда не пахнет абрикосовой жвачкой.       Только петрикор и тоска. Играют солнечные зайчики. Всегда закат.       Как ты думаешь, Гарри, почему там всегда *закат*?       Куна потирает запястье, на котором будут синяки от пальцев Кима, и тащится за тобой. Ким собирает их рюкзаки пока ты относишь Куно из залы в темноту тоннеля. Тебе страшно отворачиваться от Серости.       Как будто мембрана метнется – и прилипнет к твоей спине. Как будто ты протащишь ее липкие нити за собой, через тоннели и наверх, и разнесешь споры по всему Ревашолю. В горле у тебя поднимается тошнота.       Но она не дергается за тобой. Она только качается – наружу, вовнутрь. Плотная пленка легкого.       Ким выходит в тоннель спиной вперед и бормоча себе под нос Вольту – как молитву, как если бы она могла его защитить. Он тоже подумал о липких нитях, тонких как волосы, и спорах.       Ты смотришь, как Куна стягивает с Куно мокрые куртку и футболку, и видишь на его ребрах громадные отметины синяков. Как если бы по нему размазывали чернила. Проще сказать, где его *не* били.       Ты знаешь, что это была не Куна.       Ты знаешь, что нужно было убить его отца. Ты же обещал. Ты мог бы задушить его бельевой веревкой, пока он спал, подождать до ночи, напихать в карманы камней и скинуть с причала.       Куна выжимает футболку на землю.       – Че зыришь? Отвернулся живо.       Ты послушно отворачиваешься. Ким разводит шипучий витаминный напиток из пайка чтобы Куна попила. Ты не уверен, что еще можно ей дать. От тушенки или паштета ее сразу стошнит.       Они с Куно оба худые, с торчащими суставами. Голодали еще в Мартинезе. Последний месяц – жили на подачки повара из Танцев, тех запасах, что успели натырить из застрявших фур и из Фриттте, когда их еще туда пускали. Иногда Лильенн приглашала их на ужин. Когда крошка Лили отодвигала от себя корку рыбного пирога, Куно доедал.       Ты закрываешь лицо ладонями.       В стойлах сорок первого пахнет сеном, конским и человеческим потом, мокрым от ливня деревом, навозом. Горячие животные запахи. Влажное дыхание лошадей.       Патрульный офицер Жюдит Мино гладит шею кобылы в яблоках. Они правда похожи. Рука Жюдит, в тонких морщинках, расплетает узлы в серой гриве, а Этуаль пытается жевать ее волосы. Жюдит отбирает у лошади прядь.       Жан Викмар входит в конюшню. Он всегда движется по проходу между стойл странно, как будто обходит что-то в самом центре – там его лошадь однажды поднялась на дыбы и он разбил головой лампочку. Осколки запутались в его волосах, один рассек ему бровь, и Жан испугался.       Не за себя. Ему никогда не бывает страшно *за себя*. Одним шрамом больше – какая разница.       Он медленно снимал с лошади сбрую, проводя голой рукой под ремнями чтобы собрать стекло. Он внимательно и придирчиво осмотрел морду – оба глаза, ноздри, рот. Один осколок все-таки чиркнул по уху.       Почему-то тогда он был зол на тебя.       Конечно, он их не видит. Эти плотные фигуры из света и воздуха и страха, в темном пятачке, где так и не заменили лампочку. Туфли из змеиной кожи. Сжатые руки, ногти с нежно-розовым лаком.       Одна фигура занесла над другой руку – громадный сжатый кулак. Вторая смотрит вверх. Не на кулак. На *тебя*. На твое бешеное лицо. Она ждет, когда ты ударишь ее, ждет, когда кулак опустится. Она не знает, что тогда будет, но *что-то* будет.       Только он никогда не опустится. Они – просто воспоминания из света и воздуха и страха, они застыли во времени. Как Дора с чемоданом – там, на углу, под малиновой вывеской. Как смеющийся белобрысый пацан в классе на третьем этаже старшей джемрокской. Желтый росчерк грузового троса над оплывшим телом Лели.       – Жан? Что там такое?       Он моргает. Этуаль жует и тянется к нему большими губами.       – Я рассказывал, как вон ту лампу разбил? Головой.       – Господь и Светочи, Жан... Как?       Он оборачивается к ней. У Жюдит черные глаза. Она тоже знает, что у нее лошадиное лицо. Если бы Жан сказал ей об этом, она бы не обиделась.       – Багинет поднялась на дыбы. Испугалась, не знаю чего. Лампу до сих пор не поменяли.       Жюдит задумчиво смотрит наверх.       – Жан.       – Да?       – Сколько офицеров РГМ нужно чтобы поменять лампочку?       Он фыркает от неожиданности. Жюдит не может сдержать смех, когда Этуаль фыркает ему в ответ – очень похоже.       Когда редеет дождь, становится видно дым. Люди на аэростатах выглядывают в окна гондол. Две белые вспышки все еще близятся, но медленно, осторожней. Им уже некуда спешить.       Сателлит-офицер Маклейн кладет голову, тяжелую от шлема, на согнутую спину напарника. Ты знаешь, Гарри-братишка, что погони похожи на фен – тебя распирает и толкает во все стороны, кроет и тащит. А потом ты заламываешь этому уебищу руки и орешь, что ты, бля, Ревашольская Гражданская Милиция и вообще суперзвезда, а это уебище, да-да, ты меня слышал, уебище – имеет право хранить молчание. И тебя всего, руки и ноги, потряхивает еще несколько часов. Пока не перестает.       Пока ты не вспоминаешь, что гнал как дичь *живого человека*.       У Торсона и Маклейна нет привычки об этом вспоминать. Обычно. Просто сегодня – особенный день. Особенно дерьмовый. Особенно дождливый.       Мотокарета, сложившаяся как гармошка о фонарный столб и прихлопнутая сверху им же, дымит из-под капота. Сержант Леон нетерпеливо стучит ручкой по краю планшета, пока ее напарница прикладывается к лому. Корпус мотокареты разошелся по швам. Задние двери раскрыты настеж, передние – как крышки у консервных банок. Им бы сейчас циркулярку.       Маклейн орет еще с дороги, пока мотоцикл съезжает, грохоча, в квадратный двор. Он орет:       – Леон!       Она оборачивается к нему и Маку. Они привыкли видеть друг друга в синей патрульной форме, и теперь Мак хмыкает на мундир Леон, а она – на их куртки. Им приходится перекрикивать грохот мотора.       – Я погляжу, мне самых способных выслали!       – Это тебя к нам выслали!       Грохот стихает. Напарница Анник Леон опускает лом.       Анник поворачивается к ней.       – Сержант Нармаева, – потом, тыча в них пальцем, – сержанты Маклейн, Торсон. Не смотри, что с сорок первого. Нормальные парни.       Нармаева морщит нос. Она тяжело дышит. Железистый запах крови мешается со свежим и влажным – дождя.       – Мне твои "нормальные парни" помогут жмурика вытащить или как?       Мак молча протягивает руку за ломом. Честер выглядывает из-за его плеча в разбитое окно мотокареты. Он тоже чувствует кровь. Ему приходится проглотить тошноту.       – Заложница?       – В реанимации.       – Как думаешь?..       – Не знаю.       Визжит молния мотоциклетной куртки. Пиджак снизу и пачка сигарет в нем оказываются сухими.       – Ясно, – говорит Честер, и закуривает, – будешь?       Торсон тоже стягивает куртку и обтирает пот со лба, потом – ладони о джинсы. Нармаева с интересом разглядывает его правую руку в шрамах. В одном *большом* шраме, от ребра ладони и до локтя – бугристая жесткая корка.       Она тычет в шрам пальцем.       – Кто тебя так?       Мак кивает на мотоцикл.       – Да я, короче... Рукой тормозил.       Фигурки из страха и воздуха – синий, желтый и красный. Траектории движения. Там, где части байка встречаются с асфальтом, летят искры.       – Нихуя ты.       Ему приятно. Он хмыкает.       Честер заглядывает в планшет Анник Леон через ее плечо. Говорит на ухо:       – Бухать пойдешь?       – У нас тут...       Она обводит рукой мотокарету, смятую как консервная банка, с телом внутри, и Торсона и Нармаеву, налегших на лом с тихим "взяли". Честер следит за ее рукой.       – Поэтому и предложил.       – Торс, он у нас теперь *гедонист*?       Честер пихает ее в плечо.       – Почему мне все вечно пытаются рассказать, кто я такой? Вон кроме Торса. Его не ебет.       Анник хмыкает.       – Он просто слов таких не знает.       Честер открывает рот, чтобы что-то еще сказать, но дверь отлетает с уродливым скрежетом – и ему приходится отвернуться.       Ты смотришь, как Куно спит.       Ты говоришь себе, что Куно спит, а не валяется в коме в трех днях пути от поверхности – потому что если ты подумаешь об этом еще немного, по-настоящему *подумаешь*, то сделаешь с собой что-нибудь. Что-нибудь плохое. У тебя все еще есть пистолет. За вашими спинами, в паре часов пути, все еще качается, горячая и липкая, *Она*.       И тебе нельзя ничего с собой делать – ты знаешь, что они не выйдут без тебя. Вас ведут уже тусклеющие следы. Отпечатки рук на стенах. Голубой дым там, где кто-то из вас дышал, где за вами остались воздух и страх.       Так что ты смотришь, как Куно спит. Куна сидит рядом с ним, подтянув колени к груди, и сверлит тебя взглядом. Она похожа на цепную псину. Она бледная и глаза у нее блестят.       Ей *больно*, Гарри. И не потому что *ты* сделал ей больно. Что-то не так.       – Куна?       Она кусает изнутри щеку. На ее руках от того, как она прижимает к себе колени, белеют костяшки.       – Че надо?       Она хрипит. Она не хочет снова показывать перед вами слабость, иначе – заплакала бы.       – Что с тобой?       – Пошел нахуй.       Ты беспомощно смотришь на Кима. Он сосредоточенно меняет аккумулятор в одном из фонарей, прижав другой подбородком к плечу. Он не хочет оборачиваться к вам потому что все равно не знает, чем помочь.       Над вами – тонны и тонны породы. Ты вдыхаешь. Ты выдыхаешь.       – Тебе *придется* сказать, что с тобой.       – За решетку меня упечешь?       – Нет. Просто не отстану.       Она отворачивается от тебя. Ты пересаживаешься, чтобы загородить ей вид на стену тоннеля.       Она отворачивается снова, морщась от боли.       Ты пересаживаешься. У тебя горит бедро.       – Посмотрим, кто продержится дольше!       – Прекратите это ребячество, детектив.       Он смотрит на вас двоих строго. Она поворачивается опять, просто чтобы его позлить. Ты пересаживаешься чтобы позлить ее.       – Это может быть от голода. Просто дайте ей еще бульона.       – Будешь есть?       Она мотает головой. Ее руки теперь впиваются ей в щиколотки.       – Куна...       – Иди нахуй! Я истеку тут кровью и сдохну! Вам назло сдохну, понял!?       Ты открываешь рот, чтобы спросить, где она ранена, но Ким хмурится, а потом устало потирает глаза под очками – и ты говоришь:       – О.       Он закатывает глаза.       – Какое обезболивающее?       Она отвечает, не думая ни секунды:       – Друамин.       – *Кроме* друамина.       – Пошел нахуй.       – У тебя месячные?       Она бледнеет еще сильнее.       – Пошел нахуй сказала!       Ты сидишь близко к ней, но она избегает твоего взгляда. Натягивает шапку по самый нос.       – Ким... Дай ей друамин.       – Ей десять лет, детектив. Это сильнодействующий...       – Ким.       Вы смотрите друг на друга. У тебя горит бедро – от сырости и усталости. Куна пытается сжаться в самый крохотный человеческий клубок во всем Элизиуме.       Он вздрагивает, когда она всхлипывает от боли. Тоннели тут же сжирают звук. Ким как будто выпадает из ступора – он вываливает аптечку на пол, трясет, щурясь, таблетку себе на ладонь. Он помогает Куне пить кипяченую воду, подставив ладонь под подбородок чтобы она не облилась, и утирает ее воротник и колени, когда она все равно обливается.       Все это что-то с тобой *делает*. Ким, тревожный, держит ее за плечо. Ты тупо смотришь на них.       Что это? Что с тобой такое?       Я скажу.       Это *тоска*, Гарри-братишка. Громадная. Она разъебет тебя. Она тебя сожрет.       Первая смерть – в сердце. Помнишь?..       И ваши. Нерожденные. Дочки.       Ты моргаешь.       – Пошел нахуй, – шепчешь ты, – как я тебя ненавижу. Заткнись. Никаких больше, блять, нерожденных дочек. Никакой... Никакой тоски. У меня тут настоящие, *рожденные* дети, а ты никак не завалишь ебало.       И ты врешь, но говоришь все равно, говоришь еще и еще, пока сам не поверишь:       – Мне похуй. Мне *похую* на твою сраную Долорес Деи, на видеопрокат, на абрикосы. Ебал я твои абрикосы!       Как скажешь.       – Заткнись, – ты повторяешь еще, со страшной злобой, – заткнись!       И он затыкается. Хотя бы на время, на день, господи, на час...       И ты остаешься один.       На Буги-стрит, в пивной с видом на рынок, сержант Леон поднимает бокал.       – Мак, который раз говорю – я к вам ни ногой больше. Вы там все ебанутые. Ты ебанутый. Честер ебанутый. Дюбуа...       – Кстати, – Торсон пихает ее ногой под столом, – Дюбуа завязал.       Она фыркает. Маклейн наклоняется к ней, широко расставив локти.       – Не, реально завязал. Прям совсем. Ты про Мартинез в курсе?       – Честер, там наш лейтенант был.       – Он не про наемников.       – Я не про наемников, – кивает Честер, – я про Дюбуа.       Она потирает лоб рукой. Они все уже немного плывут, и Нармаева отказалась с ними пить, и Леон не хочет говорить про тебя, но они ее заставят.       Она никогда не рассказывала им, как ты ударил ее – так, что от твоего кулака у нее дернулась голова – как ты ударил ее, а потом упал на колени и разрыдался. У нее в глазах плыло, как сейчас. Она смотрела, нахмурившись, как кровь из разбитого носа капает тебе в волосы, пока ты цепляешься за ее патрульную форму. Она не рассказывала никому, кроме Бердяевой.       Бердяева устроила ей тихий – насколько тихим он мог быть – перевод в пятьдесят седьмой.       – Ладно, – говорит она, – он там сдох, что ли?       И она готовится. Она готова – если они скажут, что да. В гробу, мол, завязал.       Она не будет счастлива. Не будет *рада*. Ей будет мерзко и все равно. Она будет знать, что еще один ее брат не пережил весну пятьдесят первого.       Не обольщайся. Она *ненавидит* тебя, будь ты хоть трижды ей братом. Ты превратил ее жизнь и службу в полное диско-инферно. Она просто не любит, когда люди умирают.       Но Честер и Мак переглядываются, и между ними – какое-то несогласие.       – Ну, – Торсон разводит руками, – не совсем сдох. Но...       – Да хуй знает, – Честер убирает волосы с лица, – просто... Хуй знает. Полный "Дик Маллен и потерянная личность". Ты читала, кстати?..       Она поднимает ладонь чтобы его заткнуть. Она хмурится.       – Ладно, – говорит она, – ладно. Давай пока без Диков Малленов. Что я не знаю про Мартинез?       Честер улыбается. Он наклоняется еще ближе к Леон, говорит еще тише. Поводит рукой. Он *на сцене*.       – Гостиница "Танцы-в-Тряпье", – начинает он, – одиннадцатое марта. Лейтенант-дважды-ефрейтор Дюбуа на месте уже третий день. И труп. Все еще. На дереве...       Они говорят, не слыша тебя. Ким пытается объяснить Куне, что друамин подействует через десять минут. Куна пытается объяснить Киму, что вот тут, вот прямо сейчас сдохнет. Тебя всего трясет.       Ты забыл о своей семье. Ошметки, осколки, они пахнут кровью и желчью и станут к твоим рукам – и это все *ты*. Ты это с ними сделал.       Первая смерть – в сердце. Забудь голос чешуйчатой дряни, Гарри. Это говорю тебе я. Это говоришь себе *ты*.       Первая смерть – в сердце.       Ты сделал это с собой – церковь, и страшный взгляд витража, и Серость, похожая на желудок – чтобы не быть *этакой тварью*. Только вот – ты не помнишь, как ей не быть. Ты не помнишь, когда ей не был.       Ким оглядывается на тебя, нахмурившись. Он растерян. Его руки в перчатках сжимают дрожащие плечи Куны. Она все еще не привыкла к тому, что с ней происходит; она *забывает*, что это должно с ней происходить, и каждый раз надеется, почему-то, что будет не больно. Не так больно.       Отвлеки ее. Покажи ей что-нибудь не отстойное, иначе ее ждут еще десять минут боли.       – Знаешь...       Куна тоже оборачивается к тебе. Ты прочищаешь горло и встаешь.       – Когда ты пошла на Кима с ножом, – говоришь ты, – а он схватил твою руку. Можно было вывернуться. Это не так сложно, на самом деле.       Ким выдыхает через нос – ты не знаешь, раздражен он или смеется – но он тоже поднимается с колен перед Куной. Она переводит взгляд с тебя на него.       – Валяй, – недоверчиво говорит она, – раз такой умный. Покажи.       – Вы знаете, детектив, – он улыбается, – что все, показанное нами, будет использовано против нас?       Ты тоже улыбаешься ему. Это не шутка.       Ты выкидываешь фонарик из кармана – и щелкаешь языком. Щелк-щелк. Воображаемое, но очень смертельное выкидное лезвие. Легкая алюминиевая трубка фонаря длиной как ножик Куны. Ким пригибается ниже, готовясь к твоей атаке.       Когда он хватает твою руку, ты прижимаешь фонарь к его запястью второй рукой – и поворачиваешь, медленно, чтобы он успел понять, что ты делаешь. У него не остается выбора, кроме как отпустить тебя.       – Вот так, – говоришь ты, и щелкаешь на Куну пальцами-пистолетами.       Она с удовольствием смотрит, как Ким потирает запястье. Подозрительно щурится на тебя.       – Ты больше.       – Это правда, детектив. У вас преимущество.       Ты подаешь ему фонарь. Вы показываете снова, и ты чувствуешь в хватке Кима силу – угрозу – сломать тебе руку. Но он этого не сделает.       Вы показываете снова, и на этот раз ты хватаешь Кима под коленом. И он чувствует в тебе силу – угрозу – уронить его, ударив лопатками и затылком о пол тоннеля; и он знает, что ты не станешь. Он улыбается.       Он все еще верит тебе.       Он правда верит тебе.       Вы показываете снова. Куна следит, завороженная, как медленно нарастают друг на друга приемы: что, если – тогда – но я в ответ – но после я...       И в тебе растет что-то страшное, страшное и омерзительное, неоново-голубое, красное, желтое, прозрачное, как из воздуха – вот оно. Вот оно. Это *вера*, Гарри.       Ты тоже веришь себе. Ты веришь, что не причинишь ему вреда. Ему. Им. Никому. Никогда больше. Будет только этот вечный танец, диско и сам-бо, и ты не будешь рыдать, уткнувшись ему в колени, ей в колени, им в колени, кого бы ты не разъебал на этот раз, никогда больше. Никогда.       Повторяй, пока не поверишь сам. Повторяй, пока это не станет правдой. Скажи еще раз. Еще.       Никогда. Никому.       Ты замечаешь, что Куна уснула, когда Ким возит тебя рожей по земле. Он заломил тебе руку, его худое колено упирается рядом в пол. Если бы тебя попросили вспомнить, как вы вдвоем здесь оказались, ты бы не смог. Ты чувствуешь плечом тепло его бедра. Ты знаешь, что Ким все еще улыбается.       – Уснула.       Он задумчиво хмыкает где-то вверху.       – Надо было дать полтаблетки.       Ты садишься. Он убирает у тебя из волос комок земли.       – Ей было *больно*, Ким.       – Она привыкнет.       Ты хмуришься. Его глаз не видно за бликами очков – снова.       – Я думаю... Ты неправ.       Он поворачивается к тебе. Вместо глаз у него – две большие луны, белые-белые. Что-то в лице у него смягчается.       – Да, – тихо, почти шепотом, соглашается он, – я был неправ. Я просто...       – Она *не должна* привыкать.       Ким устало вздыхает. Когда он снимает очки чтобы их протереть, тебе хочется поцеловать морщинистые уголки его глаз.       – Не должна, – признается он.       Когда ты возвращаешь луны очков ему на глаза, у него дергается рот – смотри, как горько, и – самый, самый краешек.