Сталью о сталь

      На арене тихо. Только шёпот периодически несмело прокатывается по трибунам, но даже он обострившемуся слуху кажется оглушающей сиреной.       Никто не смеет двинуться с места. Тэхён — тоже. Стоит, вцепившись в перила, и не замечает, как руки становятся уже совсем белыми. Он не обращает внимания, как Юнги покидает арену, потому что взгляд устремлён на ринг — туда, откуда уже уводят Кайроса; откуда Чонгук, опираясь на плечо Хосока, уходит, ни разу не подняв головы на трибуны; и куда вдруг собственной персоной поднимается новоиспечённый «король».       Шёпот мгновенно затихает, и абсолютно все взгляды обращаются на Минджэ, который идёт к центру ринга, небрежно пиная валяющиеся на пути куски металла, что с гулким звоном разлетаются по сторонам. К горлу подкатывает ком, лишая дара речи и затрудняя дыхание, которое практически совсем исчезает, когда Минджэ останавливается среди груды обломков и поднимает микрофон к лицу.       — Все вы сейчас, по меньшей мере, удивлены исходом боя. Я понимаю. Однако всему когда-то приходит конец, — говорит он с расстановкой, дожидаясь, пока эхо отразится от бетонных стен и растворится в тишине. — «Чемпионству» вашего любимого Джейкея — тоже. Как и системе, что он представляет. Особенно сейчас, когда на аренах продолжает оседать прах погибших. Вы с этим не согласны? Или вы считаете нормальным, что из-за капсул погибают люди, как какие-то цирковые зверушки?! — слова слетают с губ с агрессией, с наездом, с явным намерением надавить, заставить мыслить так, как необходимо именно ему.       Внутри всё вмиг холодеет. Так вот, как выглядит манипуляция, когда не применяется к тебе. Неужели всё время это было настолько очевидно со стороны? Настолько до глупости прозрачно и даже смешно? Тэхён медленно оборачивается, окидывая взглядом трибуны, и с каждым новым человеком его удивление постепенно перерастает в настоящий ужас. Неужели люди не понимают, как легко им навязывают нужное мнение? Это же очевидно…       Но следом разум озаряет осознание: очевидно лишь тому, кто знает правду, кто видит её. А у всех собравшихся глаза забиты песком страха, что следующим в очереди «на вылет» может стать их друг, брат, муж… И они верят Минджэ. Тэхён по лицам видит, что верят. Неужели он и сам был таким наивным?       — Это неприемлимо, — выдержав паузу, продолжает Минджэ всё тем же тоном. — Действующая система управления доказала свою несовершенность, так что пришла пора её менять. Я выступлю на официальных соревнованиях с программой перехода на ручное управление роботами. И больше ни один боец не умрёт на чёртовом ринге! — к этому моменту на арене не остаётся ни одного человека, чьим вниманием целиком и полностью не завладел бы Минджэ. Он как кукловод, который одними словами умело дёргает за ниточки человеческих душ, переполненных страхом, заставляя верить. — Именно это моя цель. И сегодняшний бой был знамением нового будущего. Я боролся за жизнь каждого бойца и победил. И я сделаю это ещё раз на официальных, — без капли сомнения произносит Минджэ и вдруг переводит взгляд прямо на Тэхёна, заглядывая ему в глаза, отчего тот мгновенно чувствует себя загнанным в ловушку без шанса выбраться. Потому что следующие слова адресуются именно ему. — Я преодолел трудный путь, чтобы оказаться здесь, чтобы приблизиться к цели. Разумеется, это заслуга и моей команды. Однако один человек сделал для меня больше всех… Верно же, любовь моя? Давай, я жду. Спустишься поддержать своего короля, как раньше? — смотря чётко Тэхёну в глаза, Минджэ усмехается, разводя руками, словно приглашая в свои объятия.       Действительно как раньше, когда Тэхён по первому зову выбегал на ринг, чтобы поздравить с очередной победой.       Как раньше, когда на всех подпольных аренах Франции их знали, как неразлучную пару, которой нет равных.       И поэтому сейчас, как раньше, охрана у лестницы, ведущей к рингу, расступается, чтобы пропустить Тэхёна. Однако он сам, твёрдо выдерживая почти до физической боли пронзающий взгляд, находит в себе силы отпустить перила. Сердце бешено колотится в груди, словно Тэхёна застали врасплох и сейчас шаг влево, шаг вправо означают верную смерть. Дыхание становится совсем поверхностным. На лбу появляется испарина, а внутренняя дрожь полностью охватывает тело.       Но вопреки собственному состоянию, вопреки взгляду, что неведомой силой склоняет к подчинению, Тэхён сжимает кулаки, беря все чувства под контроль. Он будто на пробу, делает два медленных шага назад, разрывает зрительный контакт и, развернувшись спиной к рингу, выбегает с арены.       Потому что как раньше уже не будет.       Тэхён по памяти несётся по тёмным коридорам «Ржавчины» к заветной раздевалке, когда шок наконец отступает и на смену приходит отчаяние. Что он натворил?.. Тэхён же буквально собственными руками похоронил победу Чонгука. Его мечту. Его будущее.       Тэхёна начинает трясти ещё сильнее, истерика подкатывает к горлу, грозясь вот-вот вырваться, но он позволяет лишь паре лихорадочных всхлипов сорваться с губ, ведь в следующую секунду проносится мимо охраны, что без вопросов пропускает его в раздевалку, и замирает.       Взгляд моментально падает на Чонгука, сидящего в точно такой же позе, как и до боя, но теперь, кажется, совершенно оторванного от этого мира, потому что в его глазах абсолютная пустота. Он даже не обращает внимания на вошедшего Тэхёна, но вот стоящий рядом с братом Хосок тут же смиряет его нечитаемым взглядом, от которого внутри всё сжимается.       Однако от этой пытки Тэхёна спасает звонок.       — Да, Юнги, — сдержанно отвечает Хосок, но через пару мгновений его челюсть сжимается. — А Санбом не может подождать по старой дружбе? — сквозь зубы спрашивает он и, получив вполне однозначный ответ, тихо выругивается. — Понял. Сейчас буду.       Он наклоняется к Чонгуку, по-прежнему находящемуся в прострации, и что-то торопливо шепчет на ухо. Его глаза полны беспокойства, но стоит ему отойти и вновь обратить внимание на Тэхёна, как взгляд вновь становится жёстким.       — Не забудь, что ты там хотел рассказать. Нам всем будет интересно послушать, — безэмоционально бросает он, проходя мимо.       У Тэхёна ноги буквально прирастают к полу. Накатывающий ужас достигает пика, проникая в каждую клеточку тела, сковывая и высасывая все силы. Потому что сейчас, как никогда ясно, Тэхён понимает одну вещь: нет ничего страшнее, чем жить со знанием того, какой шаг стоит предпринять, чтобы дорогой человек отказался от тебя навсегда.       Однако в его случае выбора нет: он обязан совершить этот шаг.       Обречённость вперемешку с болью сковывают грудь, отчего Тэхён задыхается, но из последних сил пытается контролировать своё состояние, потому что оно сейчас не важно.       Сейчас важен Чонгук.       Тэхён проглатывает разрывающую грудь боль, заталкивает куда подальше подкатывающую истерику и на трясущихся ногах подходит к Чонгуку, но тот так и продолжает пялиться в одну точку, будто перед ним никого нет.       — Чонгук, прошу, посмотри на меня… — тихо произносит Тэхён, не узнавая собственный голос. — Гук-и, пожалуйста…       Но Чонгук не двигается — потрясение полностью овладевает разумом.       Тэхён тянется подрагивающими пальцами к чужому лицу, но так и замирает на полпути, словно даже от столь безобидных прикосновений Чонгук может вот-вот рассыпаться под его грязными, измаранными предательством руками. Однако просто безучастно стоять и смотреть на него, столь одинокого в собственной уязвимости, становится невыносимо. И Тэхён, рвано выдохнув, всё же дотрагивается до чужого подбородка почти невесомо, по-настоящему страшась, что Чонгук и правда в любую секунду разлетится, будто одуванчик на ветру.       Но тот, словно вовсе лишённый воли, повинуется столь лёгкому, незамысловатому прикосновению, поднимая на Тэхёна взгляд, в котором по-прежнему абсолютное ничего — лишь одно сплошное опустошение. Будто бездушное зеркало, способное лишь отразить искусственный свет от ламп раздевалки, его глаза, абсолютно безжизненные, становятся худшим ночным кошмаром, и Тэхён не выдерживает: до боли жмурится и, старательно скрывая дрожь, обнимает Чонгука крепкими руками, мягко прижимая к себе.       И в голове теперь лихорадочно крутится только одна мысль: даже если Чонгук рассыпется прямо у него на руках, то Тэхён, ни секунды не думая, соберёт его по крупицам вновь. В ущерб себе, в ущерб чему угодно, но соберёт.       Как бы он ни хотел сделать больше, это единственное, что ему сейчас доступно: просто окутать собственным теплом, отдавая всё без остатка; закрыть от всего мира своим телом в отчаянной попытке подарить чувство безопасности и надёжности; позволить слушать собственное сердцебиение, словно колыбельную, заставляя ощутить, что он не один, что рядом есть человек, готовый защитить в момент уязвимости. Только вот у самого Тэхёна сердце еле бьётся под гнётом всепоглащающей вины, сомневаясь, имеет ли право на каждый робкий стук.       Продолжая прижимать совершенно размякшего Чонгука к груди, Тэхён плавно запускает пальцы в его растрёпанные, влажные волосы, принимаясь нежно массировать кожу. Душа мечется, разрывается на куски от осознания, что, отчасти, это он — причина такого состояния Чонгука.       О чём тот думает? Вновь и вновь прокручивает в голове последние моменты «жизни» Джейкея или вспоминает свои полные уверенности слова перед боем? А может, перед распахнутыми, ослеплёнными шоком глазами проносится весь путь в мире робоспорта, его самый первый провал и самая первая победа?       И ведь если Тэхёну сейчас настолько плохо, то как вообще может чувствовать себя Чонгук? Тэхён осмеливается приоткрыть глаза и посмотреть вниз, на то, как мягкие, слегка вьющиеся волосы проскальзывают между пальцами, а сам Чонгук просто безвольно сидит в его объятиях, уткнувшись носом в солнечное сплетение. От этой картины, словно снег на голову, на Тэхёна тяжелейшим грузом обрушиваются воспоминания четырёхлетней давности, безжалостно возвращая в момент, разрушивший жизнь.       Сейчас история повторяется. Ведь когда-то Тэхён точно так же обнимал Минджэ, успокаивал после того, как его грязно подставили на официальных, пытался достучаться до чужого голоса разума, взывал ко всему светлому, что тогда ещё было в этом человеке, но его «шёпот» не был услышан.       В один момент Тэхёна будто парализует, стоит только ужасающей мысле пустить корни. Что, если этот бой просто сломал Чонгука и теперь он пойдёт по стопам Минджэ, похоронив все свои достижения и слова о том, что для него значит робоспорт? Что, если тот искренний, жадный до справедливости блеск в глазах потухнет, сменившись тьмой, заставляющей жаждать мести?       Страх полностью вытесняет остальные чувства, даже вину, и ноги совсем подкашиваются. Тэхён опускается на колени перед Чонгуком, не боясь испачкать или порвать дорогие брюки, и прижимает его голову к груди, обнимая за шею и до боли жмуря глаза, утыкаясь носом во влажную макушку. Ненавязчивый, но уже такой знакомый запах сандала, бергамота и ментола оседает на рецепторах, вынуждая неосознанно дышать глубже, словно в нём содержится столь необходимое успокоительное. Шёлковая молочная рубашка тут же пропитывается чужим холодным потом, но Тэхёну плевать. Бешеный пульс в висках заглушает мысли, и он только теснее льнёт к Чонгуку, такому потерянному и словно безжизненному, пряча от остального мира и вынуждая концентрироваться на собственном еле слышном голосе, когда с губ само собой срывается торопливое:       — Умоляю тебя, Чонгук, оставайся с нами… Оставайся со мной, слышишь? — задыхаясь, лихорадочно шепчет Тэхён в чужие волосы. — Я здесь, я рядом, а это всего лишь один проигранный бой. Он ничего не значит, понимаешь? — рваный вздох прерывает его. — Прошу, Чонгук… Ты только не потеряй себя…       Грудь сводит болезненными судорогами от старательно сдерживаемых всхлипов. Он должен быть сильным. Ради Чонгука, который уже сделал для него столько всего, что поддержка, чувство защищённости и сопричастности — самое малое, что Тэхён может дать взамен.       Когда очередной приступ удаётся взять под контроль, Тэхён немного отстраняется, осторожно обхватывает лицо Чонгука и нежно проводит большими пальцами по бледным щекам. Несмотря на недавний, изнуряющий не только физически, но и морально бой, его кожа ощущается совсем холодной, как и лёгкая испарина на лбу, поблёскивающая в тусклом свете. Хосок довольно оперативно запустил блокирующий гель, так что сильно Чонгуку не досталось. Мысль, что хотя бы его физическое состояние в относительной норме, значительно успокаивает, и Тэхён находит в себе силы, чтобы открыто заглянуть в чёрные, всё ещё затянутые мутной поволокой глаза, смотрящие словно сквозь него.       — Чонгук… — мягко выдыхает он, не отводя взгляда. — Тебе сейчас больно — я знаю. Но и тебе важно понять: в этом бою ты не потерял абсолютно ничего. Ты всё ещё самый достойный боец из всех, кого я знаю. А Джейкей — лишь оболочка. Без тебя — он ничто, просто груда металла. Но вот ты здесь, прямо передо мной, а чёрный ящик помнит все бои, через которые вы прошли вместе, слышишь? — чужое тепло, нежные прикосновения и тихий голос делают своё дело, и в глазах Чонгука постепенно начинает появляться жизнь. Он промаргивается и состредотачивает взгляд на Тэхёне, что так же открыто смотрит в ответ, не утаивая ничего, что творится на душе. Видя, что Чонгук понемногу начинает приходить в себя, Тэхён не может сдержать пусть совсем слабую, грустную и измученную, но всё же улыбку. — Ты ведь до сих пор мне должен желание, помнишь, Чонгук? Вы соберёте нового Джейкея, а я, клянусь, создам дизайн, достойный тебя. Достойный настоящего Короля ринга, договорились?       Сдерживая бурю внутри, Тэхён со всей нежностью смотрит в глаза Чонгука, кажется, уже полностью осознающего происходящее, и ждёт ответа, но дверь в раздевалку внезапно распахивается, заставляя обоих вздрогнуть и обернуться на вошедших Юнги и Хосока.       — Достаточно, Тэхён. Чонгуку сейчас нужна семья, — холодно произносит Хосок, безжалостно делая акцент на последнем слове. — Мы будем ждать тебя завтра в мастерской.       В жалкий миг Хосок проводит жирную черту во всём, что их связывало, предельно ясно давая понять, что дальше всё зависит лишь от того, что скажет Тэхён. Справедливо, учитывая то, как долго он недоговаривал.       А потому Тэхён, плюя на едкую горечь, оставленную на душе чужими словами, поднимается под пристальным взглядом Чонгука и остальных, и, молча кивнув в знак прощания, уходит, крепко сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. Он уже смирился с тем, что за свои действия рано или поздно придётся ответить, потому что это единственный правильный выход. Тэхён и так непозволительно сильно затянул, а ещё больше закапывать себя во лжи и утаивании таких вещей нельзя. По крайней мере, если он хочет ещё что-то исправить.       Тэхён перешагивает порог раздевалки, но не успевает далеко уйти, как слышит тихое:       — Простите, парни… Я так подвёл вас…       Это становится последним ударом, и Тэхён спешит как можно скорее покинуть «Ржавчину», потому что слышать столь искреннюю вину в голосе Чонгука после всего произошедшего сродни пытке — столь же дико и неправильно.       Бар находится примерно в часе ходьбы от квартиры, так что Тэхён решает пройтись, чтобы хоть немного успокоить мысли и чувства. Вечерняя прохлада действительно помогает, однако шум города не имеет ничего общего с тишиной окружающего мастерскую соснового леса, к которому Тэхён уже успел привыкнуть. Это осознание лишь усиливает уверенность в том, что он собирается сделать, потому что нет никаких сомнений: он не готов так быстро распрощаться с местом и людьми, с которыми ему наконец комфортно.       Всю дорогу в голове проносятся мысли только о том, в каком состоянии сейчас Чонгук, и надежды на то, что семья действительно сможет успокоить и защитить его гораздо лучше, чем какой-то Тэхён. За этим всем он не замечает, как подходит к дому и поднимается на нужный этаж. Однако стоит ему выйти из лифта, как до ушей моментально доносится жалобный скулёж.       Скулёж Ёнтана.       Сердце мгновенно уходит в пятки, и Тэхён бросается к двери, наспех вводя код. Но как только та открывается, он замирает.       В квартире включен свет.       Дверь в ванную, за которой отчётливо раздаётся скулёж и скрежет коготков, заперта.       Едва ощутимый запах краски перебивается ароматом свежесваренного кофе.       А на мягком диване, развалившись как у себя дома, сидит Минджэ.       — Что ты здесь делаешь? — твёрдо спрашивает Тэхён.       — Это я должен тебя спросить, — усмехается Минджэ, даже не удосужившись встать с дивана. — Почему я возвращаюсь домой, а тебя нет? И что это за «выступление» было в «Ржавчине»? Знаешь, было неприятно, что мой партнёр решил показать свои детские обиды при моих новых фанатах.       В мгновение ока вся боль, вина, тревога и ненависть к себе превращаются в ярость, центром которой становится Минджэ.       — Это незаконное проникновение в чужой дом. Я вызову полицию, если ты сейчас же не уберёшься отсюда, — цедит Тэхён, с силой сжимая ручку двери.       Выражение лица Минджэ с раздражённо-насмешливого тут же меняется на удивлённое, и пока ему требуется пара секунд, чтобы осознать ситуацию, Тэхён, не сняв обувь, бросается к ванне, открывает дверь и сразу же подхватывает скулящего Ёнтана на руки, оборачиваясь к Минджэ.       Тот медленно отставляет кружку с кофе на столик, поднимается с дивана и неторопливо направляется в сторону Тэхёна.       — Когда это мы так заговорили, а, малыш? — вкрадчиво произносит Минджэ, исподлобья смотря на Тэхёна. Сейчас привычное «малыш» вызывает лишь рвотные позывы, а наигранно ласковый голос вкупе с острым взглядом, раньше приводящим в ужас, только больше разжигают пламя гнева и ненависти.       — Ты сильно заигрался, тебе так не кажется?       Минджэ подходит почти вплотную, и Тэхён отпускает Ёнтана, командой отправляя того на место.       — Я заигрался? — сквозь зубы шипит Тэхён, делая последний шаг, что разделял их. — Из нас двоих ты — единственный, кто пересёк все границы.       — К чему это ты клонишь? — сжимая кулаки, с предупреждением в голосе спрашивает Минджэ. Наигранная доброта пропадает, и в глазах загораются нехорошие искры, но Тэхёну плевать.       — Между нами больше ничего нет, Минджэ. Я не собираюсь и дальше плясать под твою дудку.       — Я смотрю, это ничтожество успело промыть тебе мозги. Что, твоя шлюшья натура наконец раскрылась, да? Ну конечно, стоило только разок переспать с каким-то уродом, так сразу почувствовал свободу. Ха! — мерзкий смешок срывается с губ Минджэ, и Тэхён сжимает челюсти, еле сдерживая себя. — От потаскухи Чимина научился, да?       Раздаётся глухой удар, а следом и рваный выдох: кулак прилетает в лицо Минджэ быстрее, чем Тэхён успевает подумать.       — Не смей его так называть! — гаркает он, но тут же получает и сам.       Удар возвращается с такой силой, что голова по инерции поворачивается вбок, а от боли темнеет в глазах. Где-то на фоне гавкает Ёнтан, кидаясь к ногам Минджэ и принимаясь кусать, но его грубо отпинывают в сторону. А в следующую же секунду, не давая прийти в себя, Тэхёна резко припирают к стене, отчего он больно ударяется затылком.       Взгляд Минджэ становится совсем диким, а лицо искривляет гримасой ярости. Он шумно дышит, отчего ноздри раздуваются, а грудная клетка сильно вздымается на каждый глубокий вздох.       — Что, правда настолько глаза режет? — наклоняясь так близко, что их носы практически касаются друг друга, гневно спрашивает Минджэ, до ноющей боли вдавливая запястья Тэхёна в стену по бокам от головы. — Куда же вдруг делось твоё «я никогда тебя не оставлю»?       — Я любил тебя, — выплёвывает Тэхён сквозь боль, потому что чистейшая ненависть перекрывает все остальные ощущения. — Любил все эти грёбаные шесть лет настолько, что больше не думал ни о чём. Для меня существовал только ты. Всегда. И знаешь, возможно, я бы даже сейчас молча «проглотил» то, что ты сделал, на какие ужасы пошёл ради своей цели, — сквозь гнев на лице Минджэ на миг проступает удивление, отчего Тэхён не может сдержать злобной усмешки: все его сообщения действительно оставались просмотренными, но не прочитанными. — Да, Минджэ, я в курсе. Но что самое отвратительное — я бы действительно просто закрыл глаза на этот кошмар, если бы ты собственными руками не превратил наши чувства, нашу любовь в ещё одну дорогу по головам, чтобы добиться очередной грязной победы и стать первым. Поздравляю. Ты стал. Вот только это не соревнование. И никогда им не было. Однако ты ведь в итоге доволен, что «уничтожил» меня — очередного своего врага, да, любовь моя? — Тэхён задыхается от переполняющей ярости, так что последние слова срываются запальчивым, полным яда шёпотом прямо в губы Минджэ. — Надеюсь, что да. Потому что с меня хватит.       Мгновение Минджэ, словно неверяще, смотрит в пылающие чистейшей ненавистью глаза, карий яд которых в этот момент просачивается даже сквозь синеву линз. Но в следующую же секунду с его губ срывается смешок. Ещё один. А потом его вовсе прорывает жуткий истеричный смех. Он буквально задыхается, точно безумец в припадке, отчего по коже бегут мурашки, но Тэхён не чувствует страха — только отборное отвращение, заставляющее скривиться.       — Хватит?.. — немного успокоившись, но всё ещё продолжая глушить рвущиеся смешки, тихо переспрашивает Минджэ и тут же обозлённо повторяет, — хватит?! Да что ты вообще без меня можешь?! Твои достижения, квартира, машина, дорогие шмотки и развлечения — всё это ты имеешь только благодаря мне! Ты бездарный, ни на что не способный слабак, который может только потреблять-потреблять-потреблять. Да никто не будет иметь дела с таким жалким ничтожеством! — запальчиво кричит Минджэ прямо Тэхёну в лицо, отчего на щёки летят мерзкие брызги слюней. — Что ты будешь делать без меня?! Побежишь к Чону? Да он даже подстилкой тебя не возьмёт и просто вышвырнет, стоит ему узнать, что ты сделал. Ты реально настолько безмозглый, а? Я единственный, кто готов терпеть тебя таким.       Напряжение вдруг куда-то уходит, и тело расслабляется. Всё это время не дышавший Тэхён медленно выдыхает, и все эмоции, даже ярость, вмиг стираются с лица, уступая место холодному, пустому безразличию: теперь он наконец во всех красках знает, что о нём думают. И кажется, только в этот момент до Минджэ доходит, как и что именно он сказал, потому что хватка на запястьях, на которых точно останутся синяки, ослабевает, а сам Минджэ инстинктивно отклоняется.       — Пошёл вон, — с ледяным спокойствием произносит Тэхён.       — Малыш, я…       — Пошёл. Вон, — чеканит Тэхён, хладнокровно глядя в растерянные глаза.       Минджэ хватает пары секунд, чтобы нацепить на себя привычную маску снисходительной насмешки, после чего он произносит:       — Что ж, я понял тебя. Делай сейчас что хочешь. Но поверь, когда тебя выбросят, ты ещё вернёшься ко мне.       Он окидывает Тэхёна медленным, пронзительным взглядом, словно пытаясь запомнить до мельчайшей детали, а потом молча одевается и уходит.

⚙️⚙️⚙️

      Прошлое воскресенье становится отправной точкой, а сегодняшний вечер — концом этой кошмарный недели, высосавшей из Джина всю душу.       Каждый день на работе превращается в невыносимую пытку с того момента, как они узнают, для каких целей будет использоваться симулятор боёв роботов, над которым так старательно трудится вся VAC под начальством самого Джина. Джина, который, будучи частью команды Чонгука, обязан работать на соперников, из кожи вон лезть лишь бы закончить в срок чёртову игру, что станет концом всего, к чему они так долго шли.       Сердце обливается кровью, болезненно сжимаясь в груди, стоит лишь подумать. А эти мысли не отпускают ни на секунду. Он буквально засыпает и просыпается с осознанием, что собственными руками ведёт к краху либо семью, либо VAC, ведь если победит Чонгук, то проект просто прогорит и никто за него не заплатит столь большие деньги. Их просто не будет: все спонсоры отворачиваются от проигравших, а у какого-то бойца, на чьё имя оформлен заказ, просто не может быть такой суммы. Даже если речь идёт о том, кого прикрывает сама RT-Industries.       Звонок Хосока с ошеломляющей новостью стал последней каплей в его метаниях, окончательно перевесив чашу весов. Больше не раздумывая ни секунды, Джин оставил Намджуна в больнице и кинулся в офис, работающий даже по выходным.       Поэтому сейчас, стоя напротив злополучного кабинета, пытаясь привести в порядок дыхание, мучительно обжигающее лёгкие после бега, Джин собирается с мыслями, чтобы наконец вразумить Бонсу, пока ещё не слишком поздно.       Секретарь уже предупредил того, что пришёл Джин, поэтому короткий стук в дверь — последняя формальная преграда. Джин заходит в кабинет, где тело мгновенно сковывает фантомным холодом, и находит взглядом Бонсу, сосредоточенно изучающего документ за столом. Тот, не отрываясь, кивает на диван, стоящий возле стены, намекая сесть и подождать, пока он не освободится, но Джин игнорирует и останавливается прямо напротив стола.       Открытое непослушание заставляет Бонсу поднять предупреждающий взгляд на Джина, но когда он сталкивается с такой же решительностью в чужих глазах, то раздражённо выдыхает и всё-таки откладывает документ, откидываясь на спинку кожаного кресла.       — Что? — без каких-либо эмоций спрашивает он.       — Отец, пожалуйста, выслушай меня, — сдержанно начинает Джин, но голос подводит из-за сбитого дыхания, а нервы так и не отпускают, ни на миг не давая забыть, что стоит на кону. Поэтому он вдыхает поглубже и выпаливает, как на духу, — нам следует свернуть проект по разработке симулятора боёв.       Бонсу вопросительно выгибает бровь, но не выглядит сильно удивлённым — скорее даже скучающим. Он молча смотрит на Джина в ожидании продолжения, и тот после короткой паузы произносит:       — Ради этой игры мы «заморозили» другие проекты, направили все силы на неё, но сроки слишком малы. Нам не успеть. Но даже если мы волшебным образом справимся, то вероятнее всего наши усилия уйдут впустую: проект оформлен на Хана Минджэ, который собирается участвовать с ним на официальных соревнованиях, но ему не победить. Титул заберёт Чон Чонгук. Проект будет не нужен. У Минджэ не будет спонсоров, чтобы его оплатить, так что мы просто потеряем кучу времени и денег, — терпеливо объясняет Джин, стараясь звучать как можно спокойнее, хотя у самого сердце бьётся так, что практически не слышно собственных мыслей.       Это состояние лишь усугубляется, когда Бонсу ни с того ни с сего устало усмехается, снимая очки и массируя переносицу.       — Чон Чонгук это же твой друг, да? Тот, чьего робота Минджэ буквально за раунд размазал по рингу час назад? Ты про его «победу» говоришь? — без интереса уточняет Бонсу, проводя пальцем по подставке для дорогой перьевой ручки, придирчиво проверяя наличие никогда не бывавшей там пыли, словно даже это важнее их разговора.       У Джина случается замыкание, и до этого лишь поверхностный неуютный холодок пробирается до самых костей, потому что бой состоялся на подпольной арене. Его освещали лишь в закрытых кругах, информация не могла дойти до посторонних. А до Бонсу, который всю жизнь презирал робоспорт, — тем более.       — Откуда ты знаешь?..       Бонсу тяжело выдыхает, будто на его плечах сосредотачивается груз проблем всего мира, а после всё так же устало говорит:       — Сокджин, если я ненавижу робоспорт, это не значит, что я не могу быть в курсе того, что творится на аренах. Тем более, если этим так яро интересуется мой сын, настолько нелепо пытающийся скрыть своё увлечение.       Сердце Джина уходит в пятки, когда до него окончательно доходит: Бонсу всё это время знал, чем он «в тайне» занимался. Это было ночным кошмаром с того самого момента, когда только отец впервые поймал его на ринге и строго-настрого запретил возвращаться к «животным зверствам» под угрозой разрушить карьеру парней, тогда только начинавших путь в мире робоспорта.       Но вот Бонсу знает, и его абсолютно бесцветный голос, по которому совершенно невозможно сделать какие-либо выводы, лишь сильнее задевает оголённые нервы.       — Мне всё равно, что ты делаешь со своей жизнью до тех пор, пока это не ставит под угрозу статус семьи и компании, — монотонно продолжает Бонсу, медленно поднимаясь с кресла и подходя к панорамному окну. Свет уличных фонарей, отражающийся в зеркальных окнах окружающих высоток, падает на него, очерчивая статную фигуру, отбрасывая тени на лицо, тем самым придавая и так грубым чертам ещё больше жёсткости. — Но сейчас ты снова не видишь границ, сын, и позволяешь личным целям помешать развитию VAC.       — Но, отец… — пытается возразить Джин, но тут же оказывается перебит:       — Ты правда думаешь, что у меня нет своих связей в RT-Industries? — не повышая голос, сухо спрашивает Бонсу и оборачивается на Джина, отчего зеркальный блик от соседнего здания попадает и на него, ослепляя и заставляя инстинктивно отвернуться, как от хлёсткой пощёчины. Когда же Джин, быстро проморгавшись, вновь поворачивает голову, то сталкивается с давно привычным взглядом, полным разочарования. — Ты правда считаешь меня таким дураком, который пошёл бы на столь серьёзный риск без тщательной проверки? Я знаю больше вас, Сокджин. Победит Хан Минджэ — это уже решено. И после перехода на ручную систему VAC начнёт официально работать с RT-Industries. Если ты пошевелишь мозгами, то сразу поймёшь, какие перспективы нам открывает это сотрудничество. Я был бы глупцом, если бы так просто отказался от таких партнёров.       Точно удар поддых, слова выбивают из головы все мысли, оставляя Джина молча стоять, во все глаза смотря на отца и судорожно сглатывая ком, вставший поперёк горла, пока Бонсу продолжает:       — Я всего лишь прошу не позорить меня и выполнять работу должным образом. Так вот и делай это. И в следующий раз, если вдруг снова решишь отвлечь меня подобной ерундой, помни о том, что пара звонков — и вашей мастерской больше не будет. Как и будущего твоих друзей, — Бонсу произносит это так, будто это вовсе ничего не значит, но у Джина вся жизнь перед глазами пролетает, потому что слова отца моментально обрубают всевозможные пути решения проблемы, ставя в тупик, откуда просто нет выхода: под прицелом оказывается самое дорогое. — Ты меня очень разочаровываешь, Сокджин. Свободен.       Самое опасное и опрометчивое, что можно сделать, — недооценить своего врага. Но Джин вспоминает об этом, только когда остаётся с отсечёнными по щелчку пальца крыльями и заклеенным ртом, лишённый всякой возможности хоть как-то повлиять на ситуацию. Потому что отец знает даже про мастерскую…       Совершенно потерянный, он на автомате разворачивается к двери, за которой тут же раздаются чьи-то торопливые удаляющиеся шаги, но Джин не обращает на это внимания — только медленной поступью, будто пол в любую секунду может рухнуть, направляется к выходу из кабинета, за дверью которого уже никого нет.