Мальчик с железной бритвой

      – Гарри?       ГАРРИ.       ПОСМОТРИ.       Ты смотришь. Ты не помнишь, как фонарь исчез из твоей руки – наверное, ты уронил его.       Да. Поцарапанная выпуклая линза тускло блестит на полу. *Она* дышит тебе в затылок. Ты видишь, как блестит мелкими каплями пот над губой Кима, в темной отросшей щетине. Ему страшно. Он ничего не видит. Куно делает шаг вперед, но Куна хватает его за локоть. Она вдавливает пальцы ему в руку. Будут синяки.       Ты слышишь, как они дышат. Ты чувствуешь, как липнут к твоему затылку волосы.       Ты чувствуешь, как нагревается воздух.       ПОСМОТРИ.       Ты моргаешь. Ты опускаешь взгляд.       Это... Это. Оно. Пробирается вверх от кончиков пальцев, от пожелтевших ногтей. Вверх – под кожей ладоней, по выпуклым венам, под складками морщин. Ким отступает на шаг.       Куно дергается вперед, и Куна дергает его назад, и Ким расставляет руки, чтобы закрыть их собой. Кадык в его шее ходит вверх, вниз. Ты моргаешь.       Капля ударяется о твою ладонь. Ты плачешь.       Тебе больно.       Они *сияют*. Нервы внутри твоих рук – и выше, выше, локти, плечи и грудь, шея, твоя полупарализованная челюсть, подвижные круги глазных яблок, мозг. Вниз – ребра, нервы, прошитые через жир внутри твоего живота, стянутое шрамом бедро, колени, стопы, вздутые суставы в основаниях больших пальцев. Ты отражаешься в дышащей пленке. Ким, Куно и Куна видят двух тебя – две сияющие фигуры, одна одетая в бензиновые разводы и расходящийся свет, подвижная, отпечатанная как раскаленное клеймо в *ней*, коронованная – как Элизиум – нимбом Серости.       Другая – застывшая, черный мясной мешок вокруг сияющих нервов, скорченное от боли лицо, изломавшие свет дорожки слез, тебя всего встряхивает, у тебя сводит челюсть – так пульсирует голый ожог, так вздуваются волдыри, тлеют волосы. Если бы на тебе разошлись язвы, из них засочилось бы золотое сияние.       И Ким. Ким отходит еще на шаг, ближе к Куно и Куне, заслоняя их от *неё*. От *тебя*.       И ты любишь его. Вот все, что он есть – как он отодвигает Куну за свою спину, как беззвучно движутся его губы. Как он стоит, недвижимый, в страшном сиянии Светоча – маленькая темная фигурка. Тени пляшут на его лице.       – Гарри? Гарри!       Ты слышишь...       ШУМ ТРАССЫ. ШУМ ДОЖДЯ. ВОЙ, И КРИКИ, И СМЕХ, И ПЛАЧ. ШУМ МОТОРОВ. ВЕТЕР. ПРИБОЙ. ТРЕЩИНЫ, КРАДУЩИЕСЯ ЧЕРЕЗ СТЕНЫ ДОМОВ. ШЕЛЕСТ ЛИСТЬЕВ. КАК СОХНЕТ КРАСКА. КАК ОСЕДАЕТ ПЫЛЬ.       МОЕ ДЫХАНИЕ.       Он знает, что ты больше не человек. Его рука медленно поднимается к груди – между легких, и дальше, дальше к плечу, к переплетению тугих ремней, к кобуре. Вокруг тебя дрожит воздух, туго надутая пленка Серости обнимает тебя за спину, и ты, ты – знамение. Ты поведешь *её* за собой. Ты раскален докрасна.       Диско инферно.       Ким оглядывается на детей.       – Не подходи к ним.       Он все еще не достает пистолет, но рука лежит рядом, на сердце. Его грудь поднимается и опускается быстро. Ему страшно.       Он плохо видит. Ему кажется, что ты горишь.       Ты не можешь раскрыть рта.       Ты должен.       Ты моргаешь. Ты убираешь волосы со лба, и морщишься от слепящего света ладони. Делаешь шаг вперед, и *она* с липким чавканием отстает от твоей спины. Твой патрульный плащ теперь мокрый. Тяжело капает на землю.       Ким сильнее сжимает губы – в страшную тонкую линию. Куно держится за его футболку.       – Гарри.       Его рука, наконец, сжимается на пистолете.       Ты слышишь – тысячи тысяч выстрелов. Щелчки выкидных ножей. Лязг офицерских сабель. Как падают тела. Как течет кровь.       Ты слышишь, как лейтенант РГМ Ким Кицураги, в катакомбах под Долиной Собак, зовет своего напарника по имени. Его голос – ровный и хриплый. Ты слышишь, как лейтенант РГМ Ким Кицураги, у подножия Серости, зовет по имени нового Светоча. Он говорит:       – Гарри.       Ты закрываешь глаза. Ты понимаешь, что все равно видишь его лицо сквозь веки. Твой голос выходит высоким и сиплым:       – Ким?..       Он опускает руку с пистолетом – и выдыхает. Куно отпускает его футболку. Куна все еще держит локоть Куно.       – Гарри... Господи, ты меня напугал.       Ты оглядываешься на свое отражение. Его зрачки светятся через веки. Он кивает тебе.       Ты – самое страшное, что есть в Ле Ройом. Ты больше не человек. Он будет прав, когда скажет это тебе – уже скоро. И – Киму стоит тебя бояться.       – Ким.       – Да?       Ты отступаешь от пленки Серости – пятишься спиной. Она вздыхает. Она пахнет слюной, горячей пастью, осенью, желтым светом натриевых огней, попкорном, паленым волосом.       – Дай сюда карту Транта.       – Что?..       – Карту. Нам давал карту Хейдельстам. Нам нужно найти другой выход.       – Ты думаешь, мы сможем...       Ты киваешь. Ким торопливо скидывает рюкзак и зарывается в него по локоть – карта, сложенная вдвое, спрятана под обложкой альманаха фантастики. Он протягивает ее тебе. Его руки не дрожат. Вы оба думаете, что твои руки сейчас ее спалят – но Ким вкладывает листок тебе в ладонь, и бумага не тлеет.       Вокруг тебя, на мили и мили, простирается нутро Ревашоля. Ты раскрываешь карту, и оно раскрывается перед тобой как цветок – синим, и желтым, и красным, линии вырастают, продолжаясь в стороны от листа – вверх и вглубь.       Ты видишь там, в глубине, гробницы первых королей, дальше – вице-королей, наместников власти Сюресне, и дальше, дальше, в самой глубине – капитаны, адмиралы, первые предводители, умершие на Ревашольской земле. Ты видишь, как тускло блестят ее эполеты и золотые пуговицы, провалившиеся между ребер. Как будто время истлело плоть, волосы, ткани, но не тронуло сталь, не тронуло золото. Дождь, похожий на тот, из которого вырос когда-то этот архипелаг, однажды размоет землю над ней – и ее сабля в ссохшихся ножнах, впервые за четыре долгих века, станет кровоточить.       Посмотри на нее тогда. Никто, кроме тебя, не сможет увидеть.       За твоей спиной, за тугой пленкой Серости, все еще сияют синим конфорочным светом следы Куно и Куны.       Твой взгляд ощупывает раскрывшиеся перед тобой проходы, лестницы, мелкие лазы и трещины в осевшей земле – через них, изгибаясь, вьется слетевшая с пера капля чернил; теперь сияющая, расколовшая надвое маленький Ле Ройом у тебя в руках. Ты понятия не имеешь, что там, вверху, делает гражданский консультант Трант Хейдельстам. Ты надеешься, что сможешь еще назвать его своим братом.       Для него это, к слову, не так уж важно.       Но ты скажешь это ему – не для него – верно, Гарри? У тебя нет другой семьи, кроме них.       Ты моргаешь. Цветок, раскрывшийся перед тобой, гаснет. Они все еще смотрят, как в тебе истекают светом нервы. За твоей спиной все еще дышит Серость.       – Идем, – говоришь ты.       И вы идете.       Через пять минут Куна отпускает плечо Куно.       Через десять, он берет ее руку в свою.       Через час Ким вспоминает, что вам нужно включить фонари – и они мигают и загораются, как только ты берешь их в руки.       Через два часа свечение понемногу гаснет – сначала стопы, колени, бедра; затем мозг, глаза, шея, грудь. Последними потухают твои ладони.       Когда вы останавливаетесь на ночь, ты ждешь, пока дети уснут. Ким лежит, повернувшись к тебе спиной. Ты утыкаешься лбом ему в затылок. Чувствуешь, как пахнет его кожа. Коротко обстриженные волосы. Он не спит.       – Гарри?       Вы оба слушаете, как дышат Куно и Куна.       – Ким... Ким, мне страшно.       Он движется, как будто собирается повернуться, но передумывает. Тоннели глотают звуки.       – Почему?       Его кожа пахнет... Теплом и потом. Хозяйственным мылом, которое он взял с собой.       – Помнишь, я говорил, что они громкие? Что у меня в голове весь сорок первый?       – Конечно. Мы решили, что тебе стоит поговорить об этом с врачом. Хотя...       – Хотя?       – Я не уверен, что современная психиатрия лечит... То, что делает людей Светочами.       Ты тихо фыркаешь, и Ким тоже еле слышно смеется. Ты слышишь, как он утирает лицо. Чувствуешь, как движутся его плечи.       – Прости, – говорит он, – я правда до последнего хотел думать, что это просто...       – Что я сумасшедший? Что это – болезнь?       Ты чувствуешь, как он кивает. Он ненавидит чувствовать себя виноватым. С тех пор, как он дал Глазу истечь кровью, он каждый день виноват в том, что продолжает жить.       Но ты – иногда ты заставляешь его об этом забывать.       – Но тебе помогали препараты.       – Они от дефицита внимания, Ким.       Он рад, что не повернулся к тебе.       – Я знаю, – говорит он, – я знаю, Гарри. Правда. Прости.       Ты перекидываешь руку ему через плечо, и прижимаешь Кима к себе. Он рассеянно гладит твое запястье.       Тебе нужно пару минут – пару минут вдохов и выдохов – прежде чем ты можешь сказать:       – Все хорошо. Ты не виноват.       Он не верит тебе, но кивает.       Тебе следует повторять и повторять эти слова. Пока он не поверит. Не сейчас, но потом – обязательно.       – Почему тебе страшно, Гарри?       – Они молчат. В смысле... Не все. Но с тех пор, как проснулся Куно, я ничего не слышал про сорок первый. Ни Жана, ни Жюдит...       – Ты думаешь, с ними что-то произошло?       – Я думаю, сколько прошло времени.       Ты чувствуешь, как он сжимает твою руку, когда понимает. Его голос звучит еще тише.       – Ты думаешь, были еще удары?       – Мы видели Серость там, где ее раньше не было. Что, если нам стоит волноваться не из-за Коалиции? Что... Что, если *она* уже там?       Он задумчиво гладит твою ладонь. Тебе хочется поцеловать его.       – Но ты говорил, что следы еще свежие.       Ты хмуришься.       – Я... Да.       – К тому же... Мне казалось, там проходило несколько дней – на каждый день, что мы здесь. Не недели. Не месяцы. Так?       Что-то в твоей груди развязывается. Тебе становится легче дышать.       – Так. Но Серость...       – Серость непредсказуема и малоизученна. Мы никогда не наблюдали, как появление нового Светоча влияет на ее рост.       Ты хмуришься.       – А Сола?       – Во время жизни Солы у нас просто не было возможности. Весь флот и аэростаты использовали для защиты города. Шоссе оказалось перекрыто техникой. И никто не думал искать ее *здесь*. В Ле-Ройом.       – Значит, это из-за меня?       Ким опускает голову, как будто сможет разглядеть твою руку в своей. Конечно, он ничего не видит. Свет уже ушел.       Он достаточно жесток, чтобы быть с тобой честным, и поэтому Ким говорит, хрипло и еле слышно:       – Я не знаю. Может быть.       Ты долго молчишь, не зная, что сказать.       В следующий раз, когда ты зовешь его, Ким не откликается. Он дышит ровно под твоей тяжелой рукой. В эту ночь ему ничего не снится.       Тебе снится Ким – его плечи и грудь. Твои руки, почему-то смуглые, с короткими пальцами и ухоженными ногтями, гладят горячую кожу под воротом его футболки. Ким улыбается самым краешком рта.       Он откладывает книгу, загнув уголок страницы.       – Ким...       Он вздрагивает от того, как твоя щетина колет ему шею, и смеется. Фонарный свет из-за окна красит его кожу золотым.       – Да-да, – говорит он, сиплый со сна, – вы чего-то хотели, Доминик?..       Ты просыпаешься от криков и шума.       В белом холодном свете от фонаря, который еще сжимает Куна, ты видишь как Ким торопливо шарит в рюкзаке. Ему пришлось выпутаться из твоих рук, и теперь ему приходится искать очки – он слепо ощупывает края предметов. Куна сидит у стены, сжимая локоть: рукав разорван, капает кровь.       Куно нет.       Ты говоришь:       – Еб твою мать...       Твое тело двигается само собой – ты вскакиваешь на колени. В позицию.       Не благодари, чемпион.       Тебе не нужен фонарь, и тебе не нужны твои сапоги – ты срываешься с места, за угол, еще. Он не успевает убежать далеко. Он голодал, у него нет сил.       Но, когда ты догоняешь его, твои стопы уже кровоточат. Ты наваливаешься на Куно сверху – и прижимаешь его к земле.       Он орет.       Он ревет.       Тишина катакомб сдавливает твою голову, и ты еле разбираешь его крики; он орет, что Куно крыса, и что он не хочет обратно, только не обратно, что *он* будет там, что ему пиздец, что Куно пиздец. Ты поднимаешь его с земли и сжимаешь в объятиях. Ты стараешься не давить на ребра. Он все еще вымазан, как в цветных чернилах, в кровоподтеках.       – Прости, – говоришь ты, – прости, прости... Мне нужно было его убить, Куно, господи, прости меня...       Ты чувствуешь, как он затихает в твоих руках. Он вдруг перестает и кричать, и плакать. Тишина сдавливает вам обоим уши.       Ты бы хотел, чтобы он не переставал. Это *нормально* когда дети ревут. Ты мог бы думать, что он нормальный, если бы только он не переставал плакать.       – Куно все знает, – тихо говорит он.       Ты качаешь его в своих руках. Он похож на тяжелую куклу. Он не здесь.       – Куно знает?..       – Это, мля, непросто. Нихуя не просто – взять и грохнуть кого. Куно знает.       Ты чувствуешь, как мокнет твоя футболка у его лица.       – Да, – говоришь ты, – это правда.       – Ку напиздела ему. Напиздела Куно. Она сказала, что просто. Сказала. Только и делает, что пиздит.       – Она напиздела, – соглашаешься ты.       – Она сказала, что просто.       – Я все исправлю.       – Сказала, что просто.       – Все будет хорошо, Куно. Тебя никто больше не тронет.       – Сказала, что просто, – повторяет он.       Ты гладишь его по волосам. Он снова начинает всхлипывать – сначала громко, потом тише. Он хочет сказать что-то еще, но может только повторять – "сказала, что просто" – и ты целуешь его в лоб и поднимаешь Куно на руки. Он цепляется тебе за шею.       – Сказала, что просто.       – Я знаю, – тихо говоришь ты, – я знаю.       Когда ты выносишь его обратно к свету фонаря, Ким уже обрабатывает руку Куны перекисью. Она морщится и сжимает другую руку в кулак.       Она дергается, как от удара, когда слышит:       – Сказала, что просто.       Ким хмурится и снова промакивает ее грязный локоть ваткой. Она опускает глаза.       – Все будет хорошо, – говоришь ты в макушку Куно, – я обещаю, обещаю. Я все исправлю.       Куна впивается ногтями себе в ладонь.       – Откуда ты знаешь?       Да, Гарри-братишка. Откуда тебе знать?       Ты разъебешь их. Ты их сожрешь. Ты никогда и *ничего* не делаешь хорошо.       Ты только становишься хуже.       И хуже.       И хуже.       На этот раз ты даже не говоришь ему завалить. Ты улыбаешься ей.       Она морщится.       Наверное, выглядит жалко.       – Я Светоч Пошло-Все-Нахуй, детка. Светоч Все-Будет-Диско. Ревашоль у меня в подкорке, и она передавала по всем каналам, что любит тебя.       Ты слышишь, как Ким тихо фыркает себе под нос. Куна закатывает глаза, а потом...       Потом – моргает на смоченную в перекиси ватку в руке у Кима.       Она дышит часто. Ей страшно.       – Я все исправлю, – говоришь ты, – все будет охуенно. Вы будете жить в новом мире. В новом мире, с новыми людьми. И все будет хорошо. Все будет так, блядь, хорошо...       Ким наклоняется и пожимает запястье Куны – осторожно. Ласково. Непохоже на захват.       – Мы... Постараемся, – говорит он.       Ее пульс горячо скачет у него под рукой. Ей страшно.       Вы дали ей самое страшное, что вообще можно дать такой, как она.       Вы дали ей крохотную, ужасную, уродливую *надежду*. Она вас боится и ненавидит. Она вам верит. Она ненавидит вам верить.       У нее, когда-нибудь, все будет хорошо.       А ты.       Ты – Светоч Жандармии, Гарри.       Светоч Социализма, потому что до Коммунизма тебе – и всему Элизиуму – как пешком до луны.       Светоч Разбитого Сердца и Возможно Отказывающей Печени.       Светоч Боли.       Светоч Нищеты.       Светоч Краха.       И тебе тоже страшно. Тебе так, блядь, страшно...       Но ей не обязательно об этом знать.       Покажи ей пальцы-пистолеты, Гарри. Улыбнись как суперзвезда.