Сталью о сталь

      Ужасная неделя. Ужасный день. Ужасный вечер, в который даже нельзя выпить в компании друзей. Но что ещё ужаснее — самому этого не хочется. После того запоя уж точно.       Когда Юнги, разозлённый и задетый за живое, пришёл домой от Чимина, когда его встретила перепуганная Юна, когда сознание полностью прояснилось — только тогда он словно со стороны увидел собственное безрассудство и вспыльчивость. От осознания произошедшего появилось лишь одно желание — хлопнуть себя по лицу. Это ведь действительно могло закончиться гораздо хуже, чем просто очнуться в чужой квартире и выслушать лекцию о том, какой ты плохой, от самой раздражающей в мире персоны, умудрившейся зачем-то откачать его и ещё всучить лекарства, которые Юнги всё-таки взял и которые правда помогли вновь почувствовать себя человеком. Физически.       Морально же его будто пережевали и выплюнули. Юнги пытался отвлечься, но что бы он ни делал, в мыслях всё равно как на повторе крутились слова Чимина. Когда это такое было, чтобы с ним кто-то носился, как с ребёнком? Неужели Юнги в самом деле был зациклен на себе, что не замечал этого? Да быть не может! Откуда Паку-то было знать? Это же он ведёт себя, как пуп земли, и не видит никого вокруг, кроме себя любимого. Или нет?..       Голова пухла от количества противоречивых вопросов, которых становилось лишь больше, когда Юнги вновь возвращался к напрасным размышлениям, ведь ни к каким ответам за всё время он так и не пришёл. Однако сложившаяся ситуация определённо заставила задуматься: а не перегнул ли Мин палку в отношении Намджуна и Джина? Это осознание неприятной тяжестью осело в груди. Юнги хотел поговорить с ними, хотел объясниться…       Ровно до того момента, как оба Кима молча опустили глазки, услышав блядское задание Тэхёна. Ничтожное желание разговаривать испарилось моментально, уступив место прежнему отвращению. Внутри всё вспыхнуло от злости, стоило только подумать о том, что с такими людьми он дружил с самого детства: с лживыми, малодушными и нерешительными, до усрачки боящимися перед всеми признаться, кем являются. Даже при мысли о Чимине его не так выворачивало, как при виде этой сцены.       И сейчас Юнги — единственный совершенно трезвый, не считая Юну, которая в принципе никогда не напивается — сидит на кресле, сжимая челюсти и периодически давя в себе рвотные позывы. Безумно хочется просто встать и уйти, чтобы только не находиться в обществе тех, истинное лицо которых увидел лишь спустя столько лет. Но он этого не сделает… Мин будет плеваться, бросать презрительные взгляды, но продолжать сидеть, ведь иначе это будет означать, что его действительно цепляет такое положение дел, а Юнги не может допустить того, чтобы Намджун и Джин так решили. По крайней мере не теперь, когда оба опустились настолько низко в его глазах.       — По-моему, их десять минут прошли час назад, — внезапно произносит Йеджун, поглядывая в сторону коридора, где недавно скрылись Чонгук и Тэхён.       — Да оставь их, пусть сидят, сколько хотят. Задание засчитано, — отмахивается Чимин, и Юнги переводит на него хмурый взгляд.       — Надеюсь, Чонгук настолько его достал за десять минут, что теперь Тэхён просто думает, куда заныкать тело, — хмыкает Мирай и делает глоток коктейля, хотя, судя по её рассредоточенному взгляду и несколько раскоординированным движениям, с неё уже хватит. — Я не осуждаю, Тэхён! Можешь рассчитывать на мою помощь! — зачем-то кричит она, но на том конце коридора, да ещё и через закрытую дверь её точно никто не услышит.       — Это какие-то давние тёрки? Хочу услышать эту историю, — усмехается Чимин, расслабленно запрокидывая голову на мягкую спинку. Он буквально обмякает на диване, и края расстёгнутого пиджака расходятся, открывая взору сетчатую водолазку, под которой видно почти всё. Никто даже не замечает, а вот Юнги коршуном цепляется взглядом за эту деталь. Под полупрозрачной чёрной тканью проглядываются всё те же очертания ярко выраженного пресса и подкачанной груди, на которые он непроизвольно залип ещё тогда, в квартире Чимина, когда тот совсем не скромно светил ими в расстёгнутой рубашке. В голове мгновенно оживают образы: безупречная фигура; заметные косые мышцы внизу плоского живота, выглядывающие из-под резинки спортивок; гладкая кожа без единого изъяна, что в свете солнечных лучей казалась медовой и словно тянула прикоснуться и собственной рукой ощутить её мягкий бархат… Юнги жмурится, раздражённо потирая переносицу, пытается прогнать навязчивые мысли. Он же в трезвом уме, но тогда что за бред ему лезет в голову?       — Да нет никакой истории… — бурчит Мирай и, пошатываясь, перегибается через весь стол в попытке дотянуться до последнего куска пиццы, беспардонно цепляя все оказавшиеся под рукой рюмки. — Жопа у него слишком самодовольная, вот и всё.       — Откуда ты знаешь, какая жопа у моего брата? — смеётся Хосок, придерживая её за талию, чтобы следом за рюмками не полетела она сама. Забавнее Мирай, ворчащей на Чонгука, может быть только выпившая Мирай.       Вопрос вводит её в ступор, и она на секунду замирает, оставляя попытки добраться до несчастной пиццы. Мирай хмурит брови и старается сфокусировать взгляд, всерьёз задумываясь, откуда у неё эта информация.       — Йеджун?.. — так и не найдя ответа на вопрос, неуверенно спрашивает она, желая убедиться в достоверности данного факта.       — Подтверждаю, — не задумываясь, отвечает он, поднимая указательный палец с видом не менее пьяного учёного. И только довольная услышанным Мирай открывает рот, чтобы разразиться чуть ли не вызубренной тирадой о невыносимости Чонгука, как он добавляет, — а ещё очень горячая.       — Фу, блять, — срывается с губ прежде, чем Юнги успевает прикусить язык.       Все взгляды в то же мгновение приковываются к нему.       — Что «фу»? — улыбка на лице Йеджуна вмиг пропадает. Он резко поворачивается к Мину, окидывая его таким мрачным и укоризненным взглядом, на какой раньше то ли не решался, то ли «накипело» только сейчас. — Откуда тебе-то знать? Чонгук, сука, каждый раз одевается после нашего секса в мастерской и меня заодно вынуждает. А ты знаешь вообще, что такое заставить себя одеться после нормального траха? Мне, блять, одеяло вытащить из-под себя сложно, о какой одежде может идти речь? Но нет! — кажется, тормоза у Йеджуна срывает окончательно. — Цитирую: «Ну же, Джун, ты же не хочешь, чтобы с утра пораньше мы мчались в больницу из-за Юнги с сердечным приступом, если вдруг он зайдёт к нам». Пиздец, да? И кто бы мог подумать, что действительно когда-нибудь зайдёшь! А ещё Чонгук меня там чуть ли подушкой не душит, только чтобы ты, не дай бог, через две комнаты «лишнего» не услышал! Так мало того, ещё и слова о твоём «пунктике» сказать не даёт! И ладно бы я всё это понял, если бы ты был в адеквате, но ты же, блять… — он делает глоток виски, так и не закончив свою мысль и понимая, что сболтнул лишнего. — Извиняюсь за подробности, — напоследок сухо бросает он, хотя, на самом деле, не жалеет ни об одном слове.       Юнги будто холодной водой окатывают. Рот приоткрывается от шока, и все слова мигом вылетают из головы. Мин расширенными глазами смотрит на Йеджуна, который немного успокаивается, выговорившись. Остальные тоже уставляются на Квона: конечно, никто не ожидал столь внезапного откровения. На несколько секунд воцаряется тишина, как вдруг сбоку слышится тихий смешок. Юнги переводит взгляд и видит Чимина, которого вовсю трясёт от приступа накатившего смеха. В один момент Пак просто не выдерживает и, не стесняясь, начинает хохотать уже в голос, заглушая музыку на фоне. От этого почти истеричного смеха уши в трубочку сворачиваются, а внутри всё будто резко падает, потому что Юнги понимает. О, он прекрасно понимает, почему Чимина так кроет! И оттого становится ещё хуже…       Мину кажется, будто огромное пространство комнаты вдруг сжимается до размеров тесной железной клетки, в которой его насильно запирают, заставляя слушать этот безудержный издевательский смех, что теперь гулким эхом доносится до него, сливаясь с шумом крови в ушах.       — Ха-а, — наконец выдыхает Пак. С губ продолжают слетать смешки, но взгляд, впервые брошенный на него с того момента, как Чимин переступил порог комнаты, такой осознанный, насквозь пропитанный иронией и ядовитой насмешкой, теперь устремлён прямо на Юнги, и в нём, Мин готов поклясться, застывает самодовольное «Я же говорил». — Не обращайте внимание, просто шутку вспомнил, — немного успокоившись, произносит Чимин, и лишь Юнги знает, о какой «шутке» идёт речь, вот только ему что-то совсем не смешно. — Ладно, что-то мы отвлеклись. Продолжим игру? — как ни в чём не бывало спрашивает Пак, вновь игнорируя существование Мина, который сейчас и двинуться не в силах под тяжестью ещё одного вброса.       Моментально проанализировав ситуацию и предусмотрительно убрав ещё одну цифру, Чимин мешает карточки, пока остальные понемногу отходят от произошедшего. Спасает только то, что почти все пьяны и напрягать извилины, чтобы поразмыслить над данным «недопониманием», — желания никакого нет. Поэтому уже через минуту собравшиеся по новой с предвкушением тянут карточки, кроме, как и ожидалось, Юнги.       — О! Я — мастер, — восклицает Йеджун, заметно оживляясь. Он обводит всех задумчивым взглядом, пока не останавливает его на Юнги, отчего последний невольно напрягается ещё сильнее, ведь выражение лица Квона совершенно не сулит ничего хорошего. — Я хочу, чтобы второй передал третьему вот эту конфету… — Йеджун указывает пальцем на вазочку с маленькими шоколадными шариками диаметром не более полутора сантиметров и, выдержав небольшую паузу, заканчивает, — ртом.       Задание — нефиг делать, но у Юнги вдруг в горле пересыхает: хоть Тэхён с Чонгуком и смылись, а Квон и есть ведущий, из оставшихся игроков парней всё ещё в два раза больше, а значит выше шанс, что «счастье» выполнить желание мастера достанется им. И Мин почему-то ни на секунду не сомневается, что полупьяный и обиженный Йеджун это учёл.       — Хм, интересно… — усмехнувшись, тянет Чимин таким тоном, будто тоже просёк намерение Квона. И это ужасно раздражает. Но ещё ужаснее то, что именно он берёт грёбаную конфету, выкладывая на стол свою карточку с номером «2». — Ну что, кто сегодня хорошо себя вёл и заслужил сладенькое? — елейно спрашивает Пак и встаёт с дивана.       Небеса не слышат молитв Юнги, ведь следом за Чимином поднимается Намджун. Мин хотел бы отвернуться, хотел бы не смотреть, но, вновь ловя на себе взгляд Пака, уже ничего не может сделать, прекрасно понимая, что это «представление» лишь для него одного.       Чимин подходит к Намджуну и встаёт так, что Юнги отлично видит его лицо. Не сводя с Мина взгляда, он с наглой улыбкой, по-блядски так, высовывает язык, кладёт на него конфету и прикрывает рот, из-за чего сладость исчезает за пухлыми губами. Не теряя ни секунды, Чимин притягивает к себе Намджуна за шею и впивается в его губы, языком заставляя их приоткрыться. Это крах.       Юнги, не шевелясь и боясь сделать даже короткий вдох, смотрит в глаза Чимина, в которых бегают черти и застывает самая ядовитая ухмылка, что ему когда-либо доводилось видеть. Вокруг всё меркнет, и Мин не замечает, как Джин жмурится и отворачивается, судорожно делая глоток виски не в силах больше наблюдать за разворачивающейся сценой.       Юнги и рад бы сделать то же самое, но это становится буквально невозможно, ведь всё тело будто сковывает цепями. Кажется, на него смотрит сам дьявол и получает абсолютно нечеловеческое садистское удовольствие от одного лишь вида «крошечного», разбитого и уязвимого Мина, который напрочь забывает о таком понятии, как «воля», и слепо подчиняется чужой прихоти, игре. А «дьявол» всё смотрит… До безумия наслаждается этой потерянностью, без труда обходя все мысленные преграды, заглядывает в самую душу, наводит свои порядки, беспощадно разрушая хрупкое естество.       Недопоцелуй длится всего несколько секунд, но для Юнги они превращаются в вечность, в его личный ад, который становится последней каплей, потому что внутри что-то с треском ломается, высвобождая абсолютно незнакомые и оттого пугающие чувства. Пожалуйста, хватит…       Хватит с него этого «представления». Юнги до боли стискивает челюсти, молча встаёт с кресла и уже по памяти идёт в свою комнату, ведь перед глазами всё ещё маячит издевательская насмешка Чимина, ставшего его личным дьяволом. Он не видит, как Пак отстраняется от опешившего Намджуна, провожая Юнги внимательным взглядом, и не слышит, как тот с невинной улыбкой бросает: «Извини, увлёкся чутка», — потому что дверь в комнату закрывается, оставляя Мина наедине с преисподней собственного сознания.       Юнги неровной походкой проходит в спальню и на дрожащих ногах опускается на край кровати, опуская голову. Он запускает руки в волосы, с силой сжимая их у корней, тем самым причиняя себе боль, которая должна хоть немного отрезвить. Однако Мин не пьян… А противоречивые мысли всё равно путаются.       Юнги же ненавидит этих «ошибок природы», ненавидит само их существование. Он должен злиться, испытывать отвращение, презирать их. И если раньше так и было, если раньше взращенные болью и пережитым ужасом моральные принципы и убеждения позволяли относительно спокойно существовать, то теперь песочный замок постоянного самовнушения рушится, причиняя такую боль, что хочется кричать, изо всех сил звать на помощь, чтобы хоть кто-нибудь сжалился и вернул обратно в тот шаткий мирок иллюзий и самообмана.       Его раздирает на части изнутри, ведь по неизвестным причинам Мин просто не мог отвернуться ни тогда, когда застукал Джина и Намджуна, ни сейчас. Словно парализованный, он и дальше бы смотрел на это «мракобесие», но выдержать тот взгляд, отчего-то заставляющий чувствовать себя до ужаса уязвимым, оказалось не под силу. И Юнги просто сбежал. Снова. Но от кого он всё время так отчаянно пытается скрыться? От друзей-предателей, что чуть ли не нож в спину вонзили? От «дьявола», общение с которым каждый раз превращается в блядское испытание на прочность? Или… от самого себя?       Лёгкие сдавливает так, что становится тяжело дышать, плечи уже подрагивают, а перед глазами появляется жгучая пелена. В один момент Юнги начинает казаться, словно его жизнь больше ему не принадлежит. И уже очень давно. Как будто что-то или кто-то ради жестокой забавы дёргает за ниточки, управляя им. «Оно» безумно смеётся, когда Мин в очередной раз теряет себя, и продолжает играться. Юнги жмурится, до боли сжимая кулаки, а перед глазами вдруг вновь всплывает это уродливое «нечто» с жуткой улыбкой, похожей на оскал, что до сих пор преследует его в кошмарах.       Мин резко поднимает голову и в темноте видит чёрный силуэт человека, сидящего на его же кровати. В голове, словно наяву, раздаётся самый отвратительный голос на свете, нашёптывающий ужасающее: «Тебе не сбежать от меня, Юнги… Ты только мой, Юнги…»       Мин молниеносно подрывается, бросаясь на силуэт.       Раздаётся оглушающий звон.       Сжатый кулак пробивает острая боль, и на пол начинают падать алые капли. Юнги окончательно накрывает, и он обессиленно падает на колени, задыхаясь в беззвучных рыданиях. Ему кажется, что он всё ещё слышит издевательский шёпот этого «нечто», будто «оно» стоит совсем рядом. Однако в комнате больше никого нет.       В комнате он один.       Он один…       И разбитое зеркало…

⚙️⚙️⚙️

      Тэхён медленно открывает глаза и пару раз моргает, постепенно приходя в себя. Несмотря на то, что выпил Ким вчера предостаточно, голова, на удивление, не раскалывается и тело не ломит, только ощущается ужасная сухость во рту, будто он весь день под палящим солнцем по пустыне петлял. Однако в остальном состояние вполне сносное, практически ничем не отличающееся от того, как если бы Тэхён поспал чуть дольше обычного.       Это не может не радовать, но ясный разум мгновенно разрушает прекрасную картину «доброго утра», бессердечно напоминая о прошедшем вечере. Все воспоминания разом вспыхивают в голове: вот они приходят в мастерскую; вот начинают играть в «Мастера»; вот Чон с Йеджуном выпивают на первом задании, подтверждая догадки Кима; вот «корона» достаётся Чимину; вот Тэхён идёт с Чонгуком в его комнату; вот он наслаждается первой сигаретой после долгого перерыва; и вот…       Ким со страдальческим стоном утыкается лицом в подушку. Всё тело вновь охватывает жаром, когда перед закрытыми глазами всплывает слишком чёткий образ Чонгука, сидящего на подоконнике. Тэхён будто наяву видит крепкие руки, обвитые нитями выделяющихся вен, длинные пальцы, что сначала лениво сжимали сигаретный фильтр, а потом бережно касались оголённой кожи шеи и ключиц, словно обжигая и запуская волны предательских мурашек, собирающихся в самом низу живота. Но это всё меркнет, когда память, как назло, подбрасывает Киму пронзительный взгляд чёрных глаз, в которых вместе с синими бликами от подсветки отражались искренний интерес и понимание. Ровно до момента, пока жажда вновь безнаказанно наполнить лёгкие едким дымом не затуманила разум и Тэхён не попросил ещё одну несчастную сигарету.       Вот тогда-то и взгляд изменился, и, боже, лучше бы Ким напился до беспамятства, потому что сейчас вспоминать эти вмиг потемневшие глаза, наполненные томным желанием, сравнимо с мучительной пыткой, ведь жестокое сознание не позволяет забыть и о том, что сам Тэхён ощущал то же самое… И вишенкой всего этого «рая» стал тот поцелуй со вкусом дурманящей вишнёвой сладости и горечи дыма с оттенком крепкого виски. Что это было?..       Тэхён же сам во второй раз потянулся к Чонгуку, к его приоткрытым губам, от которых физически невозможно было отвести взгляд. Откуда взялось это минутное помешательство? Ким сжимает чуть вспотевшими ладонями края подушки и тяжело выдыхает. Как Тэхён теперь посмотрит в глаза Минджэ, прекрасно помня, что он целовал другого человека? Так мало того, ему это ещё и… понравилось? Ким судорожно мотает головой, сглатывая ком, вставший поперёк горла. Нет, ему это совершенно точно не понравилось. Причиной той блаженной истомы стали алкоголь и сигареты, к которым он давно не прикасался, вот и всё.       Да и ничего бы не случилось, если бы Чон первым не полез к нему. Тэхён цепляется за эту мысль, как за последнее спасение, и его охватывает чувство бессильной злости. У Чона же есть Йеджун. Тогда зачем он вообще это сделал?       Вдруг на кровати совсем рядом слышится странное копошение, вынуждая Тэхёна повернуть голову. Буквально в полуметре от него с сонной улыбкой лежит Чимин, обнимая подушку.       — Доброе утро, — хрипло произносит Пак с закрытыми глазами.       И тут к Киму приходит ещё одно осознание: ничего бы вообще не случилось, если бы не то задание.       — Какого хера, Чим? — поднимаясь с кровати, серьёзно спрашивает Тэхён, отчего улыбка Пака сразу же пропадает.       — Я могу дать примерно тысячу ответов на этот вопрос, и все они будут верными, так что выражайся яснее, Тэ. Что «какого хера»? — так и не открывая глаз, сонно бубнит Чимин и глубже зарывается носом в подушку.       — Какого хера ты вчера загадал нам с Чоном такое задание?       — Потому что всё, что ты делал весь вечер, — это молча пялился на Чонгука так, будто он один там и был. Я просто помог вам уединиться и всё утрясти. Так что вместо «какого хера, Чим», я бы предпочёл «спасибо большое, ты самый лучший», — недовольно бросает Чимин и отворачивается.       — Не пялился я на него, — резко отвечает Тэхён, но звучит так, будто он сам себя пытается в этом убедить. Однако через пару секунд до него доходит смысл слов Чимина, и Ким, наконец, находит несостыковку. — Подожди, но ты же не мог наверняка знать наши карточки…       — Тэ, сладкий мой, вы с Чонгуком — два идиота, которые светят своими номерами направо и налево, — совершенно будничным тоном говорит Пак, но, чувствуя на себе осуждающий взгляд, всё же открывает глаза. — Боже, да в чём проблема-то? Что-то я не заметил твоего недовольства, когда вы вернулись спустя два часа. Да и вообще расслабься, я не осуждаю. Чон классный, я бы сам ему дал, — добавляет Чимин так спокойно, будто рассуждает о том, чтобы съесть на завтрак, и сладко потягивается, а у Тэхёна аж рот приоткрывается после этих слов.       Он нервно сглатывает, когда вновь ощущает на своей талии фантомные прикосновения чужих ладоней, тепло которых казалось обжигающим жаром даже через тонкую рубашку. Это было настолько приятно, настолько сладостно, что хотелось, наконец, избавиться от ненужной ткани и почувствовать касания осторожных рук без всяких преград: вот так просто — кожа к коже, и окончательно расплавиться под ними, утонув в приятной неге, чтобы навсегда забыть о душевной боли и зияющей в груди пустоте.       Тэхён закусывает губу, и плечи его опускаются. Что было, то прошло, но тогда почему он продолжает об этом думать? Это неправильно и мерзко с его стороны. Бессердечный плевок в душу Минджэ — не иначе.       Обещаю закрыть глаза абсолютно на всё…       Страшным эхом вдруг раздаётся в голове. Грудная клетка сжимается, и судорожный вздох застревает где-то в горле. Нет… Минджэ просто не мог сказать это всерьёз. Хан просто был на нервах из-за того, что Тэхён сглупил и не просмотрел чёрный ящик заранее. Хотя он же прекрасно знал, как это важно для Минджэ, ведь тот просто хочет обезопасить себя: проверить, не грязно ли играет Чонгук и стоит ли ожидать от него подставы. И Тэхён понимает Хана. Прекрасно понимает, потому что тот злополучный день, когда рухнуло абсолютно всё, он не забудет никогда.       И если Минджэ просто случайно оговорился, то что творит Тэхён? Ким сжимает кулаки, опуская взгляд. Нет, так нельзя.       — О чём ты вообще? — негромко спрашивает он, пытаясь придать голосу как можно больше твёрдости. — Ничего не было. У меня есть Минджэ.       — Тем более. Напомнил бы об этом обрыгане вчера, я бы тебя с Чонгуком ещё раз отослал, — с губ Чимина слетает смешок, но стоит только вновь столкнуться со строгим взглядом, как весёлый настрой мигом испаряется. — Не смотри на меня так. Я серьёзно, Тэ. Ты же после этого, хоть улыбнулся нормально. Слушай… Я не знаю, что с тобой происходит в последнее время, но мне действительно страшно за тебя. Клянусь, если всё из-за этого ублюдка, то я ему шею сверну собственными руками. А потом и тебе за то, что продолжаешь молчать в тряпочку.       — Я люблю его, Чим, — заметно тише произносит Тэхён, напоминая забывчивому другу элементарную истину, которая ставит жирную точку в их диалоге.       Крыть больше нечем, и Паку остаётся в очередной раз закатить глаза с громким цоканьем:       — Ну да, точно, — Чимин окончательно встаёт с кровати, накидывая на плечи пиджак — единственное, что он пьяным разумом догадался снять на ночь. — Ладно, забыли… Мне нужно будет к двум в агентство, так что скоро поедем.       Приведя себя в порядок, Пак выходит из комнаты и идёт в гостиную, где уже слышатся тихие голоса. А Тэхён по привычке направляется прямиком в ванную и, быстро умывшись, выполняет ежедневный ритуал — надевает линзы настолько насыщенного голубого цвета, что те без проблем перекрывают карюю радужку. Он приглаживает волнистые волосы, которые сами по себе лежат довольно неплохо, и лишь тогда идёт к остальным.       Здесь уже Чимин о чём-то щебечет с Намджуном и Хосоком, а Юна с Джином накрывают на стол. Ни Мирай, ни Юнги, ни тем более Чонгука с Йеджуном ещё нет. И если первые двое Тэхёна не особо заботят, то вот вторая пара… Впрочем, это даже к лучшему, что они до сих пор спят.       Вскоре, не дожидаясь остальных, все проснувшиеся садятся завтракать. Хоть Тэхён и не может выкинуть из головы терзающие душу мысли, он всё равно улыбается и пару раз искренне смеётся над шутками, чувствуя себя абсолютно свободно в обществе едва знакомых ему людей. Их компания действительно немного поднимает настроение с утра, так что Ким не замечает, как быстро приходит время уезжать. Он чувствует, как на несколько мгновений его даже охватывает лёгкая тоска, но быстро прогоняет это ощущение.       Они с Чимином прощаются со всеми и спускаются вниз. Оказавшись на улице, Тэхён вдыхает полной грудью свежий воздух, насквозь пропитанный запахом дождя и хвойного леса. Тихий шелест елей и редкий скрип стволов сосен немного заглушают тревоги, а лёгкий ветер бодрит получше любого кофе. Здесь невероятно хорошо и спокойно.       Они идут к феррари, и Чимин первым садится в машину. Однако, когда Тэхён уже собирается залезть следом, за спиной внезапно слышится хриплое:       — Подожди, нам надо поговорить.       Ким на секунду замирает, как вкопанный, ведь уже успел обрадоваться, что судьба была к нему благосклонна и не заставила пересекаться с Чонгуком с утра. Ещё бы минута, и так бы и получилось, однако её любимчиком сегодня оказывается явно не Тэхён, который абсолютно не представляет, как теперь вести себя с Чоном. Было невероятно забавно дразнить Чонгука и издеваться над ним, как, например, это было в день боя, когда Ким, совершенно не стесняясь и прекрасно зная, что выглядел идеально, медленно переодевался, ловя на себе чужие восхищённые взгляды, или как тогда обломал его первую попытку поцеловать себя в собственном гараже. Да, было действительно занимательно, но теперь это переходит все границы. Поэтому Тэхён поджимает губы, вновь нацепляя маску безразличия, и всё-таки удосуживается обернуться:       — Если ты о том, что случилось вчера, то забудь. Я…       — Был пьян? — вдруг перебивает его подошедший ближе положенного Чонгук и вопросительно приподнимает брови. Он толкает язык за щёку в попытке скрыть весёлую усмешку, но это бесполезно, потому что в глазах загораются озорные искорки, говорящие сами за себя. Его действительно забавляет сложившаяся ситуация, но вот Тэхён чувствует, как в нём потихоньку начинает просыпаться раздражение от уже знакомой невыносимой самоуверенности, которая вывела из себя ещё в их первую встречу в «Ржавчине».       Ким хмурится, скрещивая руки на груди, и резко бросает:       — Да. И это…       — Была ошибка? — вновь перебивает Чонгук, и усмешка становится ещё шире. Он чуть наклоняет голову вбок и продолжает смотреть на Тэхёна таким взглядом, от которого внутри всё вскипает. Чон считает себя самым умным? Думает, что всё знает? Да ни черта он не знает! Ему неизвестно, как теперь Тэхёна грызёт совесть из-за случившегося. Конечно, его самого же совсем не смутила ещё одна переменная, в лице Йеджуна, в их долбанном уравнении аморальщины. По реакции Тэхёна Чонгук видит, что попал в точку, и, по-доброму усмехнувшись, продолжает, — что ж, замечательно, солнце. Но я хотел поговорить не об этом.       Ким сильнее сводит брови, понемногу теряя былую уверенность. Что это значит? Им не о чем больше разговаривать.       — Хоть я этого очень не хочу, но, поскольку у нас всё же была ничья, ты имеешь полное право изменить дизайн Джейкея, — засовывая руки в карманы спортивных штанов, издалека начинает Чонгук, чем совершенно сбивает Тэхёна с толку. — Я помню, что ты вчера сказал насчёт… твоей ситуации, поэтому хочу помочь. Ты можешь приезжать к нам в мастерскую в любое время — только напиши мне сначала — и работать над дизайном столько, сколько потребуется. Я уже обсудил это с парнями, никто не против, — тихо добавляет Чон, не сводя взгляда с Тэхёна, смотрящего на него во все глаза.       Кулаки, ранее непроизвольно сжатые от раздражения, сами собой разжимаются. Первая мысль — отказаться, ведь не нужны Киму такие подачки, тем более от этого человека, но потом вдруг приходит осознание, что обстоятельства складываются наилучшим образом: имея возможность постоянно приезжать в мастерскую, он без проблем достанет чёрный ящик для Минджэ. К тому же, находясь в окружении людей, буквально живущих робоспортом, Тэхён и правда может закончить работу раньше, придумав самый нелепый дизайн на свете, чтобы стереть эту самодовольную улыбку с губ Чона.       Больше не тратя ни секунды на раздумья, Ким отвечает:       — Я напишу, — он бросает беглый взгляд на Чонгука, лицо которого всё ещё кажется немного заспанным, а волосы неаккуратно примяты, будто бы тот, только встав с кровати, сразу же рванул вниз, чтобы успеть «поймать» Тэхёна. И уже садясь в машину, Ким напоследок едва слышно добавляет, — до встречи.

⚙️⚙️⚙️

      Выходные проходят, унося за собой и маску фальшивого безразличия, которое упрощало абсолютно всё и уже приелось настолько, что Джин сам чуть было не поверил, что ему действительно плевать. После того, как он, наконец, вывалил новость о собственной помолвке тогда в машине, на душе стало удивительно легко, будто с плеч упал неподъёмный груз. Внушённое самому себе равнодушие идеально работало, пока они с Намджуном лишь изредка пересекались и их разговор ограничивался сухими приветствиями и дежурными фразами в мастерской.       Однако вечер с друзьями, который должен был хоть немного разбавить удушающе однообразные будни, подбил всю его стойкость, разом выбив из колеи. Уже вторник, а Джин всё никак не может привести мысли в порядок. Даже сейчас, направляясь в кабинет к отцу по срочному поручению, он продолжает думать о том задании, которое высосало из него всю душу, хотя и задавалось вовсе не ему.       Кажется, эмоциональное онемение прошло ровно в тот момент, когда любимые губы, которые самому так и не удалось попробовать на вкус, накрыли совершенно чужие. Даже сквозь пьяную пелену перед глазами он запомнил всё до последней детали. И лишь при одном воспоминании об этом горло болезненно сдавливает, в груди вспыхивает мерзкое чувство жжения, а челюсти сводит от боли из-за стиснутых зубов, потому что Джин должен был быть на месте Чимина, Джин должен был с таким же жаром целовать Намджуна, и неважно, что суть задания заключалась в другом! Пака хотелось оттолкнуть, чтобы не распускал свои наглые ручонки и не трогал чужое. И это как раз самое страшное… Ведь Намджун Джину никогда не принадлежал, не принадлежит и ни за что не будет. Это просто невозможно. Не в их реальности.       Джин останавливается напротив двери в кабинет отца и глубоко вдыхает, стараясь хоть немного успокоится: на эмоциях врываться к Бонсу — одна из самых опрометчивых и глупых идей, что вообще можно придумать. В конце концов Ким берёт себя в руки и после короткого стука всё же заходит внутрь.       — Ты вызывал меня, отец, — холодно произносит Джин, обращаясь к статному мужчине, стоящему спиной к двери и смотрящему в большое панорамное окно в пол, из которого открывается шикарный вид на вечерний город.       — Сядь, — без лишних приветствий говорит Бонсу, поворачиваясь к сыну и указывая на стул напротив стола. — Мы только что заключили серьёзную сделку о разработке новой игры в очень короткие сроки.       — Насколько короткие? — хмурится Джин.       — Год, — отвечает Бонсу, заставляя Джина напрячься ещё сильнее. — Речь идёт о симуляторе боёв роботов для игровых приставок.       Глаза мигом расширяются, и только чудо вынуждает Джина остаться сидеть в кресле. Это шутка такая? У них сейчас и так завал в компании, а теперь ещё и это. Джин пытается успокоить участившееся сердцебиение и заставить голос звучать по-прежнему ровно:       — Отец, — начинает он, тщательно подбирая слова, — если мы говорим о высококачественном симуляторе, то VAC не справится в такое короткое время. Тем более, учитывая то, что это ещё и файтинг. У нас много других проектов, мы не успеем разработать эту игру.       — Мне лучше знать, что мы успеем, а что нет, — раздражённо бросает Бонсу, смиряя сына сердитым взглядом, из-за чего Джин замолкает, с силой сжимая кожаные подлокотники кресла. — Поскольку сроки малы, а прибыль обещает быть больше, чем за два текущих проекта вместе взятых, эта игра станет приоритетной. Я помню, одно время ты игрался с роботами, — с губ отца слетает мрачная усмешка, насквозь пропитанная злой иронией, — поэтому руководство этим проектом ты возьмёшь на себя.       — Но, отец…       — Никаких «но», — рявкает Бонсу. — Нанимай сколько угодно новых сотрудников, делай, что хочешь, хоть из кожи вон лезь, но чтобы игра была готова вовремя. Ты понял меня?       Нет, не понял. Потому что это буквально нереально. Хоть отказ от заказа и ударит по репутации VAC, как лучшей компании в сфере разработки видеоигр, работа над подобным проектом — просто безумие, подразумевающее под собой неоправданно большое количество рисков.       Джин вновь собирается возразить, но тут же натыкается на предостерегающий взгляд отца, по которому мгновенно становится ясно — спорить бесполезно, Бонсу уже всё решил. Младшего Кима лишь как обычно ставят перед фактом, совершенно не интересуясь его мнением, поэтому ему больше ничего не остаётся, кроме как слабо кивнуть, сдерживая все свои возмущения.       — Тогда прямо сейчас ознакомься с контрактом и деталями заказа. Всю информацию найдёшь в этой папке. Завтра с утра собрание директоров. Будь готов, — сухо добавляет Бонсу, вновь отворачиваясь к окну.       В кабинете воцаряется тишина. Джин до боли прикусывает щёку, чтобы только не сорваться, ведь Бонсу сказал всё, что хотел, а значит — разговор окончен.       Младший Ким забирает папку со стола, не желая больше ни секунды находиться здесь, покидает кабинет и быстрым шагом направляется к себе. Нужно поскорее разобраться с чёртовым контрактом и, наконец, уехать домой, где никто его не тронет.       Джин почти долетает до собственного кабинета и резко открывает дверь, тут же застывая на пороге. Прямо на кресле напротив стола сидит человек с пепельно-серыми волосами, спину которого Ким узнает из тысячи. Сердце пропускает удар, когда Намджун поворачивает голову к застывшему Джину, и воздуха резко перестаёт хватать, стоит только опустить взгляд на чужие губы.       — Что ты здесь делаешь? — беря себя в руки, произносит Джин и проходит в кабинет, садясь за стол.       — Раньше я часто приезжал к тебе на работу просто так, и ты всегда был этому рад. Что изменилось? — спрашивает Намджун, а Джин лишь поджимает губы, опуская взгляд, ведь тот абсолютно прав. — Мы так и не смогли нормально поговорить за всё это время. Ты будто избегаешь меня.       — Нет, просто завал на работе, вот и всё, — быстро отнекивается Джин и берётся передвигать канцелярские принадлежности, наводя порядок на идеально чистом столе, чтобы хоть чем-то себя занять и не смотреть в глаза, всегда видящие его буквально насквозь. — О чём ты хочешь поговорить?       — О нас, — слова бьют жёсткой пощёчиной, потому что нет уже «их», есть он и Намджун, и никак иначе. — Тогда ты сказал, что ничего не изменится, что мы просто вернёмся к тому, как всё было раньше. Но на деле ты просто избегаешь меня. Что-то я не помню, что раньше было так. Поэтому скажи мне, что изменилось? — Намджун выжидающе смотрит на него, но Джин не может ответить. Встреча с Кимом оказалась слишком неожиданной, чтобы он заранее продумал каждое своё слово. Да что уж там! Джину всего прошедшего времени не хватило, чтобы подготовиться к этому разговору, ведь где-то в глубине души он продолжал лелеять надежду, что его никогда и не случится.       — Я… — начинает Ким, но ком в горле мешает говорить. — Я не знаю. Возможно, я поторопился тогда с такими заявлениями. Пойми, я просто не думал, что это будет так тяжело. Мы правда зашли слишком далеко. Возможно, нам обоим нужно время, чтобы прийти в себя, — через силу произносит Джин, прекрасно осознавая, как до наивности глупо звучат его слова.       — Боже, Джин… Не говори этого. Я не могу потерять сразу вас обоих. Сначала Юнги, а теперь ещё и ты… Чёрт, — Ким жмурится, потирая лицо ладонями. — Я просто с ума схожу каждый раз, когда ты делаешь вид, будто меня не существует. Это… Ты же обрываешь сейчас абсолютно все связи. Я не хочу так, Джин. Пожалуйста, дай нам хотя бы шанс. Я клянусь, мы что-нибудь придумаем. Вместе. Мы справимся, только доверься мне. Обещаю, я сделаю, всё, что угодно, только бы…       — Мы уже обсуждали это, Намджун, — обрывает его Джин, понимая, что ещё одно слово — и он просто не выдержит. Вымученная уверенность и напускное равнодушие, за счёт которых Ким только и существует в последнее время, в любой момент могут дать трещину, разорвав его на части. Ему никак нельзя позволять боли и собственному желанию завладеть разумом, потому что хоть кто-то из них двоих должен мыслить трезво. — Прошу, давай не будем продолжать. Я уже говорил, что это просто привязанность, одержимость, привычка, которая скоро пройдёт.       — Да называй ты, как хочешь! — не выдерживает Намджун, резко поднимаясь с кресла. Слова вырываются сдавленным криком, буквально обездвиживающим Джина: Ким никогда раньше не повышал на него голос. Последний опускает голову, опираясь напряжёнными руками на столешницу, и тяжело дышит, пытаясь совладать с эмоциями. — Это не изменит моих чувств к тебе, ясно? Говоришь, что скоро пройдёт? — горько усмехается Намджун, медленно обходя стол. Он подходит к креслу, на котором сидит Ким, и нависает над ним, упираясь руками в кожаные подлокотники. — Это «скоро» тянется уже семь лет, — хриплым шёпотом произносит он, даже не стараясь скрыть боль в голосе. — Твоя новость о помолвке была слишком неожиданной, и тогда в машине я не мог и слова выдавить из себя. Я сначала даже согласился с тобой. Я думал, что мы и правда сможем продолжать общаться, как будто ничего не было, но, боже… Это невыносимо. Я больше не могу так. Я больше не могу молчать, Джин.       — А что ты можешь? — резко поднимает на него взгляд Ким. Получается гораздо грубее, чем он рассчитывал, однако это срабатывает безотказно: Намджун тут же замолкает, растерянно всматриваясь в строгие глаза. Тогда в машине Джин пытался достучаться до друга, старался сгладить все углы, чтобы обоим было не так больно. Он хотел… Нет, он надеялся, что Намджун его услышит, надеялся, что они смогут сохранить дружбу, которая слишком дорога для обоих, чтобы так глупо её просрать. Однако вместо привычного понимания, Джин наткнулся на слепой эгоизм. Он медленно поднимается с кресла, холодно встречая давно ставший родным взгляд, и подходит вплотную к Намджуну, практически припечатывая его к столу и ставя руки по бокам от него. — Ну же, Джун! Что ты можешь? Поцеловать меня? Наконец, сорвать всю одежду к чертям собачьим и взять прямо на этом столе? — запальчиво шепчет Джин в самые желанные на свете губы, которые так и останутся навсегда недосягаемыми для него, ведь он совершенно не готов безрассудно свалиться в ту самую пропасть. И Намджуну не позволит. Джин ведёт носом по скуле Кима, наклоняясь к самому уху, и продолжает, — сделай это, раз не можешь молчать. Давай же! Скажи, как сильно любишь меня. Чего ты застыл? А потом мы вместе пойдём против моего отца. Я любой ценой уйду с этой чёртовой работы, и мы будем счастливы. Вместе, — с томным придыханием тихо произносит Джин, чувствуя, как с каждым словом Намджун напрягается всё больше и как от жаркого шёпота по чужой коже бегут мурашки. — Чудесно, не правда ли? Вот только эта сказка закончится, не успев начаться. На кону стоит слишком много, Намджун. Пока я паинька-сыночек, отцу всё равно, чем я занимаюсь. Но стоит пойти против него — он сломает жизнь всем нам и даже глазом не моргнёт. Ты действительно этого не понимаешь? Всё, что мы строили, всё, чего мы добились с парнями, рухнет. У него достаточно связей, чтобы одним-единственным звонком закрыть все пути в робоспорт, причём для всех вас. Ты подумал о парнях? Вся их жизнь — робоспорт. И твоя тоже. А теперь представь, что этого не будет. С чем вы останетесь? Я никогда не буду готов так рисковать вами. Всем чем угодно, но только не людьми, которых люблю… — Джин с силой сжимает край столешницы и утыкается лбом в плечо замершего Намджуна не в силах больше смотреть в глаза последнего.       Стоять напротив любимого человека, касаться его, говорить с ним, но не иметь возможности называть своим — вот что невыносимо. Всё, что только остаётся Джину сейчас, — это слушать рваное дыхание прямо над ухом и просто молиться. Молиться лишь о том, чтобы хоть на этот раз его услышали, ведь он тоже, как оказалось, не железный, и стоило ему вновь почувствовать Намджуна так близко, как Джин прекрасно в этом убедился.       А ведь и продолжать скрываться, как раньше, они не могут. Джин не может — у него есть невеста. И пусть Ким её даже не знает, но, раз так складываются обстоятельства, он будет пытаться полюбить. Если ничего не выйдет, то у него, по крайней мере, хватит уважения к ней, как к человеку, чтобы не ходить налево. Джин сделает всё, чтобы его новая семья не превратилась в такую, какая у него есть сейчас. Ким не будет как свой отец, которому абсолютно плевать на чувства собственных детей и женщины, ставшей такой же жертвой обстоятельств, как и сам Бонсу. Джин никогда не опустится до такого.       А потому время словно замедляется, и каждая секунда безмолвного ожидания того, какое решение примет Намджун, становится всё мучительнее, ведь если последний не откажется от собственных чувств, оба потеряют ещё одного важного человека в лице друг друга.       Внутри всё буквально сводит и очередной вдох застревает в горле, когда Намджун внезапно притягивает Джина ближе к себе, укладывая руки на его талию, и утыкается носом в чужую макушку. Последний слышит, как Ким медленно вдыхает запах его волос и лишь потом тихо произносит:       — Да… Да, ты прав. Прости меня… Я не думал об этом.       Намджун сильнее прижимает его к себе, и Джин расслабленно выдыхает. Он буквально обмякает в родных объятиях, наконец, отпуская бедную столешницу, и льнёт ближе, желая почувствовать ту самую поддержку, которой так не хватает. Они не думают о том, что в кабинет в любой момент может кто-то зайти и застукать их в таком положении, как и не обращают внимание на то, сколько времени проходит. Оба просто молча продолжают обнимать друг друга, словно в последний раз позволяя себе подобную слабость. И теперь Джин точно уверен в том, что это конец.       Однако, как известно, перед смертью не надышишься, поэтому Джин первым отстраняется, через силу выпуская Намджуна из объятий.       — Давай я подвезу тебя? — спрашивает последний, с надеждой смотря в усталые глаза напротив.       — Не стоит, — тихо отвечает Джин, опуская взгляд, — я на машине.       — Знаю…       С губ Джина срывается грустная усмешка. Знает… Конечно знает, а ещё Намджун знает, как Ким не любит водить в тёмное время суток и особенно после тяжёлого рабочего дня. Но в этом и есть вся проблема: они непозволительно много знают друг о друге.       — Что ж, тогда… Я пошёл?       — Да. Спасибо, что заехал, Намджун, — со всей искренностью произносит Джин и выдавливает из себя еле заметную улыбку, на которую у него едва хватает сил.       Он провожает Кима взглядом до самой двери, и как только та закрывается, падает в кресло, откидываясь на спинку. К концу дня усталость окончательно берёт верх, прозрачно намекая на то, что пора бы заканчивать, ведь Джин сегодня с самого утра на ногах. Но вопреки этому Ким придвигается ближе к столу и берёт контракт, с которым так и не успел ознакомиться, о чём уж очень убедительно просил отец.       Что ж, теперь это кажется даже на руку: загрузка на работе поможет отвлечься от тягостных мыслей о Намджуне.       Джин открывает папку, пробегаясь быстрым взглядом по строкам, пока не цепляется за цифры. Рот сам собой приоткрывается, стоит лишь увидеть стоимость этого проекта — три миллиарда восемьсот пятьдесят миллионов вон. Из груди вырывается непроизвольный смешок. Джин сначала не понял, почему отец решился на такой рискованный шаг, но теперь всё становится на свои места. Эта сумма вполне оправдана для работы подобного объёма в катастрофически короткие сроки, однако, кому так внезапно понадобился симулятор боёв роботов, что даже настолько большие деньги не заставили передумать?       Ким вчитывается в текст контракта, ожидая встретить название какой-нибудь зарубежной компании по разработке роботов, и каково же становится его удивление, когда в поле, где прописывается информация о заказчике, он видит лишь одно смутно знакомое имя:       Хан Минджэ.