Сталью о сталь

      Порой безвыходные ситуации не оставляют другого выбора, кроме того единственного, о котором человек точно пожалеет. В такие моменты словно откуда-то издалека слышится голос разума, буквально настаивающий на том, что сейчас ты принимаешь самое худшее решение в своей жизни, но он настолько тих и неубедителен, что просто растворяется невнятным шёпотом в сумасшедшем вопле чувств. И это без сомнений случай Юнги.       Ему чудом удалось скрыть от Юны, что он всё-таки нашёл куратора, и та со спокойной душой убежала сегодня на маникюр. Но вот что касается самого Юнги... На часах только пятнадцать минут шестого, и до встречи с «павлином» остаётся ещё больше часа, а до самого боя почти целых два, но Мин, одетый в боевую форму, уже сидит в гараже «Ржавчины». Он бестолково смотрит на Шугу, что стоит на подзарядке рядом с огромным столом посреди просторного помещения, предназначенного для обслуживания и ремонта роботов до и после боя. Брови Юнги немного нахмурены, но это его обычное выражение лица, поэтому с виду и не сказать, что с ним что-то не так, не считая рассредоточенного взгляда и еле заметных мешков под глазами.       Внешне абсолютно спокойный Мин просто разрывается от противоречий внутри. Даже если на миг забыть ситуацию с друзьями, которую до сих пор не получается принять, легче совсем не становится. Что вообще люди могут знать о безысходности, если Юнги буквально придётся доверить свою жизнь этому крашенному недоразумению просто потому, что другого варианта не остаётся?.. Конечно, никто не заставляет его выходить на ринг, это целиком и полностью его собственное решение, «обдуманное» и «взвешенное». Он мог бы просто проигнорировать вопрос Чонгука и тогда не нажил бы ещё больше проблем на свою голову.       Вот только неделя безвылазного и совершенно бездейственного пребывания в квартире лишила Юнги и этого варианта. Внутри скопилось столько не выплеснувшихся эмоций и энергии, что Мин сам не заметил, как превратился в бомбу замедленного действия. Весь этот ураган чувств, порядком вытрепавший нервы, рвётся наружу, и противостоять ему — значит загнать себя в состояние, когда любые эмоции становятся недоступной роскошью, уступая место глубокой апатии.       Бой — самый подходящий и давно проверенный способ выпустить пар, и поэтому Юнги мёртвой хваткой вцепился в чудом подвернувшийся шанс выйти на ринг. Но для чего всё же Мин так рано приехал в «Ржавчину»? Чтобы не передумать в самый последний момент и вообще не отменить бой? Возможно. Потому что, как бы ни был жизненно необходим ему этот спарринг, условия оказываются слишком… Просто слишком. И лишь по одной простой причине: куратор боя — Чимин.       Юнги жмурится и стискивает челюсти. При одной этой мысли внутри всё вспыхивает. Какого чёрта он вообще столько думает о Чимине сегодня? Пак никто. Абсолютно никто. Для Юнги так точно. Он просто будет выполнять роль куратора, которого можно посадить за сенсорную панель чисто для формальности. Верно, Мину даже смотреть на него не придётся. План определённо надёжный как швейцарские часы, вот только…       Если видеть его — он не увидит, то слышать… Воспоминания об их первой встрече чересчур яркими картинами всплывают в голове. О, Юнги на всю жизнь запомнил этот дразнящий шёпот! И его тело несомненно тоже, потому что даже сейчас при мысли о нём Мина всего передёргивает. О какой сосредоточенности может идти речь, когда Юнги будет всего выворачивать, если Чимин не додумается сидеть тихо? К тому же ещё и наушники в шлеме, как некстати, настолько чисто передают звук, что в разгар боя иногда кажется, будто это собственное сознание с тобой беседы водит.       Словом, ситуация паршивей некуда, но бежать уже поздно: до боя остаётся всего сорок минут. Тогда Юнги заставляет себя встать с жёсткого дивана, но получается слишком резко: перед глазами на несколько мгновений появляются чёрные пятна, а голова идёт кругом. Мин на пару секунд замирает, пытаясь проморгаться. Это происходит несколько раз в день вот уже целую неделю, поэтому Юнги, придя в себя, просто игнорирует тревожные звоночки.       Нужно ещё раз на всякий случай проверить состояние Шуги, который давно уже не показывался на больших рингах. Юнги не любит вычурности, поэтому и выбрал для своего робота обычный чёрный цвет и довольно заурядную форму корпуса. Однако без изюминки, разумеется, не обошлось. Отличительной чертой Шуги является полностью матовая поверхность корпуса, буквально превращающая его в мрачную тень на фоне сияющих в свете прожекторов других роботов. Но в этом и весь шарм, ведь Юнги привык расправляться с соперниками быстро и без лишней показухи. Что же тогда делает его таким популярным на подпольных рингах?..       После проверки робота Мин, наконец, достаёт из ножен, закреплённых на левом бедре Шуги, то, что и принесло ему славу, — длинная изящная катана, адаптированная под размеры робота, из-за чего и клинок, и рукоять, и гарда больше, чем у привычного японского меча. Да и сплавы для холодного оружия, изготавливаемого для робоспорта, более прочные. Но даже несмотря на это, ни одному клинку всё равно не удастся насквозь прорезать стальной корпус робота, поэтому совсем не многие выбирают традиционные мечи в качестве своего оружия. Однако те, кто рискуют…       — Какая занятная штучка, — внезапно раздаётся за спиной знакомый голос.       Юнги вздрагивает и резко оборачивается с катаной в руках. Клинок останавливается прямо рядом с предплечьем Чимина. Ещё бы чуть-чуть, и белый костюм Пака стал бы кроваво-красным…       Оба смотрят друг на друга во все глаза. У Юнги сердце уходит в пятки, и, только отойдя от шока, он медленно опускает катану вниз. Да что вообще не так с этим Чимином? Кто в здравом уме будет так внезапно подкрадываться к человеку с оружием в руках?       Как только катана оказывается на безопасном расстоянии от него, Пак сразу же расслабляется, а секундный испуг, что застыл на лице, в мгновение ока меняется на лукавую ухмылку. Нет, брать его куратором было точно плохой идеей и не может быть здесь никаких «но». Юнги кривится, осматривая это радужное недоразумение: всё те же персиковые волосы аккуратно зачёсаны назад, на глазах узкие очки с жёлтыми стёклами, на шее серебряная цепочка, а сам он одет в белый брючный костюм, под пиджаком которого, судя по всему, больше ничего нет. Мин сжимает кулаки, сильнее хмурится, заставляя себя отвести взгляд от ужасно глубокого выреза. Конечно же больше не в чем было пойти на бои роботов…       — Ты, блять, в своём уме вообще? А если бы тебя задело? — раздражённо говорит Юнги.       — Да расслабься, ничего же не случилось, — беззаботно отмахивается Чимин, перекатывая во рту очередной мерзкий чупа чупс, и плюхается на диван у стены. Юнги наблюдает, как он тут же морщится и ёрзает задницей на жёстком сидении. — Зато теперь я точно знаю, что не настолько сильно тебе не нравлюсь, — как бы невзначай бросает Пак, но в голосе продолжает сквозить самодовольство.       Юнги закатывает глаза с громким цоканьем и отворачивается, не находя больше сил смотреть на это. Как Чимин вообще всё так вывернул? Юнги даже разбираться не желает, ведь думать сейчас нужно совершенно о другом. Он продолжает осматривать клинок, проверяет заточку, но напряжение никуда не пропадает. Мин буквально каждой клеточкой тела ощущает на себе чужой прожигающий взгляд и всеми силами пытается это игнорировать. Нельзя срываться. Нельзя… Чимин вызвался помочь, а то, что у Юнги внутри атомная бомба грозит взорваться вот уже неделю, — только его проблема.       Такими темпами, возможно, он бы и успокоил себя, однако незатихающие причмокивания позади знатно действуют на нервы. Его ангельское терпение даёт трещину уже через десять минут, и он, не выдерживав, рявкает:       — Да засунь ты себе в жопу этот чупа чупс!       Чимин удивлённо приподнимает брови и медленно вынимает леденец изо рта, будто бы сжалившись над Юнги. Однако вместо того, чтобы выбросить несчастный чупа чупс, как и ожидает Мин, он только критически осматривает его.       — Знаешь, что-то маловат… Предпочту кое-что другое, — внезапно выдаёт Чимин, окидывая Юнги откровенным взглядом и расплываясь в наглой ухмылке, от которой внутри всё просто закипает. Мин выругивается и резко отворачивается от довольного Пака. Однако тот, ни на секунду не расстроившись, кладёт чупа чупс обратно в рот, встаёт с дивана, подходит к Юнги и садится на стол в жалком метре от него. И с таким же самодовольным выражением лица, растягивая каждое слово, произносит, — а вообще, я уже говорил, что тебе стоит быть повежливее с теми, кто собирается помочь. А тем более со мной. Я же всё-таки твой куратор, от меня многое зависит.       — От тебя ничего не зависит, — сквозь зубы шипит Юнги.       — Оу, правда? Аккуратнее… А то гляди — нажму случайно не туда, и что же тогда, интересно, случится, м?       — Ты. Ничего. Трогать. Не. Будешь. Сядешь для вида за пульт и будешь сидеть на жопе ровно до конца боя, понял? — исподлобья смотря на Чимина и чуть ли не рыча, произносит Юнги, отчего тот затыкается и, скорчив обиженную мину, отворачивается к Шуге.       Удивительно, но этого действительно хватает, чтобы заставить Пака замолчать до начала боя. За благословенные минуты тишины Юнги немного успевает привести мысли в порядок, но с бушующим внутри ураганом и под чужим внимательным взглядом это сделать в два раза сложнее.       Однако вскоре это перестаёт иметь какое-либо значение, ведь до спасительного боя остаётся меньше четверти часа. Пора выходить на арену. Теперь контролировать дрожь во всём теле становится почти невозможно, потому что предвкушение того момента, когда давно подавляемые эмоции выплеснуться наружу, полностью затуманивает разум. Юнги уже чувствует, как в крови начинает бурлить адреналин, и больше не может ждать. Он быстро наклоняется, чтобы отсоединить Шугу от зарядной станции, но слишком резко поднимается, и…       Вокруг всё вновь кружится. Юнги тут же опирается на стол, судорожно вздыхает и пытается проморгаться, чтобы тёмные пятна перед глазами исчезли. Проходит пара долгих секунд, и всё снова приходит в норму. Юнги раздражённо хватает со стола пульт от Шуги и направляется к выходу. Краем глаза он замечает на себе цепкий взгляд Чимина, который со стороны внимательно наблюдал за этим маленьким недоразумением, но не сказал ни слова. И слава богу, потому что, если бы сейчас Пак отпустил хоть какой-то комментарий по этому поводу, Юнги бы просто взорвался.       По мере того, как они подходят к выходу на арену, оживлённый гул становится громче. Наверняка сегодня заняты почти все места: Юнги всё же далеко не последняя фигура на подпольных рингах. Полностью игнорируя присутствие Чимина, Мин заставляет Шугу распахнуть дверь с ноги и выходит на арену следом за ним. Стоит только роботу пройти по узкому коридору между трибунами и показаться фанатам, как восторженные крики усиливаются. Комментатор начинает что-то тараторить, подогревая интерес зрителей, однако Юнги этого не замечает. Ему просто плевать, потому что он здесь лишь с одной целью.       Мин подлетает к рингу, выводит туда Шугу, сам задаёт нужные настройки на сенсорной панели и направляется к капсуле. Он вскакивает на педали-платформы, защёлкивает крепёж и кое-как умудряется присоединить к спине костюма металлический скелет. Юнги уже пытается самостоятельно дотянуться до трубок с проводящим и охлаждающим гелем, но его руку внезапно перехватывает Чимин, отчего Мин дёргается, отшатываясь от него как от огня. В глазах его застывает явная угроза, заставляющая Пака нахмурится:       — Да что с тобой? — возмущённо бросает Чимин. — Слушай, я знаю, что не нравлюсь тебе и что ты мне не доверяешь, но, блять, серьёзно? Это уже не смешно… Я просто присоединю трубки к костюму. Я не собираюсь тебя лапать, — словно ребёнку объясняет Пак, а потом с лёгкой ухмылкой добавляет уже на тон тише. — По крайней мере сейчас.       К счастью, Юнги этого не слышит. Всё тело вмиг напрягается, а челюсти до боли сжимаются, когда даже через плотную ткань костюма Мин ощущает прикосновения Чимина. Какое же мерзкое чувство, когда приходится принимать помощь от того, кого на дух не переносишь! Однако Юнги делает над собой усилие, успокаивая себя тем, что это лишь необходимость. Чимин — куратор, для того он и нужен, чтобы помочь со всеми приготовлениями. Нужно только перетерпеть. Нужно просто не думать о том, что этот павлин находится настолько близко, что Юнги буквально слышит его дыхание, чувствует терпкий грейпфрутовый парфюм, отчётливо видит своё отражение в жёлтых стёклах очков… Да, просто не думать.       На удивление, «пытка» заканчивается довольно быстро. Юнги выкручивает колёсико чувствительности на восемьдесят процентов и сразу же надевает протянутый Чимином шлем. Несколько мгновений ничего не происходит, но потом Пак, видимо, догадывается опустить рычаг, устанавливающий сопряжение между капсулой и костюмом. Юнги моментально жмёт на только загоревшуюся кнопку, и тело пробивает знакомая дрожь. Перед глазами появляется ринг. Наконец-то…       Адреналин окончательно бьёт в голову, и разум словно отключается. Юнги на автомате тянется к бедру, где закреплён контроллер, имитирующий катану, которую в капсулу брать запрещено в целях безопасности. Шуга повторяет то же самое: вынимает из ножен меч, открепляет их от корпуса и резким движением отбрасывает к стальным канатам, чтобы не мешались во время боя. Робот в противоположном углу поступает так же. Толпа затихает.       Да, совсем не многие выбирают традиционные мечи, но вот те, кто рискуют, рушат все границы привычного. Металл так просто не пробить, но это и не требуется. Стальные детали корпуса закрывают не все механизмы, оставляя открытыми места соединения металлического скелета, что сравнимо с человеческими суставами, чтобы движения ничем не ограничивались. Это уязвимые места каждого робота, и тот, кто хорошо умеет обращаться с холодным оружием, будет целиться именно в них в попытке перерезать провода и одну за другой вывести из строя все конечности стального гиганта.       Слышится первый предупреждающий гудок. Юнги крепче обхватывает контроллер обеими руками перед собой.       Второй гудок… Тело бросает в жар. На лбу появляется испарина, и дыхание становится настолько тяжёлым, что создаётся впечатление, будто Юнги уже пробежал целый марафон.       — Давай полегче там, — слышится в наушниках, — твои показатели уже выше…       — Да в норме всё! Не смей ничего менять! — рявкает Юнги.       Внутри его просто колотит: какие-то несчастные жизненные показатели уже совершенно не волнуют.       И вот, наконец, оглушающий звон гонга, вместе с которым и срабатывает детонатор той самой бомбы, что выплёскивает наружу абсолютно всё.       Глаза будто дымкой застилает, и Юнги срывается. Он за три шага подлетает к Церберу. Взмах — и клинок со скрежетом проходится по защитной панели на предплечье соперника. Тут же прилетает ответный удар. Шуга отражает его, вновь атакуя. Он изворачивается, с поворота въезжает локтём прямо в голову Цербера. Мгновение — и Шуга пинает в грудь сбитого с толку робота. Тот валится на спину. Юнги бросается сверху, коленом прижимает чужую руку с катаной к полу, обездвиживая.       Вот он — идеальный момент, чтобы быстро закончить бой: в руках Шуги катана, а шея Цербера открыта. Один замах клинка, и провода лопнут, робот выйдет из строя. Но Юнги так ждал этого боя не ради столь быстрого конца.       Адреналин пылает в венах, полностью поглощая Мина. Сражается уже не осторожный и расчётливый Юнги, а его безудержная ярость, обида и боль от старых ран. На грани исступления он перехватывает катану и с силой вонзает клинок в глаз Цербера. Остриё повреждает одну из камер, и утыкается в блокирующие пластины, защищающие головные механизмы робота. Удар выходит жёстким, и руки соскакивают с рукояти. В пылу эмоций Юнги хватает катану прямо за клинок, вытаскивает с ужасным скрежетом и отбрасывает.       Мину сейчас нужна вовсе не победа… Боксёрская груша — вот чем видится ему Цербер.       Истерика подкрадывается медленно, но когда всё-таки накатывает, то рушатся все барьеры самообладания, давая волю чувствам. Вот и Юнги кроет окончательно. Он замахивается и со всей силы бьёт кулаком по корпусу. В ушах отдаётся бешеный стук собственного сердца, раздражающий до невозможности. Крышу срывает, и на последней волне неистовства Юнги ударяет по голове без разбору. Он бьёт и бьёт, не давая Церберу прийти в себя. Мина будто бы ломает изнутри, отчего хочется орать во весь голос.       Очередной нещадный удар — горькая обида на Намджуна и Джина, следующий — ненависть и отказ принимать прошлое, до сих пор заставляющее кровоточить болезненные раны, ещё один — всепоглощающая дикая злость. Злость на самого себя…       — Да твою ж мать… Юнги! — сквозь пелену безумия, наконец, прорывается настойчивый крик. — Хватит! Слышишь меня? Раунд за тобой. Достаточно.       И только тогда Юнги останавливается, тупо смотря на лежащего Цербера: на голове и переднем корпусе потрескалась краска, появились царапины и еле заметные вмятины. Мин никогда не был силён в рукопашном бою, поэтому робот под ним всё ещё способен двигаться.       Юнги с трудом поднимается и, пошатываясь, возвращается в свой угол, по пути подбирая катану. Кровь пульсирует в висках, внезапно нахлынувший прилив адреналина отступает, а вместе с ним исчезает и чувство непобедимости. И вот теперь-то физическая боль, что казалась абсолютно ничтожной несколько минут назад, отрезвляет, возвращает в реальность, заставляя стиснуть челюсти, чтобы просто-напросто не завыть: всё тело потряхивает и ломит, ведь такая нагрузка после затяжного застоя — самое что ни на есть испытание на прочность, которое заведомо было невозможно пройти; кулаки с непривычки болят, да и кого волновало соблюдение техники удара в тот момент?..       В один момент внутри всё словно падает. Ноги подкашиваются, и Юнги приходится опереться на канаты. Он часто-часто моргает, но на этот раз тёмные пятна не исчезают… Слышится глухой звон, и таймер обновляется, отсчитывая дополнительную минуту перерыва, которую спортсмены могут запросить лишь один раз за весь бой.       — Ты это сделал? — всё ещё держась за стальные канаты, через силу спрашивает Мин.       — Да, — без увиливаний отвечает Чимин.       — Я же сказал тебе ничего не трогать!       — А что мне ещё делать?! Я пришёл сюда, чтобы развлечься, а не смотреть, как ты загибаешься. По твоим показателям ты вообще уже должен в больнице под капельницей валяться! И только закончи мне бой — сразу туда и поедем.       — Никакой больницы, — уже шёпотом выдаёт Юнги. — Ни в какую больницу я не поеду. Тем более с тобой.       По ту сторону слышится весьма красноречивое цоканье:       — Да какая разница? Если не со мной, то я звоню Юне. Ты на ногах еле стоишь.       — Нет. Юна не знает, что я в «Ржавчине».       На миг в наушниках повисает тишина, будто Чимину необходимо время, чтобы обдумать сказанное Юнги, однако уже через пару секунд Пак недовольно бросает:       — Сколько же у тебя проблем…       И вновь голос в наушниках затихает. Таймер неумолимо отсчитывает последние секунды дополнительной минуты перерыва, а Юнги так и не может отпустить стальные канаты. Ноющая боль постепенно возвращает трезвость мышления, и Мин приходит в себя.       Что теперь делать? Завершился только первый раунд, а Юнги уже исчерпал себя… Становится ясно, что это была действительно плохая идея, вот только вся её паршивость заключалась не в том, чтобы взять Чимина куратором, а в том, чтобы просто выйти на ринг в таком состоянии.       Звон гонга не оставляет времени, чтобы собраться с мыслями. Цербер в противоположном углу бодро встряхивает плечами и устремляется к Шуге. Юнги стискивает зубы, жмурится и заставляет себя оттолкнуться от спасительных канатов. Только он выпрямляется, как над ним уже сверкает клинок. Мин лишь успевает закрыться рукой. Удар резкой болью разносится волной от самого предплечья по телу.       Прилив адреналина окончательно отступает. Движения становятся медленнее, теряют точность, и каждое теперь даётся с огромным трудом. Эта внезапная слабость Юнги только на руку противнику. Не давая опомниться, Цербер вновь замахивается. Сверкнув, клинки со звоном скрещиваются над рингом. Цербер давит сверху, вынуждая отступить на шаг. Сил не хватает… Тёмные пятна перед глазами становятся больше, а руки отказываются держать меч. Всё вокруг плывёт.       Кажется, Чимин что-то кричит в наушниках, но все звуки смешиваются в неясный шум. Пальцы на контроллере сами собой разжимаются — катана выпадает из рук Шуги. Цербер, не теряя времени, одним ударом перерезает провода на шее робота. В этот момент ноги самого Юнги подкашиваются, он падает на колени. Воздуха катастрофически не хватает, но Мин успевает стянуть с себя шлем. Веки совсем тяжелеют, и последнее, что он замечает перед тем, как совсем погрузиться во тьму, — несчастные шестьдесят процентов на колёсике чувствительности, вместо выставленных восьмидесяти…

⚙️⚙️⚙️

      Чересчур яркий свет льётся сквозь не зашторенные панорамные окна, невероятно раздражая. Юнги морщится, не желая открывать глаза. Как он мог не закрыть шторы? Хотя нет, даже не так… Почему они вообще открыты? В его комнате всегда царит полумрак, и никто не смеет нарушать это правило. Так почему тогда именно сейчас, когда Юнги, наконец, чувствует себя выспавшимся и отдохнувшим, подобное упущение портит столь прекрасное утро?       Всё ещё пребывая в сладкой полудрёме, Мин хмурится и отворачивается от окна, удобнее устраиваясь на подозрительно мягкой подушке. Он глубоко вдыхает, и в нос сразу же ударяют чужие, но больно знакомые грейпфрутовые нотки. Былое умиротворение после сна мигом исчезает. Сердце пропускает удар: не задёрнутые шторы, чересчур мягкая подушка, терпкий цитрусовый запах…       Юнги распахивает глаза и резко поднимается на кровати, о чём тут же жалеет. Он хватается за голову, которую в то же мгновение прошибает тупая боль, но буквально через несколько секунд она вновь отступает. Мин трёт заспанные глаза и лихорадочно озирается по сторонам, наконец, понимая, что это вовсе не его комната.       Он сидит на двуспальной кровати в просторной светлой спальне. С белой мебелью и такого же цвета стенами, это могла бы быть вполне себе обычная, скучная комната, если бы только повсюду не были развешаны броские картины с непонятными абстракциями, а на всевозможных поверхностях не были бы разбросаны пёстрые вещи. На столе, на стуле, на комоде, на пуфах — абсолютно везде валяются брендовые шмотки, свёрнутые комом, из-за чего создаётся впечатление, будто это вовсе не дорогая дизайнерская одежда, а дешёвое тряпьё. У противоположной стены стоит туалетный столик, заваленный косметикой, но это лишь полбеды, потому что вокруг зеркала на кнопках висит множество фотографий с разных фотосессий, очевидно, самого хозяина комнаты…       Юнги во все глаза осматривает окружающий его хаос, постепенно приходя в себя. В голове один за другим всплывают образы со вчерашнего дня: вот он выходит на ринг и забирает победу в первом раунде, вот начинается второй, а потом… А потом тьма. Мин запускает пальцы в запутанные волосы, пытается вспомнить ещё хоть что-нибудь, но всё словно в тумане.       Тогда он скидывает с себя тёплое одеяло и поочерёдно опускает ноги на пушистый ковёр. Только сейчас Юнги замечает, что вместо грубой формы на нём надета свежая футболка и спортивные штаны, которые тоже точно не его.       Следом в глаза бросается множество красноватых полос-ожогов на предплечьях, которые в этот раз отчего-то гораздо бледнее, чем обычно. Это вполне привычное явление для спортсменов, сражающихся холодным оружием, потому что колюще-режущие удары капсула проецирует на человека, повышая температуру костюма ровно в том месте, куда был нанесён сам удар. Мин не придаёт им особого значения: озадачивает другое — белый квадратный пластырь на сгибе локтя, куда обычно ставят капельницу. Что с ним уже успели сделать?..       Юнги чувствует, как неприятно скручивает спазмом желудок, и, сильнее хмурясь, встаёт с кровати. Лёгкая слабость так и не покидает тело, однако общее состояние значительно лучше, чем вчера: словно бы и не было того недельного запоя, и он просто поспал дольше обычного. Мин даже не удосуживается пригладить волосы после сна, а сразу же идёт на выход из комнаты, осторожно толкает дверь и оказывается в таком же светлом коридоре, где единственным акцентом тоже являются яркие картины. Слишком уж всё простенько, чтобы это и правда была квартира Чимина.       Все двери закрыты, и лишь в конце коридора виднеется широкая арка, куда Юнги и направляется. Тишина, перебиваемая гулом машин на улице, напрягает ещё сильнее. Мин заходит в арку и оказывается на просторной кухне в стиле минимализма, залитой дневным светом. Солнце уже слишком высоко, чтобы сейчас ещё было только утро, так сколько же Юнги проспал?       Щурясь от ярких лучей, Мин проходит на кухню, где на барной стойке стоит тарелка с клубникой, а рядом лежат открытые упаковки с лекарствами, под развёрнутыми инструкциями которых он замечает свой телефон. Юнги тут же включает его, и брови вмиг приподнимаются: на экране блокировки высвечивается время «15:18». Он проспал по меньшей мере двадцать часов…       Мин прикрывает глаза и шумно выдыхает. Прошло уже слишком много, чтобы Юна не догадалась о том, куда он пропал. Тем более о таком эффектном провале наверняка уже побежали слухи. Юнги открывает журнал вызовов, и точно: четыре пропущенных вчера и три сегодня. Что ж, это вполне логично, однако смущают два принятых звонка вчера вечером и ещё один буквально час назад…       — М-м, наша спящая красавица наконец проснулась? — и вновь этот шёпот прямо над ухом, заставляющий мурашки пробегать от самой шеи по позвоночнику вниз. Чимин подкрался настолько бесшумно, что Юнги совершенно не заметил того, как он подошёл почти вплотную. Мин медленно оборачивается, и взгляд мгновенно цепляется за полностью расстёгнутую белую рубашку, которую накинули, скорее, просто ради приличия, ведь она даже близко не скрывает голого торса. Во рту скапливается вязкая слюна, которую Юнги тут же сглатывает, уставившись на рельефный пресс. Что уж душой кривить, у Чимина он выражен гораздо ярче, чем у самого Мина, а чуть загорелая кожа выглядит настолько нежной и гладкой, что… Лично убедившись, что модели тщательно следят за собой, Юнги заставляет себя оторвать взгляд от идеального тела и посмотреть Чимину в глаза, в которых уже бегают чёртики. — Как себя чувствуешь? — расплываясь в улыбке, спрашивает Пак и тянется к шее Юнги.       — Что ты делаешь? — отшатывается от него Мин, мгновенно приходя в себя. — Не трогай меня!       — Боже, да не собираюсь я тебя насиловать, успокойся! — закатывая глаза, Чимин убирает пушок на вороте футболки Юнги, обходит барную стойку и, как ни в чём не бывало, садится на стул напротив. На нём нет и грамма косметики, от вчерашней укладки ничего не осталось, никаких украшений тоже не видно, кроме серёжки в виде креста в левом ухе, да и одежда по-домашнему простая: белая свободная рубашка и серые спортивные штаны на самых бёдрах. Однако даже без прежнего лоска Чимин остаётся Чимином, от которого Юнги всё ещё хочется плеваться.       — Почему я здесь? — сдержанно спрашивает Мин ещё хрипловатым после сна голосом.       — В смысле «почему»? — Чимин вопросительно выгибает бровь. — Ты на ринге почти откинулся. И куда тебя надо было везти? В больницу же мы не захотели… К тебе? Сам ведь говорил, что Юна не знает. Ну, я и пытался тебя прикрыть, но она всё равно узнала почти сразу после боя. Звонила несколько раз, хотела приехать, но я её успокоил, — явно довольный собой, произносит Чимин и откусывает маленький кусочек от клубники. На полных губах остаются поблёскивать красноватые капельки от сока, из-за чего те кажутся более пухлыми. — Но сказал бы мне кто, что с тобой будет столько проблем, я бы, может, ещё и подумал, вписываться мне в эту авантюру или нет, — всё так же навеселе рассуждает Чимин.       — Тебя никто и не просил, — под нос себе ворчит Юнги. Столь преувеличенное чувство собственной значимости Пака медленно, но верно продолжает действовать на нервы, по новой начиная выводить из себя.       Тем не менее грубое замечание доносится до слуха Чимина, заставляя того тут же нахмуриться.       — Да только благодаря мне ты сейчас языком шевелить можешь! А то так и валялся бы, подыхая от истощения. Тебе повезло, что я такой отзывчивый! Так что теперь, вообще-то, ты мне ещё и должен, — он хитро подмигивает Юнги и тут же уточняет, — деньгами не беру.       И снова эти его намёки… Мало того, что Чимин самовлюблённый эгоист, которому, по-видимому, совершенно плевать на мнение других людей, так он ещё и не понимает значение слова «нет» с первого раза. Да и есть ли вообще край его распущенности?       — Сука… — сквозь зубы шипит Юнги, потирая переносицу. Он честно пытался быть терпеливым, но эти дерзкие искорки в глазах, эта лукавая улыбочка, что видится ему в кошмарах, будто нарочно выводят из равновесия. Они вызывают слишком противоречивые чувства, природа которых так и остаётся неизвестной. Чимин слишком самоуверенный, слишком раскрепощённый, слишком свободный в своих действиях и ещё тысяча таких «слишком», что и раздражает безумно. — Ну почему ты такой?       — Какой? — продолжая улыбаться, с интересом спрашивает Чимин.       — Невыносимый, — не задумываясь, отвечает Юнги, смиряя Пака презрительным взглядом.       Озорной блеск в глазах напротив моментально гаснет. Чимин кладёт откусанную ягодку обратно в прозрачную миску и поджимает губы, слизывая остатки сока.       — Это я-то невыносимый? — тихо переспрашивает он, будто не до конца веря в то, что слышит. — Да это твоим друзьям памятник нужно ставить! Даже представить не могу, как они тебя терпят. Юна говорила, что у тебя там с остальными какие-то тёрки. И знаешь что? Я готов поставить на то, что это из-за тебя. Спорю, что это только твоя вина, Юнги.       — Замолчи! Ты не знаешь, о чём говоришь. Ты высокомерный, пиздецки испорченный эгоист. Уж точно не такому человеку меня отчитывать, так что не лезь не в своё дело.       — Нет, ты послушаешь меня, — не срываясь на крик, произносит Чимин, но в голосе его словно звучит тень угрозы. — Я сегодня полночи не спал, пока моя знакомая из больницы тебе капельницу ставила. И вместо грёбаной благодарности я получаю вот это? Как можно быть таким нетерпимым ко всему? Да ты же живёшь одними предрассудками и не можешь заглянуть дальше своего носа! Настолько зациклен на самом себе, что и не видишь, как все вокруг тебя бегают. Одного раза в вашей мастерской мне хватило, чтобы увидеть это. О, бедный наш, несчастный Юнги! Фу, аж противно… — Чимин морщится, встаёт из-за барной стойки и идёт на выход из кухни, но вдруг останавливается под аркой. — И запомни: ты не знаешь меня. Не знаешь, кто я, как я живу, с кем общаюсь, и поэтому не имеешь ни малейшего права судить обо мне. Если тебе проще слепо вешать на других ярлыки и выворачивать всё так, чтобы тебе было легче жить, то давай. Вперёд! Но тогда заруби себе на носу, что эгоист здесь не один я, — он бросает на Юнги полный неприязни взгляд, выдерживая паузу, и напоследок говорит, — мне плевать, хочешь ты того или нет, но на барной стойке лежат твои лекарства, которые вчера рекомендовал врач. Ты выпиваешь их и уходишь отсюда. Не хватало ещё, чтобы мои труды пошли насмарку…       Из коридора доносится звук открывающейся двери, а потом громкий хлопок: Чимин запирается в одной из комнат, вполне конкретно обозначив конец их короткого разговора.