Сталью о сталь

      Никогда ещё дверь собственной квартиры не вызывала в Юнги настолько острого приступа отчаяния. Вроде по-прежнему стильная, массивная, надёжная, но… такая, чёрт возьми, закрытая! Закрытая с наружной стороны!       Юнги уже пять минут стоит посреди пустого светлого коридора элитной многоэтажки в гордом одиночестве и, как истукан, смотрит на родную дверь, которая теперь кажется прямой дорогой в ад, ведь ключ-карта от неё осталась в мастерской. Как и Намджун с внезапно явившемся после долгого отсутствия Джином. Слишком свежа ещё в голове картина того, что произошло в прошлый раз, когда Юнги забыл телефон в мастерской и решил вернуться, поэтому повторять роковую ошибку дважды он не собирается. Однако сейчас собственные глупость и забывчивость буквально прижимают его к стенке, заставляя выбирать меж двух зол, ведь другая дорога адской развилки ведёт к самому дьяволу, который только и ждёт, когда же Мин оступится.       — Да чтоб тебя! — срывается Юнги и сгоряча пинает закрытую дверь.       Он стискивает зубы и вытаскивает из заднего кармана джинсов телефон, намереваясь сделать то, что ни при каких обстоятельствах не ожидал бы от себя, — просит у Юны номер Чимина и сразу же набирает его. Слушая долгие противные гудки, Юнги спускается на подземную парковку и садится в машину, но Пак так и не отвечает. Он набирает ещё несколько раз, пишет сообщения, но ответа по-прежнему нет. Кажется, будто Чимин нарочно игнорирует все попытки достучаться до него, откровенно насмехается, словно тыкая носом в то, что был прав, когда утверждал, что Юнги рано или поздно прибежит к нему.       До чёртиков раздражает то, как просто Чимин получает абсолютно всё, что хочет. И совсем не важно, какого масштаба эти «хотелки» и как они влияют на других — он добивается всего. А Юнги лишь желает, чтобы его оставили в покое. Неужели это так много? Почему нельзя повернуть время вспять, вернуться к своей размеренной жизни, где не было Чимина, не было проклятых смертей, где Мин не знал про Намджуна и Джина и где все они были семьёй?.. Хотя нет. Не нужна ему такая семья.       Юнги чувствует, как с каждым днём бремя, терзающее душу, всё тяжелеет и начинает давить с такой силой, что становится практически невозможно вынести этот груз. Он на грани, и оттого контроль над своими эмоциями постепенно ускользает, а разочарование в себе, в жизни, в окружающих лишь усиливается. Почему Юнги до сих пор не может отпустить всю сложившуюся ситуацию? Почему не может спокойно реагировать на Чимина, не поддаваясь на столь явные провокации? Неизвестно.       Однако к моменту, когда корвет выезжает на полупустую из-за позднего времени дорогу, приходит холодное смирение. Будь что будет. Чимин уже добился своего: Юнги на всех парах мчится к нему домой — в то самое место, куда зарёкся возвращаться ещё в первый раз. Даже если Пак сейчас где-то «развлекается», Мин будет ждать столько, сколько потребуется, потому что в мастерскую, пока там оба Кима, путь ему заказан.       К счастью, Юнги не стоит подолгу ни на одном светофоре, а потому времени, чтобы передумать, у него нет. В таких ситуациях необходимо поступать так же, как с пластырем, который резко отрываешь и забываешь о нём раз и навсегда. Поэтому, отбрасывая лишние сомнения, Юнги концентрируется на одной-единственной мысли: чем быстрее он заберёт ключ-карту, тем быстрее окажется дома.       Мин останавливается напротив знакомой многоэтажки и, ведомый остатками минутной решительности, заходит в подъезд следом за каким-то парнем. Однако эта уверенность заканчивается ровно тогда, когда Юнги выходит на нужном этаже.       Двери лифта тихо закрываются прямо за спиной, будто отрезая пути отступления, и Мин остаётся один. В глубокой тишине, прерываемой глухим гудением лифтового механизма, Юнги отчётливо слышит, как сердце начинает отбивать рваный ритм в груди, ударяясь о рёбра с гулким эхом, что волнами разносит неприятное предчувствие по всему телу. Неподвижный взгляд сосредоточен на белой двери в конце коридора, который с каждой секундой будто удлиняется, словно отговаривая идти дальше.       Оттягивая неизбежное как можно сильнее, Юнги медленно подходит к квартире. С каждым новым шагом внутри обостряется чувство, будто он идёт на собственный суд или же промывку мозгов, где насильно будут копаться в его голове, выворачивая наружу то, что сидело внутри годами. Ни одна встреча с Чимином ещё не прошла так, чтобы после неё Юнги не терзался бесконечно донимающими мыслями и не пытался заглушить незнакомые чувства, разрушающие привычный уклад жизни.       Что там обещал Пак? Рамён они вместе будут есть? Ага… Как же… Юнги лишь заберёт ключ-карту и уйдёт — дело двух секунд, если только Чимин снова не устроит какой-нибудь цирк. Однако, что, если прямо сейчас за этой белоснежной дверью Пак вовсе не один?..       Нет. Всё. Хватит. Ключ-карту в любом случае придётся забрать, и лучше это сделать до того, как Чимин своей больной головой придумает способ шантажировать Юнги в очередной попытке добиться желаемого.       Мин быстро жмурится, на миг отбрасывая сомнения, и звонит в дверь. Слышится, как по ту сторону раздаётся короткая трель, а затем вновь тишина. Юнги чуть хмурится, достаёт телефон и открывает мессенджер, проверяя, когда Чимин в последний раз был онлайн. Все сообщения по-прежнему не прочитаны, а надпись рядом с аватаркой говорит: «Был в сети пять часов назад». Юнги заметно напрягается и тянется к звонку ещё раз, но только он нажимает на него, как дверь медленно открывается:       — Нахера так трезвонить? — раздаётся до ужаса хриплый голос, и на пороге появляется Чимин. Он смеряет Юнги взглядом, в котором лёгкое удивление перекрывается неимоверной усталостью. — Юнги? Ко мне, конечно, частенько заглядывают на ночь глядя, но день ты выбрал неудачный, — непривычно тихо произносит Чимин и, весь измученный, опирается предплечьем на дверь, чтобы не упасть.       Единственная просьба, беспрерывно крутящаяся в голове всю дорогу, так и застревает в горле, а мысли из головы куда-то улетучиваются, стоит Юнги взглянуть на Чимина. Он одет в чёрные шёлковые пижамные штаны и такой же халат-кимоно, практически не скрывающий оголённый торс, что полностью покрыт серебряной краской, как и часть шеи, которую Чимин, видимо, ещё не успел стереть. Синяки под нижними веками кажутся темнее по сравнению с их последней встречей, а уголки глаз немного опущены. От заводной лёгкости, что раньше ощущалась в каждом движении и слове, тоже не остаётся и следа. Чимин еле стоит, продолжая терпеливо ждать, хотя в его полуприкрытых глазах отчётливо угадывается желание лечь и как можно скорее.       — Что с тобой? — выдавливает из себя Юнги вместо того, чтобы попросить ключ-карту и уйти, как изначально и планировал.       — Только со съёмки вернулся, — без привычной иронии или сарказма тихо отвечает Чимин и уже всем весом приваливается к двери.       Серебряная краска, сплошь покрывающая всё тело, поблёскивает в ярком свете коридорных ламп, подчёркивая контуры рельефного торса, вид которого до сих пор живёт в памяти, не давая покоя. Чимин шумно вздыхает, отчего Юнги заставляет себя перевести взгляд выше и лишь сейчас замечает, как мелко подрагивают чужие плечи — Пака пробирает озноб.       — Издеваешься?.. — хмурясь, спрашивает Юнги.       — Не сегодня, — устало говорит Чимин и, утомлённый ещё и бессмысленным ожиданием, переводит диалог в нужное русло, — зачем ты здесь?       Внутри разгорается непреодолимое желание завалить Чимина вопросами, ведь картинка его, стоящего в обнимку с дверью, никак не вяжется с понятием «съёмки», продлившейся неизвестно сколько, да ещё и требующей такого боевого раскраса. Однако Юнги, изо всех сил сдерживая неуместные порывы, лишь сухо произносит:       — Мне нужна ключ-карта.       Чимин пару секунд пристально смотрит на него, а затем молча кивает, приглашая войти, и сам нетвёрдой походкой направляется в спальню. Жалкое мгновение Юнги колеблется, но после всё-таки переступает порог этого адского логова, машинально прикрывая за собой входную дверь. И стоит той захлопнуться, как в коридоре становится темно — лишь из ванной льётся яркий свет, позволяя разглядеть окружающий беспорядок: кроссовки разбросаны, а пёстрый пиджак комом валяется на комоде, будто Чимин второпях раздевался, только вернувшись домой. Следом взгляд цепляется за целую гору ватных дисков и тряпок, сваленных в раковине и перепачканных всё той же серебряной краской, которую Пак уже успел стереть с других частей тела. Но квартира Чимина встретила Юнги беспорядком и в прошлый раз, поэтому это не кажется чем-то удивительным.       Духота… Ужасная духота, от которой буквально сдавливает лёгкие при попытке нормально вздохнуть, — вот, что смущает больше всего. Здесь будто несколько дней вообще не проветривали. Каждый вдох даётся с таким трудом, словно Юнги и правда находится на адском пепелище. И Чимин ещё посмел когда-то отчитывать его за безответственное отношение к здоровью? Юнги бы сейчас тоже многое высказал…       Однако внезапно поток мыслей прерывается глухим грохотом, доносящимся из спальни. Сердце пропускает удар, а мышцы мигом напрягаются.       — Всё нормально? — настороженно спрашивает Юнги, но ответом ему служит лишь тишина.       Он стискивает кулаки, стягивает кроссовки и, борясь с собой, медленным шагом идёт в спальню, откуда струится совсем приглушённый свет. Но даже не дойдя до порога, Мин останавливается. Он сам не понимает отчего, но в груди появляется до ужаса противное, щемящее чувство неправильности происходящего, когда взгляд приковывается к Чимину, держащемуся одной рукой за голову и опирающемуся на стеллаж, возле которого валяются упавшие сумки и часть их содержимого. Его начинает лихорадить заметно сильнее — температура продолжает подниматься.       — Держи свою карту, — тяжело дыша, шепчет Чимин, и Юнги только теперь замечает заветную вещь, зажатую между пальцами. Кажется, вот она — подойди и возьми, но почему-то теперь, когда цель совсем рядом, Мин не спешит.       Внутри всё вспыхивает искрами противоречий от того, что видеть такого Пака неправильно… уставшего, разбитого, нуждающегося в помощи, отказывающегося язвить и сыпать колкостями. Неужели это и есть тот самый дьявол? Сейчас Юнги сам себе кажется таким глупцом, что хочется рассмеяться в голос.       Всегда дерзкий, готовый сломать кого угодно, Чимин сейчас еле стоит, сломленный обычной простудой. Порой, чтобы рассмотреть в человеке человека, нужно лишь увидеть его в момент слабости. И вот Юнги видит. Видит, что без привычных замашек, словно снисходительного глумления и глупых провокаций Чимин такой же, как Чонгук или Хосок, Намджун или Джин, да даже как сам Мин в моменты, когда не выходит справиться в одиночку. И ведь если закрыть глаза на все выкрутасы Пака, то, как бы ни было тяжело это признавать, в день боя он действительно здорово помог Юнги. Так не пора ли вернуть старый должок?       Юнги делает глубокий выдох, вместе с которым плечи расслабляются и часть напряжения спадает, и подходит к Чимину. Тот уже было протягивает карту, как Мин вместо того, чтобы забрать её, опускается на корточки перед Паком, принимаясь собирать упавшие вещи.       — Как ты вообще пошёл на фотосессию, если даже стоять нормально не можешь? — ворчит он себе под нос и, лишь собрав всё, поднимает взгляд на Чимина, который смотрит на него полными искреннего удивления глазами.       — Сбил температуру и пош… — он не успевает договорить, как голос хрипнет и его накрывает приступом ужасного кашля, заставляющим содрогаться все мышцы.       Наблюдая со стороны, Юнги невольно сжимает губы в тонкую линию. Всё тело вдруг тяжелеет, пригвождаемое к полу неведомой силой, когда он смотрит на столь слабого Чимина. Жизнь не готовила Юнги к такому. Что вообще нужно сделать в сложившейся ситуации? Стоит ли помочь Чимину дойти до кровати? Хотя, тот же как-то отработал фотосессию, а значит, не совсем уж и немощный.       Пока Юнги колеблется, Чимин сам доходит до постели и без сил падает на мягкий матрас. Он тут же закутывается в слишком тёплое для летнего сезона одеяло и отворачивается от Мина.       — Ты реально больной на голову, — устало потирая глаза, едва слышно бормочет Юнги скорее самому себе и выходит из комнаты.       Он направляется на кухню и первым делом открывает окно, потому что самого уже начинает мутить от царящей во всём помещении духоты, а следом подходит к барной стойке, где валяются вскрытые упаковки различных лекарств, инструкции по их применению и градусник. Кажется, у него дежавю, вот только в прошлый раз всё это предназначалось ему самому.       В этом беспорядке Мин отыскивает пакетики с порошком для раствора жаропонижающего и, вскипятив воду, разводит в кружке желтоватую жидкость со вкусом лимона. Стараясь особо не задумываться над тем, для кого именно тут напрягается, он делает это всё на автомате так же, как обычно помогает Чонгуку, Юне, Намджуну или Джину, когда те болеют. По пути в спальню Юнги забирает из ванной чистые тряпки и бутылёк со специальной очищающей жидкостью, ведь Чимин так и не стёр краску до конца, а ложиться спать, будучи вымазанным непонятно чем, да и, к тому же, больным, — сомнительное решение.       Вернувшись в комнату, Юнги застаёт Пака укутавшимся с головой в одеяло и продолжающим дрожать от пробирающего озноба. Сейчас Чимин кажется абсолютно беззащитным как морально, так и физически, отчего Мину в очередной раз становится не по себе, ведь ощущение, будто перед ним находится совершенно иной человек, никак не оставляет его.       — Пей, — хмуро бросает Юнги, готовясь услышать в ответ что-то вроде «не указывай мне» или «это ты сейчас попляшешь под мою дудку», однако этого не происходит.       Чимин лишь медленно поднимает на него измученный взгляд. Юнги отчётливо видит его припухшие веки из-за неаккуратно смытого макияжа, заглядывает в эти влажные, покрасневшие от болезни и недосыпа глаза, вместе с усталостью отражающие и свет лампы, который даже будучи тусклым, воспринимается болезненно-ярким, из-за чего Чимин немного щурится. Он без каких-либо препираний принимает кружку и делает глоток, словно вновь тыкая Юнги носом в то, какой же тот дурак. И в этот же момент зарождающееся чувство стыда начинает неприятно щекотать всё тело, подкашивать колени, и Мин, не совладав с собой, опускается на пол, спиной опираясь на кровать.       Он только дождётся, когда Чимину станет немного легче, и сразу уйдёт…       В тишине слышится приглушённый шум города сквозь приоткрытое окно и прерывистое дыхание Пака. Юнги сидит, прикрыв глаза, и, занятый своими мыслями, не замечает, как Чимина постепенно отпускает.       — Зачем ты попёрся туда в таком состоянии? — спрашивает Юнги, так и не сумев отыскать нормального ответа на этот вопрос.       — Это крупный социальный проект, — немного придя в себя, хрипит Чимин и снимает верхнюю часть пижамы. Он облокачивается на изголовье кровати и, смочив тряпку очищающей жидкостью, принимается стирать оставшуюся краску. — Сегодняшняя фотосессия давно планировалась.       — И что? — хмурится Юнги, до сих пор не видя достойной причины так себя насиловать.       Он в первый раз за несколько минут обращает серьёзный взгляд на Чимина и тут же об этом жалеет. Персиковые волосы, сейчас отливающие медовым, спадают на лицо непослушными прядями, выбившимися из растрепавшейся укладки. Тёплый приглушённый свет прикроватных ламп словно обволакивает тело Пака, скрывая болезненную бледность и тенями очерчивая плавные контуры крепкого торса. Обнажённая кожа поблёскивает в тех местах, где Чимин аккуратно проводит смоченной в жидкости тряпкой, постепенно стирающей серебряную краску и оставляющей за собой влажный след. И Юнги невольно залипает, наблюдая за таким спокойным Паком и его плавными, неспешными движениями.       — И то, что эта индустрия срать хотела на то, как ты себя чувствуешь, — после недолгого молчания тихо отвечает Чимин. Облизнув пересохшие губы, Юнги сглатывает скопившуюся слюну и с трудом переводит взгляд на лицо Пака, но тот не смотрит на него, будто сосредотачиваясь на чём-то своём. — Здесь никто не будет под тебя подстраиваться. Если бы я в последний момент отказался, то пострадал бы сам: такое отношение бы ударило по моей репутации и отразилось бы на будущих проектах. А я слишком много пахал, чтобы меня так просто заменили другим красивым мальчиком.       Юнги выгибает бровь, слушая, насколько безэмоционально звучит чужой голос, когда речь заходит о таких противоречивых вещах. Заменить Чимина? А это вообще возможно? Юнги сходу готов дать отрицательный ответ несмотря на то, что объяснить причину не сможет. Просто есть в раздражающем Чимине что-то, что никому не удастся подделать. Юнги удивляется тупости тех людей, которые считают, что Пака получится заменить безболезненно для них самих, однако озадачивает и другая несостыковка: когда это Чимин слишком много пахал?       — Ты же благодаря богатеньким родителям пробился, — хмурится Мин, озвучивая то, о чём говорят на каждом углу.       Чимин на миг застывает с тряпкой в руке, но взгляд на Юнги так и не поднимает. Последний уже думает, что сейчас, наконец, вернётся знакомый Пак, который в тот раз выставил его из квартиры за несдержанное на эмоциях «невыносимый», однако вместо этого Чимин лишь едва слышно усмехается:       — Эти слухи пускают отбросы-неудачники, которым лень даже пошевелить собственным мизинцем, чтобы чего-то добиться самостоятельно. Поэтому, когда только подворачивается возможность умалить чужой успех, они первыми раскрывают своё жевало. Не говори мне, что не знаешь, как это работает, — не поверю, что в робоспорте действуют другие схемы, — будто уже смирившись, хрипло произносит Чимин и, откашлявшись, как ни в чём не бывало смачивает чистую тряпку, чтобы вытереть спину. Он садится на кровати, чуть сутулясь и намереваясь наощупь стереть краску с лопаток, но выходит с трудом.       — Но что насчёт родителей? Они же не последние фигуры в мире бизнеса, — на автомате поддерживая диалог, уточняет Юнги, хотя сам, не отводя взгляда, следит за тем, как Чимин заводит руку за спину, предпринимая очередную попытку избавиться от чёртовой краски. Пак старается скрыть пробирающую дрожь, но тяжёлое дыхание всецело выдаёт его — даже такое простое действие требует слишком много усилий.       — Что, уже успел нагуглить? — как-то отстранённо усмехается Чимин, впервые поднимая на Юнги короткий взгляд, в котором последний замечает уже даже не усталость, а настоящую заёбанность.       Их зрительный контакт, длящийся буквально секунду, словно электричеством прошибает Мина насквозь, порождая в груди неприятное стеснение. Юнги поджимает губы, чувствуя в горле неприятный ком, когда неосознанно пропускает чужую беспомощность через себя, на мгновение вновь оказываясь в том злополучном дне боя с Цербером. Тогда от ощущения собственного бессилия и уязвимости хотелось спрятаться в каком-нибудь тёмном маленьком уголке, где никто бы никогда не нашёл и ни в коем случае не смог бы навредить, ведь в тот момент казалось, что даже один неосторожный взгляд был способен расколоть надвое, безвозвратно отделив настоящего Юнги от всего светлого, что было в его жизни.       — Юна говорила, — выдавливает из себя Мин, не сводя взгляда с Чимина.       — Да чтоб тебя… — пропуская мимо ушей ответ Юнги, шёпотом выругивается Чимин, когда ещё одна попытка стереть краску заканчивается провалом. Он дёрганными движениями вновь смачивает тряпку и уже собирается продолжить мучиться, как Мин вдруг произносит:       — Давай я.       Эти слова вырываются прежде, чем Юнги успевает себя остановить, ведь он думает об этом уже очень давно. Буквально с тех самых пор, как впервые оказался в этой квартире и впервые увидел красоту чужого тела, которая до настоящего момента заставляла мучиться от неуместного желания прикоснуться и ощутить мурашки по собственной коже от обострившейся чувствительности.       Одинаково удивлённые, они смотрят друг на друга пару мгновений, но потом Чимин, всё же оценив своё состояние, без лишних подколов медленно ложится и переворачивается на живот, кладя руки под подушку и устраиваясь поудобнее. А Юнги сглатывает, боком садясь на кровать так, что их бёдра касаются друг друга.       Неуверенность внезапно сковывает движения, и Мину приходится сделать над собой усилие, чтобы заставить руки не подрагивать и не забывать дышать, что получается через раз из-за неизвестно откуда взявшегося волнения. Он сильнее смачивает тряпку и осторожно принимается стирать едкую краску, стараясь не думать о том, что прямо сейчас по собственной воле и глупости касается того, к кому всё это время испытывал невыносимое отвращение, которое теперь почему-то притупляется, что и пугает больше всего.       Несильный, но всё же химозный запах очищающей жидкости перекрывает уже знакомые тонкие грейпфрутовые нотки одеколона Чимина, которых вдруг становится катастрофически мало, и Юнги бессознательно начинает дышать глубже. Немного горьковатые, терпкие и такие манящие, они попадают ничтожными порциями в лёгкие вместе с воздухом. Организм жадно выхватывает их, ошибочно принимая за кислород, впитывает, разнося по всему телу и вместе с кровью доставляя до самых кончиков пальцев, щекоча нервы изнутри. Постепенно они въедаются в каждую клеточку, становятся опасным наркотиком, с которого, если подсядешь, слезть уже не выйдет. Но Юнги продолжает опрометчиво дышать… Продолжает полной грудью вдыхать жалкие остатки ядовитых цитрусовых нот, заворожённо водя мокрой тряпкой по расслабленной спине.       Он уже и забывает о своём вопросе о родителях, как вдруг Чимин сипло произносит:       — Отец… считал моделинг не мужской профессией, поэтому отказался поддерживать моё увлечение, ещё когда я был подростком, — он делает небольшую паузу, чтобы снова прочистить горло, а Юнги быстро моргает, встряхивает головой, отгоняя странную пелену, и сосредотачивает внимание на словах Чимина. — Мать, хоть и работает главным редактором модного журнала, тоже хотела от меня другого, но всё же немного помогла — посоветовала нормальное агентство, где с моделями обращаются хотя бы не как с вещью. В остальном пришлось выгрызать дорогу самому. Но у меня охрененная внешность, так что было попроще, — тенью прежнего себя замечает Чимин, устало усмехаясь. Юнги и сам не замечает, как внутри что-то немного успокаивается, стоит только зацепиться за уже ставшие привычными самовлюблённые комментарии. — Сейчас уже всё стабильно. Родители вроде как приняли и мою работу, и ориентацию, но мы всё равно лишний раз не затрагиваем эти темы.       — И тебя это не парит?       — Почему меня должно это парить? — тихо переспрашивает Чимин, кладя голову боком на подушку так, чтобы краем глаза видеть Юнги. — Моя личная жизнь — моё дело, которое никак не касается моей семьи. Им должно быть плевать, с кем я трахаюсь, поэтому то, что я гей, не меняет того факта, что я всё ещё их единственный сын. Да, я конечно пиздецки разочаровал их, когда стал моделью, а не каким-нибудь напыщенным дипломатом или бизнесменом, как они того хотели, но нужно понимать, что ожидания родителей могут не совпадать с желаниями детей… — он не успевает договорить, как его вновь прерывает хриплый кашель, и, лишь успокоившись, Чимин продолжает, — мы не должны оправдывать чьи-то надежды — у нас нет на это времени. Жизнь одна, и не знаю, как ты, но я проживу её достойно. Так, как хочу сам.       Юнги внимательно вслушивается, пытаясь переварить информацию, но выходит с трудом. Чимин будто говорит совершенно на другом языке, ведь нет иного объяснения тому, почему вложенный в его слова смысл настолько разнится с прежними представлениями Мина. Юнги чувствует себя немного потерянным, потому что ему словно на пальцах объясняют, как сложить два и два, но он по-прежнему не понимает. Правда ли всё это? Чимин казался таким свободным, относящимся ко всему столь поверхностно, будто совсем ничем не обременён, ведь всё ему досталось на золотом блюдечке от родителей. В этом был убеждён Юнги до сегодняшнего дня. Однако же теперь, выходит, что и сам Мин является одним из тех отбросов-неудачников, что умаляют чужой успех.       Неужели видимая со стороны свобода Чимина на самом деле такая? Мнимая, ограниченная рамками жестокого мира моды и бездушного общества, полного предрассудков, что видит в тебе лишь рабочий инструмент, который легко можно заменить другим в случае поломки. Неужели его свобода такая и он всё равно продолжает вести себя легкомысленно, так безрассудно балансируя между сохранением гордости, потаканием всем своим желаниям и безропотным терпением к тому, чтобы с тобой обращались лишь как со средством для зарабатывания денег? Это либо признак неимоверной тупости и самонадеянности, либо невероятной силы — теперь Юнги не может сказать наверняка.       Краска уже полностью стёрта, но Мин, будто зачарованный, продолжает водить тряпкой по спине, изредка осмеливаясь зацепить кончиками пальцев оголённую, горячую кожу, ощутить её притягательную гладкость и бархатистость. Не переставая медленно вырисовывать неизвестные никому узоры, он испытывает самое что ни на есть порочное удовольствие. Именно то, из-за которого тебя буквально изнутри сжирает чувство вины и отвращения к самому себе, однако ты вопреки всем «но» продолжаешь этим наслаждаться, отчаянно надеясь, что о твоём жалком секретике никто никогда не узнает.       — Знаешь, а я ведь так могу и привыкнуть, — спустя несколько минут тишины слабо усмехается Чимин.       Юнги мгновенно приходит в себя и, застигнутый врасплох, одёргивает руку.       — Даже не думай, — бросает он и мигом встаёт с кровати, принимаясь собирать использованные тряпки с неловкой торопливостью, вновь стремясь сбежать из адского логова как можно скорее.       Чимин тем временем переворачивается обратно на спину и приподнимается на локтях, не сводя с Юнги внимательного взгляда, от ощущения которого становится не по себе.       — Тебя, кстати, тоже не должна парить чужая жизнь, — тихо произносит он, наблюдая, как Юнги уже собирается идти на выход из комнаты, чтобы выбросить мусор.       — О чём ты? — небрежно спрашивает Мин, делая шаг к двери, как следующие слова заставляют замереть на месте.       — Я про Намджуна и Джина.       Юнги будто окатывают ледяной водой, отчего сердце пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться в груди. Мин всем телом напрягается, медленно разворачивается и настороженно уточняет, отчего-то страшась получить ответ:       — Ты знаешь, что случилось?..       — Знаю, — безапелляционно произносит Чимин, серьёзно смотря прямо в глаза.       — И что ты думаешь по этому поводу? — осторожно спрашивает Юнги, чуть прищуриваясь, хотя по-хорошему ему должно быть плевать на мнение Чимина.       — Что ты придурок, — всё также спокойно, но решительно отвечает Пак, даже не пытаясь подбирать слова.       Сейчас это действует, как капля воды, случайно упавшая на раскалённую сковороду с маслом, вызывая внутри Юнги очередной защитный порыв доказать собственную правоту.       — Ты не имеешь права меня обвинять, — предостерегающе шипит он, неосознанно повышая голос. — Они скрыли это, как последние трусы.       — И ты сейчас реально говоришь мне, что у них не было на это причин? — выгибая бровь, уточняет Чимин, продолжая неотрывно смотреть на напряжённого Мина. — Ты идиот, Юнги. Лучше поломай голову над этим, а не над тем, как, с кем и сколько трахаются твои друзья. И заруби уже себе на носу: пока тебя не зовут присоединиться — это не твоё дело.       Его хриплый голос затихает, растворяясь в ночной тишине, но в голове Юнги продолжают звучать чужие слова, вызывающие чувства тоски, обиды и… вины, что ничтожным зёрнышком прорастает в самом сердце, мешая тому размеренно биться. И это раздражает сильнее всего.       Больше не выдерживая чужого взгляда, вновь наполненного твёрдой уверенностью и осуждением, и не желая обсасывать эту тему в тысячный раз, он отворачивается и молча выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Всё верно: очередная встреча — очередная промывка мозгов. Не нужно было об этом забывать. А теперь хватит с него. Пора уходить отсюда.       Юнги не замечает, как покидает злополучную квартиру, как спускается на первый этаж, как оказывается на улице и садится в машину, потому что в мыслях снова одно и то же. После стольких бессонных ночей он и сам смог прийти к выводу о том, что лично его постельные дела друзей не касаются. Да и Чонгука же он как-то сумел принять. Следовательно, какая разница между этими ситуациями? Никакой. Поэтому логично задать вопрос: изменилось ли его отношение к Джину и Намджуну на самом деле?.. Парадоксально, но ответ всё же «да».       Они были знакомы слишком долго, чтобы в один момент Юнги внезапно рассмотрел в них невменяемых животных, поэтому, на удивление, его терзает даже не то, что у них другая ориентация, а то, что они с пелёнок втроём были вместе, были самыми близкими людьми, были равны друг для друга. Но теперь, кажется, Юнги третий лишний… И, видимо, уже давно. Он впервые допускает эту мысль, и когда-то беспричинные обида с гневом, наконец, облекаются в слова, принимая чёткие формы. Оказывается, проблема действительно не в том, что Намджун с Джином являются теми, кто они есть.       Проблема в том, что Юнги чувствует себя брошенным.

⚙️⚙️⚙️

      Как бы Юнги ни пытался не думать о словах Чимина, ничего не выходит. Слишком уж «вовремя» они прозвучали. Если ночью, когда Юнги только вернулся домой, у него не было сил на это, то сейчас не думать не получается, ведь буквально через несколько минут он вынужденно встретится с Намджуном и Джином.       Юнги ослабляет неудобный галстук, что непривычно стягивает шею, и переводит безразличный взгляд на родителей, сидящих напротив него в отдельных креслах. Они едут на очередной невероятно «важный» приём Ким Бонсу, который является отцом Джина и по совместительству ещё и другом отца самого Мина, работающего генеральным директором VAC. Юнги узнал об этом мероприятии только сегодня утром, когда его разбудил звонок матери, желающей напомнить о времени встречи. Родители полагали, что Джин с Намджуном сообщат ему о приёме, как делали это раньше, однако в этот раз ситуация оказалось иной. И пусть присутствие Мина — лишь акт вежливости и чистая формальность, отвертеться нельзя.       — Я так рада за Сокджина, — внезапно произносит мать, тепло улыбаясь, а вот Юнги невольно морщится — Джин ненавидит, когда его называют полным именем. — На самом деле, мне всё ещё немного тяжело в это поверить, потому что я до сих пор помню вас троих совсем мальчишками. Юнги, дорогой, Сокджин уже познакомил тебя с ней? Скажи, какая она? Я только слышала, что это дочь господина Чхве. Харин, кажется?       — Да. Это лучшая партия, которую вообще можно было подобрать. Харин красива, воспитана и хорошо образованна. К тому же, мы с Бонсу давно планировали выкупить у NR права на вторую часть их игры «Robotic heart», но они отказывались, хоть и терпели большие финансовые потери. Теперь же, когда на носу слияние наших компаний, этот вопрос решён. Как ни крути, все в выигрыше, — со сдержанной улыбкой говорит отец, расслабленно облокачиваясь на спинку кожаного сиденья. И в его тоне, и в выражении лица угадывается вкус победы, будто они с Бонсу невероятно удачно разыграли карты, выйдя из головоломной игры победителями. — Однако я тоже лично не знаком с Харин. Что ты думаешь о ней, Юнги?       И отец, и мать обращают на него заинтересованный взгляд в ожидании ответа, но Юнги молчит. Он сильно хмурится, чувствуя, как внутри появляется неприятное чувство тяжести, потому что… Какая партия? Какая Харин? Юнги весь напрягается, вдруг ловя себя на мысли, что и понятия не имеет, по какому поводу устраивают сегодняшний приём. Судя по услышанному, напрашивается лишь один вывод, однако эта догадка настолько неожиданна, что Мин отказывается верить собственным предположениям и севшим голосом уточняет:       — О чём вы говорите?       — Сокджин не сказал тебе? — озадаченно спрашивает отец. — Сегодня состоится его официальная помолвка с Чхве Харин.       Взгляд Юнги мгновенно стекленеет. Слова хлёстким ударом прилетают прямо по сердцу, распространяя по позвоночнику омерзительные холодные мурашки. Родители продолжают обсуждать выгоды этого брака, но Юнги не может сосредоточиться на их разговоре, потому что в голове, словно сломанная пластинка, заедает вопрос: как всё так обернулось?       Каких-то два месяца назад, ещё до злополучной ссоры, ни о какой Харин не было и речи, а уж о помолвке тем более. Даже в те до жути редкие случайные встречи после инцидента Юнги стал замечать взгляды Намджуна и Джина друг на друга, на которые не обращал внимания раньше, хотя они буквально кричали о том, что между друзьями происходит нечто большее, чем кажется со стороны. Мин слишком долго знает Джина, чтобы допустить наивную мысль о том, что за такое короткое время тот мог бы отыскать себе невесту и по уши влюбиться. Поэтому выходит, пока Юнги страдал, что его жизнь уже не будет прежней, чья-то жизнь действительно шла под откос.       Машина останавливается перед роскошным отелем. Юнги первым выскакивает на улицу, игнорируя вопросы родителей, и быстрым шагом направляется к главному входу — необходимо как можно скорее найти либо Джина, либо Намджуна и выспросить всё лично. Глупая обида и злость из-за ссоры забываются, растворяясь уже совершенно в иных чувствах. Юнги не дожидается, пока швейцар откроет перед ним дверь, и заходит сам, плюя на манеры. Сердце рвано бьётся в груди, а к щекам приливает жар, когда его провожают в банкетный зал, уже полный других гостей. Среди собравшихся Юнги замечает смутно знакомые лица: здесь и представители крупных компаний, и партнёры господина Кима по бизнесу, и главные акционеры VAC со своими семьями, — словом, здесь все те, на кого Юнги откровенно плевать в данную секунду, ведь ни Джина, ни Намджуна не видно.       В груди появляется неприятное жжение из-за недостатка кислорода, когда Мин неосознанно задерживает дыхание, бегая взглядом по залу, пока вдруг не натыкается на господина Кима, беседующего с какой-то девушкой. Уж он-то должен знать, где его сын.       — Добрый вечер, господин Ким, — подлетев к Бонсу, тараторит Юнги. — Я не могу найти Джина. Вы не знае…       — Юнги! — расплываясь в улыбке, с показушным дружелюбием тянет Бонсу. — Давно же я тебя не видел. Как идёт подготовка к вашим соревнованиям? — вроде бы и с интересом спрашивает он, но в глазах горит такая явная насмешка, что Юнги до боли стискивает челюсти.       — Всё прекрасно, можете быть уверены, — почти сквозь зубы произносит Мин. — Так где…       — Рад это слышать, — вновь перебивает Бонсу. — Кстати, позволь познакомить тебя с Чхве Харин. Джин наверняка много рассказывал о ней, — продолжая улыбаться как ни в чём не бывало, говорит он, и только сейчас Юнги обращает внимание на стоящую рядом девушку. Ту самую, которая «лучшая партия», которая «красива, воспитана и хорошо образованна». Возможно, так оно и есть, однако отец забыл упомянуть, что это, очевидно, все её положительные качества, ведь сейчас Юнги видит перед собой только холодную особу, напрочь лишённую очаровательной лёгкости и приветливости во взгляде, в котором высокомерие и расчётливость перекрывают все остальные эмоции, вероятно, так же незнакомые ей, как и элементарная улыбка. Даже первое впечатление от Чимина было приятнее.       — Добрый вечер, господин Мин. Безмерно рада нашему знакомству. Надеюсь, мы с вами подружимся, — произносит Харин заученные фразы настолько равнодушно, что кажется, будто механический голос автоответчика звучит живее.       Юнги сдержанно кивает в знак приветствия, теперь усмиряя не только усиливающееся смятение, граничащее с отторжением, но и лёгкую дурноту, подкатывающую к горлу. Джин ни раз упоминал, что есть вероятность, что Бонсу сам подыщет ему «достойную» партию, выгодную для VAC, однако после он всегда повторял, что пойдёт на это лишь в крайнем случае. Так какие же обстоятельства вынудили его согласиться на брак с Харин? Юнги теряется в догадках особенно после того, как узнал об их связи с Намджуном. Джин довольно чувствительный по своей натуре, хоть и умело скрывает это за маской строгости и твёрдости. Могла ли резкая реакция Юнги подлить масла в огонь?       Это бредовое, но не менее страшное предположение внезапно всплывает в мыслях, отчего Мин мгновенно бледнеет.       — Господин Ким, госпожа Чхве, прошу прощения, но мне необходимо найти Джина, чтобы должным образом поздравить вас с… помолвкой, — он с трудом заставляет себя произнести последнее слово и скрывается в толпе, оставляя Бонсу и Харин.       Юнги ещё пару минут бродит по залу, спрашивая у знакомых, не видели ли они Джина с Намджуном, пока одна женщина не указывает ему в сторону лестницы, ведущей на второй этаж к конференц-залам. Мин тут же бросается к ней. Тревога, заставляющая внутренности неприятно трепетать, не позволяет в голове промелькнуть даже и тени нелепых опасений, что Джин с Намджуном могут заниматься чем-то не тем. Юнги быстро поднимается по лестнице, оказываясь в просторном холле, откуда расходятся три коридора. Мгновение — и он заворачивает в самый крайний, переходя практически на бег.       Юнги добегает до конца и, только повернув, резко останавливается. В коридоре, привалившись спиной к стене, стоит Намджун. Он даже не удосуживается поднять взгляд на Юнги, будто того и вовсе нет. Его подбородок опущен к груди, а чёлка свисает на глаза, мешая разглядеть выражение лица. Однако это и не требуется, ведь напряжённые плечи, кулаки, что он стискивает в карманах брюк, говорят сами за себя. Юнги пытается восстановить сбитое дыхание и собирается уже спросить, какого чёрта происходит, как вновь застывает: за приоткрытой дверью, возле которой стоит Намджун, слышаться совсем тихие голоса.       — Ты же понимаешь, что ещё не поздно всё свернуть? — сильно напрягая слух, Юнги различает голос матери Джина. — Нет ничего хуже, чем прожить жизнь с нелюбимым человеком. У тебя с детства был мой пример перед глазами. Ты правда хочешь пойти по моим стопам?       — А что ты предлагаешь? — как будто с вызовом спрашивает Джин. — Отец не простит этого, но расплачиваться придётся не одному мне.       — Да к чему вся эта жертвенность? — немного повышая голос, произносит Сурён и, вероятно, закатывает глаза. — Тебе сейчас о себе нужно думать. А как я уже сказала, приятного мало в том, чтобы жениться на человеке, которого тебе подобрали просто потому, что ума не хватило иначе решить проблему, — раздаётся её раздражённый голос за дверью, и Юнги переводит растерянный взгляд на Намджуна, продолжающего игнорировать его присутствие. Пульс замедляется, и Мин чувствует острое желание сесть куда-нибудь, потому что колени подкашивает внезапно появившаяся слабость: одно из предположений подтверждается. — Послушай, — после короткого молчания вдруг говорит Сурён гораздо мягче, — у меня тогда не хватило смелости отказаться. Но хотя бы ты не повторяй мою ошибку. Тем более если у тебя уже есть любимый человек…       — Нет, — слишком резко отвечает Джин. Его голос звучит настолько твёрдо и решительно, что, не знай Юнги о них с Намджуном, точно бы поверил. — У меня нет никого. И никогда не было.       Намджун стискивает челюсти и резко отталкивается от стены, видимо, не в силах больше слушать этот разговор. Он медленным шагом проходит мимо остолбеневшего Юнги, только сейчас вынуждая себя посмотреть на него. Да так, что дыхание совсем застревает в груди. Жалкого мгновения хватает, чтобы разглядеть, как в чужих глазах меркнет былой блеск. В этом коротком, но достигающем самого сердца взгляде боль обретает физическую форму, за секунду передаваясь и Юнги, чтобы найти хоть какой-то выход и не разорвать самого Намджуна на части.       — Услышал всё, что хотел?.. Надеюсь, теперь ты доволен, — бросает Намджун с усмешкой, пропитанной такой горечью, что, сродни кислоте, могла бы запросто разъесть внутренности одной лишь каплей.       Он скрывается за поворотом, намереваясь присоединиться к «торжеству», а Юнги находит в себе силы только на то, чтобы сглотнуть вставший поперёк горла ком.       Ему нужно время, чтобы переварить произошедшее и разобраться в собственных чувствах. И хорошо, если бы в ближайшие несколько дней его никто не трогал, не создавал ещё больше проблем, однако буквально через пару минут после того, как Юнги начинает ровно дышать, телефон коротко звенит, оповещая о новом сообщении.

19:21

Хосок:

Мы выяснили кое-что о Тео и Минхо