Мальчик с железной бритвой

      Тишина. Ты понятия не имеешь, что там происходит в Центральном Джемроке – или в катакомбах под Долиной Собак. Можно только предположить, что двое лейтенантов РГМ кое-как уместились на одном разложенном спальнике. Двое мартинезских беспризорников – на другом.       Киму снится, что его аэростат напарывается брюхом на радиовышку, сминается как мясистый ком жира – и горит. В кабине ничего не видно от черного дыма.       Куне снится, что ее гонят с собаками. Она карабкается по дребезжащим сеткам заборов, по доскам и кучам угля и щебня, по извенчитовым крышам и между кратеров в асфальте, она бежит, и бежит, и бежит, но ищейки чуют кровь.       Что снится Куно, он расскажет сам.       А тебе... Тебе снятся холмы. Они стелются до горизонта, золотые, и сухая трава мешается у земли с кустами колючек. Дождя не было уже давно. В тени – прохладно, если сможешь найти тень. На солнце ты чувствуешь себя шипящей яичницей.       Он ждет тебя на склоне, под обглоданным козами деревом. Оно клонится к земле, скорее тянется вбок, чем вверх, и под стволом и редкой кроной есть немного прохлады. Он жует губами золотой колосок.       – Здрасьте.       Он потягивается. У корней дерева лежит мешок – в нем пластиковая бутылка с минералкой, пожелтевшая от времени, пакет сыра, хлеб. Косу он прижимает к боку. Он использует ее как палку, чтоб легче подниматься по склонам. Лезвие из солнечного света – невесомо.       – Лейтенант-дважды ефрейтор Гаррье Дюбуа.       Ты протягиваешь ему удостоверение. Пастух вертит его в руках. С чего ему уметь читать на сюресне?.. Он родом из Самарийской Народной Республики. То, что он *говорит* с тобой на сюресне, тебя не смущает. Это сон.       Может, это ты говоришь с ним на одном из множества диалектов самарийского.       – А я подумал, вы из наших. Из спецслужб. В пальто тут только из спецслужб ходят.       – Мы сотрудничаем с милицией СНР. Это международное дело. Я из Ревашольской Гражданской Милиции.       Он задумчиво кивает. Он знает, в какую сторону Ревашоль, но сходу не показал бы его на карте. Вас и СНР разделяют мили и мили, световые года и парсеки, морские узлы Серости.       – Вы знаете, что на вас планируется покушение?       Он вдруг фыркает.       – Про это даже песня есть, товарищ милиционер. Там, над холмами...       – Сизый дым стелется?       – Ну вот, – он улыбается, – вы тоже знаете. Будете сыр?       Ты думаешь. Потом киваешь – и опускаешься рядом с ним. Черные полы плаща укрывают сухую землю вокруг тебя. Бедро не болит.       Мальчик с золотой косой кладет тебе в руку белый комок, с которого сыпется белое. Когда ты подносишь его к лицу, тебе в нос ударяет терпкий запах козы, и ты хмуришься. Осторожно откусываешь кусочек. Откусываешь еще. Через пару секунд становится вкусно.       Он следит за тобой с усмешкой. Ему интересно смотреть на иностранцев – такие как ты тут нечасто бывают. Надо же. Из самого Ревашоля, через море и Серость.       – Как доплыли?       – Мы, – ты пытаешься вспомнить, как ты сюда попал, но не можешь, – мой напарник – он пилот. Я думаю, мы прилетели.       От того, как ты напрягаешь память, сон тускнеет, мигает перед тобой как фонарь.       – НЕ УХОДИ, – говорит мальчик с золотой косой, – ОСТАНЬСЯ.       И это не просьба. И это не приказ. Это... Что-то еще. Заклинание, может быть. Ты остаешься.       – Очень вкусно, – говоришь ты, – спасибо.       Он хмыкает и склоняет голову набок.       – Знаете, товарищ милиционер, – пастух щелкает ногтем по лезвию косы, и оно звенит как колокол, – Светочи – не люди.       Ты торопливо убираешь крошки сыра из бороды и усов. Ты выглядишь глупо, в черном патрульном плаще в жару, красный от тяжелой ходьбы. У тебя как-то не вяжется с такими, как он – с воплощениями тоски и надежды. Не Светочи, но – Солнца.       – Почему?..       Мальчик с золотой косой ласково тебе улыбается. Как будто это ты мальчик, а не он; как будто он старше тебя на годы и годы, как будто он – больше, чем ты.       – Светочи – воплощенная история, – говорит он, – Коммуны пали бы от ударов Коалиции, сколько бы ни вмешивалась Светоч Сола. Без Перикарнассца люди придумали бы бога. Без Франконегро люди научились бы воевать и придумали бы Перикарнассца. Век гуманизма пришел бы, родись Светоч Деи или нет. Они просто, – он двигает рукой как будто продевает иголку в ткань, а потом тянет нитку, намотав на кулак, – стягивают собой время. За их жизни происходит то, что произошло бы и так – за век или даже века.       – И они...       – И они – не люди. Что бы они ни делали, что бы ни решали – они творят историю.       Ты моргаешь на него. Он говорит об этом легко, как если бы говорил уже много раз.       Протягивает тебе бутылку теплой минеральной воды. Ты понимаешь, как хочешь пить – и пьешь, жадно, не думая о том, что надо бы оставить и ему. Он не останавливает тебя. Он только смотрит.       – И, – ты нервно облизываешь губы, утираешь лицо, – и у них нет выбора? Сола ведь решила не вмешиваться. Отказаться от звания Светоча. Это все не она? Все решили за нее?       Мальчик с золотой косой кивает. И – вдруг, на крошечный миг, ты упустил бы если б не слушал так жадно – подмигивает тебе.       – Верно, – мимолетное движение века, – так учит Партия Основателей.       Ты чувствуешь, как из тебя вышибает воздух. Твои губы сами собой растягиваются, но это не Гримаса, нет, Гарри. Ты просто не можешь сдержать смех. Он кладет руку тебе на колючую щеку.       – У ТЕБЯ ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ.       Ты наклоняешься ближе.       – Сколько?       – ЧЕТЫРЕ. ЧЕТЫРЕ СИЯЮЩИХ МЕСЯЦА.       И он понимает, что ты сейчас заплачешь, даже раньше тебя. И он кладет вторую руку тебе на лицо.       – НЕ ПЛАЧЬ.       – Но это так мало...       – Этого достаточно. Они придут за тобой, но это будет не конец. Они не убьют тебя. Они не смогут. Сделай так, чтобы они не смогли.       От соленой влаги у тебя слипаются ресницы. Ты утираешь глаза рукавом.       – Кто придет?       Мальчик с золотой косой отнимает руки от твоего лица, и ты жалобно хнычешь. Ты хочешь снова быть мальчиком. Самым крохотным человеческим клубком во всем Элизиуме, без вины и веса прошлого, без разума, без ужасного, неумолимого, близкого – все ближе и ближе – Серого будущего.       – Синий, – ласково говорит он, – за тобой придет незабудковый, незабудковый, незабудковый синий.       – Нет...       – Мне жаль.       Ты всхлипываешь. Он утирает сухой рукой слезы с твоей щеки. Здесь нет времени. Ты – невозможно маленький у него в руках.       Его глаза – черные как угольный дым Джемрока, потеки косых извенчитовых крыш, асфальт после дождя и земля, трещины в подъездах аварийных домов и стволы и корни язвенных сосен. Его глаза – правда. Его глаза – два пулевых отверстия в мартинезской стене, на уровне твоей груди.       – Еще минуту, – просишь ты, – еще минуту...       – Конечно, товарищ милиционер.       И его руки, коричневые ладони, снова лежат на твоем лице. Ветер самарийских пастбищ пышет жаром.       И минута проходит.       Просыпайся. Вставай, Гарри. Пришло время...       К станку встать по свистку.       Когда ты открываешь глаза, вокруг темно. Ты слышишь дыхание троих людей. Совсем рядом, тревожное, резкое – Кима; дальше – хриплое и болезненное Куны. Куно еле слышно, он дышит спокойно и ровно.       Ты встаешь.       Тебе мерещится, будто ты видишь в темноте силуэты, очертания предметов и тел. Будто бледная кожа твоих ладоней источает тусклый свет – ты видишь их, если подносишь к самому носу. Думаешь, что видишь. Ты нашариваешь фонарь.       Ты пробираешься неуклюже, полунаощупь, отмахиваясь от концов проводки как от назойливых насекомых. Ты на секунду думаешь, что второй раз – не выйдет. Что он не оживет под твоей рукой, что ты не вспомнишь код, что, может быть, ты клацаешь и кричишь в пустую темноту, и никто тебя не слышит, никогда не услышит. Что ты один. Беспомощный. Жалкий.       Но – телеграфный ключ оживает снова, пронзает молчаливую, теплую тесноту тоннеля рваным визгливым писком. Ты не дышишь, пока набираешь телеграмму. Где-то в Центральном Джемроке тебя уже ждут.       Щелк.       тчк       Когда ты возвращаешься, тебя встречает запах растворимого кофе. Ким заварил для Куны одну из твоих пачек – три в одном, грязно-коричневый, сладкий и со вкусом карандашных опилок и молочного порошка. Обычно ты размешиваешь в него еще и сгущенку. Твоему телу, выпотевшему последний спирт, теперь нужен сахар. Когда все остальные жрут над документами шаурму, ты жуешь конфеты. Ты уже сломал пару пломб карамелью.       С твоими-то зубами? Хуже не будет.       Никто не говорит тебе о том, что это "вредно". Мальчик-на-побегушках Тиллбрук послушно приносит тебе батончики из Фриттте на углу. Жан морщится, но указывает на сгущенку на нижней полке. Иногда по утрам Ким заходит за свежим *pain au chocolat*. Все для тебя, Гарри.       *Пожалуйста*, не сваливайся снова в эту дыру. Что угодно, только не вытирать опять твою полночную блевотину. И, если ты вместо ликера хочешь превратить свою кровь в железный сироп, они все тебе помогут.       Ты просто выбрал еще один способ себя прикончить, а? Скоро у тебя сгниют зубы. Остановится сердце. Станешь таким жирным, что...       – Сука, – бормочешь ты, – я же сказал тебе завалить.       Куна вздрагивает и поднимает на тебя глаза. Капельки от пара оседают на ее ресницах, на впалых веснушчатых щеках. Наверное, так выглядят очаги Серости между изол.       – Он не тебе, Куна.       Она обхватывает крепче железную кружку.       – Ты типа... Сам с собой говоришь?       Ты киваешь, и думаешь, что она снова назовет тебя ебнутым. Но она не говорит ничего.       – У нас сгущенка есть. В кофе. Если хочешь.       Куна не глядя кивает и протягивает кружку Киму. Он осторожно ставит ее на землю, прежде чем достать из рюкзака банку сгущенки, а из кармана – мультифункциональный солдатский нож. Куна жадно следит за тем, как выскакивает из блестящего корпуса открывашка.       Если бы ты был маленькой девочкой, ты бы думал о том, как незаметно его спереть.       Будь с собой честен, Гарри. Ты и так об этом думаешь.       Когда Куна осторожно отпивает кофе – теперь больше сахар, ароматизаторы и молоко – то прикрывает от удовольствия глаза. Она опускает плечи, поднимает голову. Она очень любит сладкое. Ким уже дал ей утреннюю дозу друамина – и она, в эту маленькую секунду, почти готова простить вас за то... За то, кто вы такие. *Что* вы такое.       В следующую секунду Куно поворачивается к вам. Он говорит:       – Я был крысой. Куно был крысой, нахуй. Плавал в говнище. В канализации. Мусор жрал. Хавал объедки. Куно было *много*. Куно, мля, плодился. Куно был, мля, как чума. Прикиньте?..       Куна крепче сжимает в руках горячую кружку. Ким оборачивается к тебе. Морщинки между его бровей.       – Это... Не самые типичные последствия контакта с Серостью.       Куно вскакивает – и его шатает. Он хватается за стену тоннеля. Его тут же завораживают неровности камня и стекающая по ним вода, и он утыкается в камень лицом.       Ты бы подумал, что он под кислотой, если бы не знал.       – Пошли, – говорит он в стену.       – Он совсем ебанулся, – шепчет Куна.       Ким прокашливается.       – Куда?..       – Наверх. Мусорок Куно знает, куда идти. Мусорок Куно ваще все знает.       – Тебе нужно поесть. Или хотя бы выпить...       – Ты ваще не понял! Куно – крыса! Он объедки жрет. Хлебает из лужи. Куно жирный. Сытый. Ты б видел, мля, его шерсть...       Ким поднимается с земли, и тебе тут же хочется присесть.       – Когда лейтенант Кицураги перестанет нести за Куно ответственность, Куно сможет жрать объедки и пить из луж сколько влезет.       Куно растерянно на него моргает – его глаза в темноте и правда похожи на крысиные. Тонкие волоски над губой. Он прерывисто втягивает воздух носом.       Он переводит взгляд на Куну.       – Скажи ему, Ку.       Она косится на тебя. Ты прикрываешь глаза. Ты хочешь, чтобы он снова уснул. Ты не хочешь сейчас на него смотреть.       Куна тихо протягивает Куно кружку.       – На.       Он осторожно, воровато ее забирает. Садится рядом, подтянув коленки к груди. Долго нюхает.       Пар оседает на его щеках, как будто забрызганных красным соком.       – Мне точно надо?       – Пей, – командует Ким.       Куно не двигается.       Он начинает пить только когда Куна кивает ему.       Однажды на новый год ты надрался в говнище, подошел к Эльфику Вильямсу и приказал ему "нахуй обрезать патлы" потому что он "как баба". Ты собрал его блондинистые волосы в кулак. Санни Фишер ударил тебя по руке и сказал, что тебе хватит и пора домой. Ты сказал, что не давал ему слова. Ты сказал, что он "ебаный кипт", и что таким как он...       Следующее, что ты помнишь, это как вы катались по полу с Маком Торсоном, и пытались превратить рожи друг друга в фарш. Где-то сверху и справа орал – "въеби ему, Торс" – Маклейн.       Вас растащили Никс, Жан и Жюдит.       Когда в пустой конюшне ты занес кулак над младшим офицером Леон, она думала, что знает, что ты хочешь с ней сделать. Она думала, как подсечь тебе ногу и успеть открыть – и захлопнуть перед тобой – тяжелую створку ворот. Она думала, как лучше испугать лошадей чтоб навести шума, и сколько у нее будет времени, и придется ли ей – придется ли ей тебя пристрелить, если ты повалишь ее на землю.       Она позволила тебе ударить себя чтобы у нее были доказательства. Чтобы ей поверили.       Когда ты упал перед ней на колени, она растерялась. Она думала, что теперь сможет тебя ударить – коленом в лицо – но она не смогла. Ты рыдал, вздрагивая всем телом. Она смотрела, как кровь капает тебе в волосы. Она тебя ненавидела. Ей было тебя жаль.       Даже тогда, даже тогда – в ней оставалась жалость.       Она тихо сказала тебе ее отпустить, и еще раз. Наконец, ты сумел отодрать руки от ее брюк. Она ушла.       Они все уходят, Гарри.       Гарри-братишка.       Пять лет назад ты пил с лейтенантом – тогда еще не ефрейтором – Джоном Маккоем. Тебе было все равно, с кем пить, и ты пил с ним, в этой его халупе в Виллалобосе, с косой крышей, сухим заросшим двором и шумом трассы, долбящим в затылок. Ты не помнишь, что вы с ним пили.       Ты помнишь, как твой взгляд клеился к сюзеренскому солнцу на его груди – вполовину скрытому лямкой майки, кривому, посиневшему, набитому почти подмышкой. Он почесал его, заметив твой взгляд, и хмыкнул.       – Дюбуа.       – А?..       – Вот ты, вроде, нормальный мужик.       Ты поморщился.       – Ну?       – Че ты как петух вечно? Это ж ебаный стыд.       Ты натянул на лицо гримасу и щелкнул языком. Раз-два. Пальцы-пистолеты.       – Это *диско*, Джонни. Золотой век. У меня весь Ревашоль был на кончиках пальцев. И... И снова будет. Будет, бля. Веришь?       Он посмотрел на тебя – и улыбнулся. Лицо у него скосило набок. Это была *твоя* гримаса, ты как будто смотрелся в сраное зеркало, в сраное зеркало с этими его мертвыми глазами. По трассе прогрохотала фура. Ты, не отводя глаза, выпил.       Ты выпил, но легче тебе не стало.       Куну тошнит от сгущенки, и вам приходится остановиться несколько раз – один раз ее рвет. Иногда Куно держит ее за локоть. Иногда она отпихивает его от себя.       Иногда она кроет его матом на языке, которого ты не знаешь – а он, наверное, знает, но ничего не может ответить. Только *fagari*. Но это не про нее. Это – про вас.       Когда вы устраиваете привал, Куна раскладывает на земле спальник и ложится набок, подтянув колени к груди. Ким дает ей еще полтаблетки друамина. Она глотает насухую и отказывается от воды.       Ким втыкает фонарь между разъехавшихся плит в стене, и вешает на него пластиковый контейнер. Ты видишь, как вырастают и рассеиваются ваши тени.       Куно тупо смотрит, как ты складываешь животных из пальцев, пока ему не надоедает и он не поворачивается к Киму. Ким читает самарийскую фантастику. Все тот же альманах '27. Хлопья бумаги сыпятся под его пальцами со старого корешка. Куно заглядывает Киму через плечо, читает. Фыркает.       – Это че такое, ТипТоп? На твоем этом?..       Куно морщится, пытаясь вспомнить, на каком языке должен говорить Ким. Ким мог бы сказать, на каком языке должен говорить Куно – Кууно де Рюйтер – но он не станет. Он знает, что это жестоко.       – Это ревашольский.       Куно хмурится.       – Пиздеж. Куно читать умеет. Куно не тупой.       – Это... Дореформенные алфавит и грамматика. Сейчас их не учат в школе. Мы пользуемся алфавитом Сюр-ла-Кли, хотя когда-то для, – ты думаешь, что он скажет "для языка", но он говорит, – для ревашольского диалекта была разработана отдельная письменность.       – Для языка, – поправляешь его ты.       – Единый алфавит – это удобно. И... На эту тему нет лингвистического консенсуса, Гарри.       – Потому что ученых купил Моралинтерн?       – Потому что...       Он замолкает. Он умеет говорить на сюресне, и он умеет говорить на ревашольском, и он умеет перескакивать с одного на другой посреди предложения, как почти все вы.       Ты вдруг вспоминаешь, что если поставить перед громилой Торсоном старую машинку из архивов, он по привычке начнет печатать как его учили в младших классах – долгие двадцать лет назад. Когда все было *диско*. Когда в Ревашоле вдруг появились экономика и культура, когда вы все думали, что свободный рынок и правда поведет вас в будущее, когда революцию разобрали до основания, полностью разоблачили, разоружили и назвали страшным, бессмысленным и кровавым бредом. Когда вы все решили, что это было незачем – что все это было зря. Что сейчас все не так. Что *так* уже не будет.       Когда вы с ней жили в вашем крохотном доме, и ты поднимал ее у калитки и вносил на крыльцо, а она скидывала с грохотом каблуки и дышала тебе в шею табаком и жвачкой. Тутти-фрутти. Ты целовал ее плечи.       Она смеялась и морщилась, и говорила, что ты колешь ее щетиной, и ее сережки с камнями-капельками цеплялись за твой воротник.       – Куно, кстати, похуй. Это кто такие?       И он тыкает в иллюстрацию – черно-белую на пожелтевшей от времени бумаге. Ким щурится. На листе громадный десятилапый жук перекусывает напополам офицера звездного легиона. Кровь собирается на сухой земле черными кляксами. Спереди видно спины еще двух целящихся солдат.       – Это... Жуки с планеты Кадис. Экспедиция доктора Николс наткнулась на них во время разведывательной миссии, и теперь...       – Отстой. Куно бы круче придумал.       – Например? Как бы ты их назвал?       Куно открывает рот. Хмурится.       – Типа... Мля... Людожрущие... Людожрущие хитины. С планеты Ярость. Ку, глянь.       Он сует журнал Куне под нос.       У Кима дергается уголок рта. Он почти смеется.       – А Город Ярости тоже находится на планете Ярость? Или он в Элизиуме?       Куна подбирает с земли горсть гальки и кидается в них. Ким открывает рот, чтобы прикрикнуть на нее, но Куно хохочет и сыпет ей в волосы песка. Песок тут же клеится к сальным прядям и шапке.       – Куно!       – Первая начала! Дура!       – Дай мусору сказать! Слыш, fagari, – она поворачивается к ним лицом, – так че там с миссией?       Ким переворачивает страницу и показывает им двоим доктора Николс в изорванном костюме и с винтовкой наперевес. В ее волосах запуталась липкая слизь.       Куно хватается за плечо Кима, наклоняясь близко к листу.       – И че тут написано, а, f...       – Еще раз. Кто-то из вас назовет меня так, и мы на этом закончим.       Куно и Куна переглядываются. Ты видишь, как Куно хмурится и Куна злится. Ты знаешь, что она больше ничего не скажет вам с Кимом до самого вечера.       Кроме, может, *fagari*.       Но Куно ерзает на месте от нетерпения, и говорит:       – Лады. Договорились. Так че дальше-то?       Ким пролистывает к началу, на пару страниц назад, и начинает читать. Ты видишь, как Куно прикрывает глаза, представляя у себя в голове громадных людоедских жуков, и солдат в шуршащей форме из ткани, похожей на фольгу, и громадные корабли как из старого конструктора. Куна слушает, сжав зубы.       А ты. Ты – смотришь.       Им интересно. Ким читает – низко и тихо, с резким западноревашольским акцентом. Грязные волосы падают ему на лоб. Когда он придвигается ближе к стене, его куртка шуршит.       Куно вздрагивает, как будто услышал рядом с собой инопланетного солдата. Но это просто Ким.       Ты не знаешь, видит ли его Куно, когда открывает глаза. У него странный, стеклянный взгляд, он качается всем телом – взад, вперед. Ким не замечает и продолжает читать. Куна нетерпеливо ерзает. Ей хочется, чтобы он читал быстрее.       А ты. Ты – наполняешься тоской.       Ты жрешь и жрешь, Гарри. Ты сжираешь время, места, людей – ты сожрешь и этот старый журнал, и хриплый голос Кима, и рюкзаки и детей, теплую темноту тоннелей, холодный рассеянный свет фонаря. Ты как... Как дыра в церкви. Там, в Мартинезе, на морском берегу. Жирная чернота. *Ничего*. Ты – часть Серости. Маленькая человекоподобная грибница.       Ты смаргиваешь с глаз слезы и обнимаешь себя руками.       Если бы ты мог, ты бы никогда не дал ему дочитать.

***

      У Куны перестает болеть живот. Они с Куно могут на следующий день съесть немного больше бульона. Ты пьешь свои таблетки.       Ким находит с утра свою куртку цвета сияющего сигнального огня – истыканной отверткой, в рваных черных дырах. Он стоит в холодном свете фонаря, держа ее перед собой. Куна молча смотрит на него.       Она осторожно хлебает бульон из железной кружки.       Это форма летных бригад начала века. Революционных бригад. Не настоящая, конечно – Ким сшил ее сам – но он мог бы, мог бы найти почти такую, только на три размера больше, на кладбище аэропланов далеко в южных полях. Когда Киму было восемь, колосья доставали ему до макушки, а репьи качались на две головы вверху. Он дышал дизелем и запахом смерти. Он гладил нагретые солнцем винты. Он помнил, как помнит сейчас улицы Джемрока, все трещины на асфальте пустого аэродрома, стершуюся разметку, пробившиеся головки травы.       Это куртка, которую носил бы гомо-сексуал его лет. То, что мальчишки делают теперь куртками с надписью "ссаный пидор", он когда-то делал этой. Посмотри на меня. Загорелый кадык между зубьев молнии. Как широкая резинка обнимает его торс, как едва прикрывает спину. Подвернутая манжета одной перчатки. Подойди ко мне. Посмотри, кто я такой. Пошел нахуй.       Его куртка прячет плечи и прячет грудь – широкие рукава, закатанные до локтя, раскрытая молния. Посмотри на меня. Что ты видишь? Я выгляжу молодо для своих лет? Ниже, чем нужно? Уже в плечах?       Ты вдруг понимаешь, что Ким никогда и не скрывал, что он транс-сексуал. Есть люди, которые увидят его. Есть люди, которые говорят на его языке.       Это то же, что делал ты. Остроносые туфли и клеши от колен.       Это то же, что делаете вы все – не так, как Ким, не как гомо-сексуальное подполье, но... Сержантский мундир и розовый лак для ногтей. Расстегнутые верхние пуговицы рубашек. Волосы, которые твой бухой лейтенант говорит тебе обрезать потому что ты "как баба". Волосы, на которые не лезут форменные фуражки. Тот бунт, который вы можете себе позволить, пока вам не станет жать мундир – и еще немного, немного, немного. Это мы. Дайте нам вздохнуть.       Это мы.       Ты видишь, как дергается у Кима кадык и как он сжимает челюсть. Он медленно наклоняется, подбирает с земли оббитый камень – бывший кусок кладки – и заворачивает его в куртку. Куно и Куна смотрят за ним. Ты слышишь, как они дышат.       Он замахивается, и отправляет ее в глубину тоннеля – сигнальный вьющийся росчерк, исчезнувший в темноте. Комета или ракета.       Ты слышишь, как глухо приземляется камень. Эхо молчит.       – Идем, – говорит он.       И вы идете.       Вы идете молча. В твоей руке начинает мигать фонарь. Свет горячо станет к ладони – тебе кажется, что она продолжит светиться, окажись вы в темноте.       Вы сворачиваете за угол. Ты слышишь у себя за спиной тихое хриплое:       – Блядь.       В последнюю вспышку фонаря ты успеваешь разглядеть перед собой, в сантиметрах от лица, туго надутую пленку Серости. Она изгибается, будто хочет лизнуть твой лоб. Ты видишь внутри нее бензиновые потоки, и видишь в пленке отражение своего перекошенного ужасом и мокрого лица.       Первым гаснет твой фонарь, и, через долю секунды, фонарь Кима. Тусклый фонарик в руках Куно отбрасывает на дышащую Серость ваши громадные тени. Он выключает его сам.       Щелк.