Сталью о сталь

      Тик-так. Тик-так…       Джин не сводит взгляда с часов, нервно постукивая пальцами по своему колену под столом, чтобы лишними звуками не прерывать очередное собрание директоров. Он не слышит ни единого слова, полностью сосредотачивая внимание на секундной стрелке, что раздражающе медленно дёргается, отсчитывая время.       Что сейчас происходит у парней? Всё ли идёт по плану? Прошло уже много времени, так почему ни от кого из них до сих пор нет никаких вестей? Джин уже весь извёлся, мучимый навязчивыми неутешительными мыслями и предположениями, что неизбежно забивают голову всякий раз, когда неведение затягивается. Он не должен быть здесь сейчас, и, вероятно, у него бы получилось уйти раньше, если бы не плановое собрание директоров по поводу «успешного» процесса разработки этого несчастного симулятора боёв роботов, в сроки которой VAC, очевидно, не укладывается из-за обилия других проектов. Однако такие деньги уважаемый Ким Бонсу упускать не намерен. Просто нелепость…       Внезапно оглушающе громкий звонок телефона прерывает монотонный отчёт исполнительного директора. Ушедший в свои мысли, Джин вздрагивает, резко опуская взгляд на смартфон, где на белом экране, словно обуглившимся ожогом на сердце, чёрными буквами мигает неожиданное:       Юнги.       Джин нервно сглатывает. Мерзкий холодок тревоги тут же пробегает по телу, моментально превращаясь в жар, обжигающий кожу изнутри. Джин ждал звонка от Хосока, Намджуна или Чонгука, но никак не от Юнги, с которым они не перебрасывались и словом с того самого вечера. Так почему звонит именно он?       Ступор длится всего долю секунды, а после Джин тут же вскакивает с кресла и покидает конференц-зал под осуждающие взгляды отца и всех собравшихся, которые вмиг перестают существовать в его реальности. Плевать на них. Они никуда не денутся.       Джин выбегает в пустой коридор, тишину которого мгновенно нарушает раскатистая трель звонка. Дыхание само собой учащается, становясь поверхностным, и Джин, больше немедля, принимает вызов:       — Я слушаю, — сбито произносит он, запуская руку в уложенные назад волосы, — что у вас? Почему так долго? Как…       — Джин… — на выдохе говорит Юнги, прерывая поток вопросов непривычно слабым голосом, насквозь пропитанным такой болью, что от одного только звучания внутри всё разом сжимается. — Я… Мы в больнице. Там… — Юнги запинается, как и сердце Джина, в моменте пропускающее удар. — Там Намджун… Его подстрелили, — слова тонут в судорожном вздохе, будто Юнги вот-вот задохнётся.       А Джин и вовсе забывает, что такое «дышать», когда земля выбивается из-под ног смыслом сказанного. Его будто хорошенько прикладывают головой о бетонную стену, а он, оглушённый ударом, звоном отдающимся в ушах, на подкосившихся коленях опирается на стену, слыша в голове лишь тяжёлое громогласное эхо:       Его подстрелили…       — Ч-что? — еле шевеля губами, сиплым шёпотом выдавливает из себя Джин, полностью теряя контроль над вмиг потяжелевшим телом.       — Его увезли несколько минут назад, — продолжая задыхаться, тараторит Юнги, и с каждым последующим словом Джин чувствует, как внутри него что-то медленно умирает. — Боже… Джин, здесь… Здесь столько крови… Намджун отключился ещё в машине. Я…       — Прошу прощения, это вы привезли Ким Намджуна? — обеспокоенный голос медсестры вдруг прерывает лепет Юнги, и Джин сосредотачивает жалкие остатки сил на том, чтобы разобрать нечёткие слова на заднем фоне. Он будто сквозь толщу воды слышит, как Хосок отвечает напряжённое «да», после чего медсестра продолжает. — У него большая кровопотеря, но в больнице недостаточно подходящей крови. Мы отправили запрос в банк, но они могут не успеть… — её слова тонут в судорожном выдохе Юнги, а после и вовсе обрываются длинным гудком.       Звонок сброшен.       Джин пытается сглотнуть вставший поперёк горла ком, но язык буквально прилипает к пересохшему нёбу. Перед глазами стоит мутная пелена, из-за чего не получается сфокусировать рассеянный взгляд на чём-то одном. Джину на голову будто надевают вакуумный купол, что изолирует от реальности, внушая жалкую веру в то, что происходящее — неправда.       Резко упавшее давление подкашивает дрожащие колени, но Джину на это плевать. Пошатываясь, он кидается к лифту, спускается на парковку и чудом доходит до машины. Вот так просто, не спрашивая ни у кого разрешения и даже не сообщая о собственном уходе, Джин рывком выкручивает руль авентадора, выезжая на главную дорогу, и вдавливает педаль газа в пол, оставляя проклятое VAC позади.       Он наизусть знает все эти улицы — далеко не один раз проезжал здесь, однако именно сейчас каждый квартал, каждый перекрёсток, каждая развязка кажутся совершенно незнакомыми, даже чужими. Будто оглушённый, Джин видит перед собой лишь дорогу. Всё остальное перестаёт иметь значение, мелькая грязными пятнами где-то на периферии.       Здания. Машины. Деревья. И люди… Много людей. Безумно много людей, потому что вечер. Потому что все спешат с работы домой к любимым семьям — к тому, что по-настоящему важно. Какая ирония… Спустя столько откровенно просранного времени Джин наконец тоже в их рядах: впервые не позволяя себе ошибочно расставить приоритеты, летит сломя голову к самому близкому, самому необходимому человеку, хрупкие механизмы жизненных часиков которого вдруг начинают опасно барахлить, истязая душу ужасающей перспективой остановиться навсегда.       Внимание совсем рассеивается, когда он мчится по дороге, находясь будто в компьютерной игре, где в любой момент можно возродиться. Однако внезапно его оглушает целый хор клаксонов, и Джин бьёт по тормозам, успевая остановиться почти на середине перекрёстка за стоп-линией.       Красный… Для их потока уже горит красный, пропуская другие машины, которые только что чуть не снёс его авентадор. Сердце ухает в груди, и Джин с силой сжимает руль, немного приходя в себя. Пелена ступора спадает, и в голове вспыхивают воспоминания их недавнего разговора.       «Прошу, давай не будем продолжать…» — собственные слова отдают болью по всему телу, разливаясь настоящей мукой из-за невозможности повернуть время вспять и заткнуть рот прошлому себе, чтобы не поддавался этой трусости, не прогибался под диктат отца и слушал Намджуна, в глазах которого тогда не было ничего, кроме отчаяния.       «Это невыносимо. Я больше не могу так. Я больше не могу молчать, Джин… " — эхом отдаётся в мыслях, скручивая внутренности болезненными спазмами. Если раньше чужие столь эгоистичные слова вызывали только всепоглощающее чувство безысходности, страх и раздражение, то теперь Джин истошно молится лишь о том, чтобы Намджун снова заговорил.       И тогда они оба больше не станут молчать.

⚙️⚙️⚙️

      В голове набатом звучит лишь одна мысль: на месте Намджуна должен был быть он. Для него одного была предназначена эта пуля. Она должна была пронзить его живот, инородным телом впиться в рельефные мышцы, пройти дальше, зацепив жизненно важные органы и принеся за собой неминуемую гибель. Он буквально видел адский огонёк в глазах собственной смерти, что смотрела на него из дула заряженного пистолета, однако встретиться с чертовкой им было не суждено. Не в этот раз: Намджун оказался быстрее шальной пули.       Чонгуку не позволили сесть за руль, но, находясь в полнейшей прострации, он и не рвался. Перед глазами, словно на повторе, прокручивалась роковая сцена, длившаяся какие-то доли секунды: вот он видит, как сильнее сжимаются пальцы Чонина на рукоятке пистолета, вот его вдруг с силой отталкивают, и вместе с этим раздаётся выстрел, но боли нет. Однако в тот момент сознание будто отделилось от тела, и, застывший от шока, Чонгук стал сторонним наблюдателем, во все глаза смотрящим на то, как Юнги, наплевав на приставленный к нему пистолет кинулся к схватившемуся за бок Намджуну. Как Минхо с Тео бросились к Чонину с криками: «Ты ебанулся?! Он нужен живым!» Как Хосок тут же пришёл на подмогу дрожащему Юнги, и они вместе усадили Намджуна в машину. Как потом брат, сохраняющий поразительное хладнокровие, повёл автомобиль, параллельно взявшись звонить Санбому, имеющему определённые связи в полиции, чтобы договориться о том, чтобы дело не открывали. Как Намджун, сидящий с Юнги на заднем сиденье, тяжело дышал, постепенно теряя силы, пока совсем не отключился.       И вот сейчас Чонгук стоит рядом с Хосоком на стойке регистрации, с трудом заставляя себя отвести взгляд от коридора, где на полу виднеются капельки крови, алой дорожкой скрывающиеся за поворотом, куда только что в спешке увезли Намджуна.       — Вы же понимаете, что мы обязаны заявить в полицию? — спрашивает несговорчивый медбрат, уже набирая необходимый номер.       — Послушайте, мы уже сообщили, — твёрдый голос Хосока, всё ещё чудом соблюдающего самообладание, полностью перетягивает внимание на себя, и Чонгук по привычке пытается сосредоточиться на его звучании, чтобы только не погрязнуть в этом болоте бессилия и потерянности насовсем. — Пожалуйста, назовите им имя Чон Хосок, там всё объяснят, — слышит Чонгук словно сквозь толщу воды.       Медбрат одаривает Хосока скептическим взглядом, но всё же говорит то, о чём попросили. Чонгук не слышит сам разговор, но видит, как брови мужчины за стойкой хмурятся всё сильнее, пока в один момент тот совсем не впадает в ступор. Он медленно поднимает уже настороженный взгляд на Хосока и, положив трубку, подзывает медсестру, начиная давать ей какие-то указания, из которых Чонгуку удаётся уловить лишь: «…ранение регистрируем, как колющее, а оперировать отправьте хирурга Хвана…»       Ну да… Как же иначе? Сейчас, когда Намджун, уже провалившийся в забытье, продолжает истекать кровью, с каждой минутой становясь всё дальше и дальше от парней, они должны заботиться о том, как бы подчистить всё за безмозглым Чонином. Ведь если заведут дело и арестуют этого придурка, то попадёт и им: он с потрохами сдаст абсолютно всех, а на открытые заявления о причастности к подпольному робоспорту полиция закрывать глаза уже не будет.       — Пойдём, Гук, — Хосок внезапно дёргает его за плечо, из-за чего Чонгук вздрагивает, поднимая на него рассредоточенный взгляд и позволяя вести себя куда тому заблагорассудится.       Подобное он испытывал лишь раз в своей жизни. А именно почти семь лет назад после проигрыша на соревнованиях. Но что тогда, что сейчас причина одна: он в шаге от того, чтобы лишиться частички самого родного.       Хосок усаживает его на стул в пустом коридоре, и Чонгук только сейчас понимает, что за пеленой опустошённости, шока и вины не заметил, как Чимина увели обрабатывать раны, как Йеджун ушёл за кофе и как Юнги тоже куда-то пропал после слов медсестры о нехватке необходимой крови.       — Зачем он это сделал?.. — охрипшим голосом задаёт вопрос Чонгук куда-то в пустоту, смотря в одну точку на полу.       — Так поступил бы каждый из нас, Гук… Ты же нужен нам целым и невредимым на соревнованиях, — вытягивает из себя усмешку Хосок, чтобы хоть как-то перекрыть собственную боль, скрывающуюся за холодным спокойствием, и разбавить атмосферу, но в этой горечи Чонгук не улавливает шутку.       — Это не значит, что из-за меня Джун должен ходить с дырой в животе, — вскидывается он, поднимая на Хосока взгляд, в котором бессильное чувство несправедливости обретает почти что физическую форму. — Что, если они не успеют привезти кровь? И если пуля задела органы? — надрывно спрашивает Чонгук, сцепляя руки в крепкий замок, чтобы унять внутреннюю дрожь, что волнами пробирает всё тело, пока вина душит, затягивая удавку на шее всё туже с каждой бесконечной минутой незнания, что творится за дверями операционной.       — Не накручивай себя, врачи сдел…       — Что, если из-за меня он больше не…       — Хватит! — выпаливает Хосок, отчего Чонгук вздрагивает, в моменте вновь чувствуя себя тем маленьким мальчиком, что во всём полагался на старшего брата и чуть что сразу бежал к нему за защитой и советом. — Это не твоя вина, слышишь меня? — с наездом произносит Хосок, легко встряхивая Чонгука, тем самым приводя в себя. Он возвышается над ним, с силой сжимая его плечи и строго глядя прямо в глаза в попытке поймать в них хоть тень осознанности. — И все так считают, понимаешь? Намджун тоже. И когда он очнётся, сам тебе об этом скажет. Врачи сделают всё, чтобы так и случилось, понял меня? Сейчас это их забота, а наша — заставить больницу с полицией молчать в тряпочку. Намджун спас тебя, Гук. Теперь наша очередь спасти то, что дорого ему. Ты же не хочешь, чтобы он очнулся в реальности, где робоспорт нам будет в лучшем случае сниться? — его голос, столь уверенный и требовательный, отдаётся в ушах, словно гулкий звон удара стали о сталь, рассекающий тишину над рингом. Крепкая хватка на плечах усиливается, и кажется, будто она единственная ещё удерживает Чонгука в этом мире. Он смотрит в родные, полные упрямой решимости и твёрдости глаза, которые всегда служили ему примером и поддержкой, и, наконец, находит в себе силы сглотнуть ком, болезненно распирающий горло.       — Они должны ответить за это, — бегая взглядом по лицу Хосока, тихо произносит Чонгук, отчего тот сильнее хмурится, на миг жмурясь и стискивая челюсти. И этот мимолётный жест, эта секундная слабость выдают его целиком и полностью: несмотря на внешнюю холодность и рассчётливость, он тоже душит в себе рвущийся наружу неконтролируемый гнев, тоже глушит жгучую до зубного скрежета жажду отомстить.       — Дьявол всё видит, Гук, — после секундной заминки стальным, пробирающим до костей тоном произносит он, и в его глазах вспыхивает опасное пламя непоколебимой веры. — Они обязательно ответят. Ты уделаешь их «короля» на ринге, и вот тогда они потеряют всё.

⚙️⚙️⚙️

      Над проклятой дверью адским пламенем горит надпись «Идёт операция», красными буквами прожигая внутренности. А действительно ли она всё ещё идёт? Или смерть, всё-таки сорвавшая сегодня куш в лице совсем молодого, полного жизни парня, уже забрала своё, и врачи теперь просто отключают аппараты и вот-вот готовятся выйти и словами умертвить ещё одного человека?.. От этой мысли, циклично всплывающей в голове каждую минуту, Джин вновь вздрагивает, переставая дышать.       А вот сердце стучит. Стучит всё быстрее и громче, отдаваясь в ушах гулким эхом, будто отчаянно зовя кого-то и надеясь услышать ответные, пусть такие слабые, тихие, но всё же удары своей недостающей половинки, что всегда билась с ним в унисон в груди другого человека. Одного-единственного. Того самого, что сейчас лежит на операционном столе, лишённый всяких чувств, от которых сам Джин буквально разрывается, сидя прямо за дверью операционной. Он впервые беспрекословно потакает порывам собственного сердца, ни на секунду не переставая шептать молитвы о том, чтобы в этой чёртовой больнице ни одна жизнь не оборвалась.       Джин сидит один в коридоре, ведь Юнги куда-то пропал, а Хосок с Чонгуком убежали разбираться с полицией, хотя больше было похоже на то, что Хосок в попытке отвлечь просто силой потащил за собой еле передвигающего ногами Чонгука, на котором не было лица. И Джин его прекрасно понимает. Особенно когда мимо проносится медсестра и забегает прямо в операционную, завозя каталку с контейнером, на дне которого одиноко лежит спасительный пакет крови. Точно…       Уже собственная алая капля стекает с искусанной от нервов губы по подбородку, падая на белоснежную рубашку в районе груди, прямо над сердцем. И Джина начинает трясти ещё больше. Что это может значить? Безусловно, тень облегчения мелькает где-то глубоко внутри, ведь это значит, что больница всё же успела отыскать подходящую кровь. Но блять… А если уже поздно?       Джин буравит взглядом чёртову красную надпись, пока в ушах вновь раздаётся:       Тик-так…       Только вот теперь это тикают совершенно иные часики, и с каждым движением стрелки внутри всё ёкает в ужасе, что следующая секунда окажется последней.       Тик-так…       Джин прикрывает дрожащие веки, а под ними всплывает каждая из нежных, искренних улыбок Намджуна, предназначенных исключительно ему в те редкие моменты, когда они оставались наедине.       Тик-так…       Воспоминания обо всех проведённых вместе днях, часах, минутах окутывают тело таким же теплом, какое въедалось в кожу, стоило Намджуну заключить его в объятия в постели и оставить невесомый поцелуй на оголённом плече. Но сейчас это надуманное тепло разливается ужасающей болью по телу, воспринимается настоящей пыткой, как если бы тебя издевательски долго душили, периодически позволяя сделать короткий вздох, чтобы мучился дольше, тщетно хватаясь за ускользающую жизнь.       Тик-так…       В голове проносятся все сказанные Намджуном слова, его порывы и признания, когда отчаяние и накопившаяся душевная боль уже не позволяли сдерживать подлинные, но так жестоко отвергнутые чувства.       Чёрт… Джин до боли жмурится, проглатывая проклятия в собственную сторону. Так хочется прямо сейчас вбежать в операционную и проорать во весь голос о том, что он чувствует, будто это сможет вытащить Намджуна с того света. Нелепо… И жалко. Потому что только эта ситуация заставляет Джина осознать то, что уже давно пора, а не дрожать от страха перед преградами. Но какая разница? Теперь Джин обязательно расскажет обо всём.       — Ты только живи… Прошу тебя, Джун-а… — сдавленный шёпот вырывается наружу с тихим всхлипом, а в уголках глаз сквозь зажмуренные веки проступают несдержанные слёзы.       Джин теряется в потоке времени, а ощущение пространства размывается, пока он, весь дрожащий, сидит с закрытыми глазами в своём маленьком мирке, центром которого является лишь Намджун. Где-то будто вдалеке хлопает дверь, а Джин даже не поднимает голову. Это бесконечное ожидание, этот страх уже превратились в вечность, так что он, не веря, что этому ночному кошмару когда-то придёт конец, пропускает всё мимо себя. Пока в один момент его плеча вдруг не касается чья-то рука. Он вздрагивает и резко поднимает взгляд на человека.       Мужчина.       Мужчина в синем медицинском костюме.       Врач.       Джин бросает мимолётный взгляд на надпись над дверью: погасла. К горлу резко подступает тошнота, а в глазах темнеет, и его начинает трясти по новой, потому что вот он — миг, когда собственная жизнь разделится на «до» и «после». Сердце проваливается в пятки, ведь эта роковая секунда растягивается в часы, когда Джин судорожно пытается предугадать следующие слова врача по серьёзному взгляду напротив.       — Здравствуйте, я оперирующий хирург Хван Ыну, — быстро представляется мужчина, — вы знакомы с Ким Намджуном?       — Д-да, — хрипло шепчет Джин, нервно сминая брючную ткань на коленях.       — Кем вы ему приходитесь?       Джин тупо смотрит на врача широко распахнутыми покрасневшими глазами. Ему требуется несколько мгновений, чтобы понять и обработать смысл вопроса, после чего он всё так же с хрипотцой выдавливает из себя:       — Семья.       Да, больше Джин не позволит себе ошибочно расставить приоритеты, так что в этот раз именно так звучит его ответ, на самом деле, всегда являвшийся единственным верным, но потребовавший столько мучительных лет, чтобы осознать.       — Что ж… Операция прошла успешно, — наконец произносит хирург Хван заветные слова, на которые Джин так отчаянно молился, что теперь они кажутся просто нереальными. Внутри всё мигом ухает вниз, и земля резко уходит из-под ног, отчего сам он чуть не падает, но врач успевает поддержать его. — Ну-ну, успокойтесь, присядьте. Сейчас уже всё хорошо, — говорит хирург, усаживая будто оглушённого Джина обратно на стул. В этот момент дверь операционной вновь открывается, и медсёстры вывозят оттуда каталку. Намджун… Сердце заходится в груди в бешеном ритме, вдребезги разбивая рёбра, порываясь к своей недостающей половинке. И Джин мгновенно кидается к Намджуну, поддаваясь этим импульсам, но его вновь удерживают. — Стойте же! К нему сейчас нельзя, — словно сквозь воду доносится до Джина, пока в голове крутится лишь одна мысль: Намджун жив. — Его перевезут в одиночную палату, и только после отхода от наркоза и обследования, специалисты позволят войти. У него было слепое ранение, пуля не задела жизненно важные органы. Однако пока его доставили, он потерял много крови. Потребовалось переливание. У Ким Намджуна очень редкий тип, так что это невероятное совпадение, что в больнице вовремя отыскали донора. В ином случае… Впрочем, это уже не важно. Всё прошло хорошо. По предварительным расчётам он очнётся в течение получаса.       Что ж, теперь, когда жизни Намджуна ничего не угрожает, Джин готов ждать, сколько потребуется. Он переходит в другую часть больницы, где располагается палата, и действительно ждёт. Минута, две, три, десять… Ощущение времени совсем пропадает, ведь Джин не может больше думать ни о чём другом, кроме того, что Намджун жив. Однако внутреннее напряжение никуда не уходит, а наоборот, будто сильнее обостряется. Ему жизненно необходимо увидеть Намджуна и лично во всём убедиться, поэтому сейчас он сидит как на иголках, буравя взглядом закрытую дверь.       И на этот раз, когда он слышит хлопок, то будто на рефлексе вскакивает со стула. Из палаты выходит несколько врачей, и один из них, заметив реакцию Джина, обращается к нему:       — Вы же родственник Ким Намджуна? Состояние пациента стабильное, никаких осложнений после наркоза не выявлено, так что можете зайти. Однако ему всё равно требуется покой, поэтому будьте осторожны.       Джин тут же бросается к палате, успевая лишь машинально кивнуть в ответ. Он с ходу распахивает дверь и замирает на пороге, словно перед стеклянным барьером, отделяющим сон и реальность. Ведь там, по ту сторону невидимой стены, на больничной кровати лежит его Намджун, совсем не двигающийся, бледный, измученный, с тёмными кругами под глазами, но действительно живой… Джину приходится опереться о косяк, чтобы не упасть, ведь и так измотанное сильными переживаниями тело совсем размякает под волной накатившего облегчения. Такого резкого, что становится физически плохо, но сейчас собственное состояние представляется незначительной мелочью, незаслуживающей внимания.       Намджун медленно поворачивает голову на звук, и Джин видит, как у того брови приподнимаются в лёгком удивлении. Грудь по новой скручивает болью: Намджун что, действительно думал, что он не придёт? Не примчится сломя голову, как только узнает о случившемся, не будет мучительно умирать от каждой секунды незнания того, что происходит с родным человеком? Неужели слова о том, что они никогда не смогут быть вместе, возымели настолько сильный эффект, уничтожив даже их дружбу, какой бы она ни была?..       — Джин… — тихо произносит Намджун и, сжимая от боли зубы, пытается приподняться на кровати, чтобы не выглядеть беспомощным и жалким в любимых глазах.       И Джина вновь начинает трясти.       — Нет-нет-нет, не вставай, — тараторит он, мгновенно кидаясь к Намджуну и мягко возвращая его в лежачее положение.       Тот послушно опускается на кровать и сразу же отводит взгляд, прикрывая глаза, чтобы Джин не увидел в них это чувство ненужности и незначительности. Но он всё равно замечает, отчего становится ещё больнее.       — Джун… — произносит Джин, но с губ срывается лишь тихий шёпот. — Джун-а… — повторяет так же тихо, чуть сильнее сжимая плечи, безмолвно прося посмотреть на себя. И когда Намджун с трудом поднимает на него взгляд, в горле застывает ком, мешающий говорить и дышать, потому что в этих глазах отражается жизнь. Жизнь самого Джина. — Боже, я так боялся, что ты… что… — слова пропадают в горьком всхлипе, и Джин, обессиленный, утыкается лбом в ключицы Намджуна. Всё тело сводит ужасными судорогами, а слёзы уже капают с подбородка, срываясь и впитываясь в ткань больничной одежды. — Ты… ты и представить не сможешь, как… как я боялся, что потеряю тебя, — надрывно шепчет Джин, словно в бреду, зарываясь лицом в сгиб шеи Намджуна.       Он жмётся всё сильнее, всё ближе, будто стараясь впитать родное тепло целиком и полностью и до конца убедиться, что это не глупая шутка, не обман больной фантазии, что в последнее время особенно часто подкидывала сладкие, желанные, но от того ещё более мучительные образы дорогого человека, ведь жестокая реальность каждую чёртову секунду подчёркивала то, что это невозможно. Джин весь содрогается в приступе накатившей истерики, судорожно вдыхая до боли знакомый, еле ощутимый запах, сейчас практически полностью перебиваемый больничной вонью и лекарствами. Он пытается успокоиться, но эмоции разрывают изнутри, пока в один момент ему на затылок мягко не опускается тёплая, но ещё слабая ладонь и чужие пальцы осторожно не впутываются в его волосы, легко поглаживая.       — Поверь, я смогу… — шёпот оглушает отчаянным криком души, разрывающим сердце на куски. — Мне даже представлять не придётся — я знаю, что такое страх потерять кого-то, Джин-и… — Намджун перестаёт успокаивающе гладить по голове и чуть сильнее сжимает волосы на макушке Джина, едва касаясь губами самого уха, заставляя мурашки бежать по всему телу от слабых выдохов. — Знаю…       И Джин застывает с широко раскрытыми глазами, потому что этот жест, этот хрупкий, готовый вот-вот надорваться голос — вот они, синонимы отчаяния, до которого именно он их и довёл. Сам Джин чуть не убил их обоих столь смехотворной ложью всем вокруг, но в первую очередь самому себе:       «У меня нет никого. И никогда не было».       Дурак.       Трусливый. Ничтожный. Дурак.       Потому что у него есть любимый человек. Всегда был. И если Намджун осознал это лишь семь лет назад, то Джин знал его имя с самого детства.       Он немного отстраняется и медленно ведёт дрожащими руками по плечам, ключицам, шее, задевая дёрнувшийся кадык, пока нежно не обхватывает лицо Намджуна. Взгляд мечется по бледной коже, тёмно-карим, поблёскивающим от слёз глазам, примятым, растрёпанным волосам и останавливается на чуть приоткрытых, совсем сухих губах, таких когда-то далёких, недоступных, остававшихся единственным не обласканным местом на любимом теле.       Ровно до этого момента.       Джину хватает мгновения, чтобы на дне чёрных зрачков увидеть ответную искру, которую раньше самолично гасил, не давая засиять. Но не теперь, ведь…       Короткое движение — и она вспыхивает, взрываясь и рождая собой новую галактику под названием Долгожданное счастье. Их губы сталкиваются, и сердце на миг замирает, наконец сливаясь с недостающей половинкой, залечивая шрамы и начиная биться с новой силой в груди обоих. Одно на двоих, оно с каждым ударом о рёбра пробивает тело электрическими разрядами, насыщая каждую клеточку жизнью, что циркулирует от одного к другому, наполняя собой их собственный мир, где больше никому нет места.       И плевать, на отца, на VAC, на Харин — на всех. Потому что они вместе. Потому что теперь они будут бороться. Джин будет. Он сделает всё возможное и невозможное, чтобы больше никто и ничто их не разлучило, ведь Намджун уже выполнил свою часть — сохранил чувства несмотря на отказ и остался жив. А всё остальное — мелочи. И сейчас, когда вместе с языками их души сплетаются в гордиев узел, буквально сливаясь в одно целое, это кажется элементарной истиной, после осознания которой тело становится удивительно невесомым.       У обоих губы сухие и искусанные, так что каждое несдержанное под страстным порывом движение отзывается болью, но это ничто по сравнению с той, что сковывала сердца все блядские годы. Это ничто по сравнению с тем трепетом и нежностью касаний, которые разжигает внутри новые искры, что обращаются в планеты Спокойствие, Свобода и Любовь, вращающиеся вокруг их центральной звезды Навсегда.       Джин буквально каждый день управляет целой компанией, но оказывается не в силах контролировать собственные чувства, целиком и полностью вкладываемые в их первый поцелуй. Совсем не сладкий — нет. Он солёный от слёз, с металлическим привкусом крови, что капельками выступает на губах от несдержанных эмоций, и с горечью скорби по всем упущенным моментам, когда они могли любить друг друга на полную, без глупых оговорок и запретов. Однако пусть так, ведь сейчас этот поцелуй — их немое обещание, немой договор и гарант, что теперь либо вместе, либо никак.       — Прости меня… — надрывно шепчет Джин прямо в губы, опаляя сбившимся горячим дыханием кожу, и утыкается в лоб Намджуна своим. — Прошу, прости меня, я был таким идиотом… — он жмурится до пятен перед глазами, в поиске спокойствия и безопасности по привычке стараясь сильнее прижаться к Намджуну, но ни в коем случае не потревожить свежую рану и не сделать больно.       Джин чувствует, как тот притягивает его ближе к себе, аккуратно обнимая в ответ свободной рукой, пока другой продолжает перебирать мягкие волосы.       — Но что с Харин? — осторожно спрашивает Намджун таким голосом, в котором вновь слышатся нотки абсолютно неуместного сейчас страха того, что произошедшее сейчас легко оправдается волей момента и перекроется логикой и сухой расчётливостью, как случалось до этого.       — Никакой Харин. Забудь о ней. Нет никого важнее тебя, слышишь? — Джин заглядывает в глаза Намджуна, видя в них такое самозабвенное доверие и любовь, что в эту же секунду утопает в океане раскрывшихся чувств.       — Но твой отец, он… — выдавливает из себя последнюю попытку вразумить Намджун, но Джин перебивает эти глупости:       — Мы что-нибудь придумаем, любовь моя. Обязательно придумаем…       Губы Намджуна растягиваются в полной трогательной нежности улыбке, ведь когда-то это были его собственные слова. И сейчас становится, как день, ясно, что боль и преграды, несомненно, стоили того, чтобы дожить до момента, когда эти же слова раздадутся из уст Джина, ведь только так они становятся их общим ориентиром.       И теперь, когда душа и сердце заклеймены печатью, а условные запреты сняты, их больше ничего не держит: они вновь сливаются в поцелуе, ведь им обоим мало. Обоим не терпится компенсировать упущенное за долгие годы, но Намджун всё ещё не до конца приходит в себя: он не успевает за чужим напором, и в его движениях отчётливо чувствуется слабость. Поэтому Джин немного отстраняется, оставляя лёгкий, совсем невесомый поцелуй в самом уголке губ, и прислушивается к тихому дыханию Намджуна, что успокаивает лучше всяких слов. Да, это не счастливый конец, и оба понимают, что впереди ещё много более серьёзных преград, но какая разница, если их сердечные ритмы настроены на одну частоту, а мысли крутятся лишь вокруг друг друга?       Верно. Всё остальное больше не имеет ни малейшего значения.       Джин не знает, сколько времени проходит, пока они самозабвенно дарят друг другу необходимую, как воздух, ласку, наконец полностью растворяясь в чувствах. Но в какой-то момент внутри просыпается инородное тревожное ощущение чужого присутствия, будто они больше не одни в этом мире. Джин сначала отгоняет его, но когда оно становится навязчивым, то заставляет себя на миг оторваться от желанных губ и бросить короткий взгляд на дверь. А точнее на Юнги.       На Юнги, который уже неизвестно сколько так стоит, с силой сжимая повязку на сгибе локтя, откуда, очевидно, совсем недавно брали кровь…