Сталью о сталь

      В мастерской пусто. В душе — тоже. А взгляд уже которую минуту прикован к металлическим полкам, несколько лет хранящим безделушки, чей вес гораздо значительнее, чем может показаться.       Здесь много гравировок: красные, синие, жёлтые, большие, маленькие, с витиеватым шрифтом, с угловатыми, острыми буквами, с глянцевой поверхностью, с матовой. Глазу не за что зацепиться, ведь все абсолютно разные — нет ни одной похожей. Однако есть кое-что, что их объединяет, лишая всякой индивидуальности, — все они когда-то принадлежали роботам поверженных Чонгуком бойцов.       Однако есть ли смысл в вызывающей коллекции чужих гравировок, если собственной нет? Если собственная была позорно раздавлена лапой монстра настолько легко, будто создавалась не из прочной стали, а из кусочка бумаги? Когда-то ярчайшая палитра пестрящего краской металла сейчас становится чёрно-белой, потому что Чонгук не может ответить на эти вопросы. Нет ничего хуже неопределённости в деле всей жизни. И он никогда не испытывал её до этого момента. Однако теперь со вчерашнего вечера в голове неустанно крутится лишь один вопрос: способен ли один бой обнулить все предыдущие достижения?       Ответ должен быть очевиден, ведь звания чемпиона достоин лишь тот, кто умеет проигрывать. И в своё время Чонгук делал это с завидной регулярностью, совершенно точно воспитав в себе данное умение. Однако как он может допустить это сейчас, когда до финальных соревнований остаётся полгода, чёткая картина желанного будущего уже живёт в сознании, а мысли о риске, что он тоже может проиграть, напрочь стираются?       Чонгук зачёсывает назад влажные после душа волосы, всё так же не сводя задумчивого взгляда с полок, даже несмотря на то, что веки сами собой слипаются. Ему несильно досталось, да и спал он гораздо больше обычного, так что физическое состояние должно быть в норме. Однако эмоциональное истощение всё перечёркивает, заставляя испытывать трудности даже при обычном шаге, словно планету в один момент охватывает чудовищное землетрясение. Начавшись совершенно внезапно, оно продолжается со вчерашнего дня, не позволяя твёрдо стоять на ногах, расшатывая истерзанную душу и постепенно разрушая её изнутри.       Когда именно Хосок уходит, чтобы встретить Джина, — Чонгук не знает, но к этому моменту некогда уютная тишина родной мастерской начинает давить, безжалостно усиливая съедающее изнутри чувство одиночества. И словно за последнее время ему мало довелось испытать, он невольно поворачивает голову вправо — туда, где в ряд стоят роботы парней.       Матово-чёрный Suga.       Тёмно-синий гигант RM.       Нагло-розовый красавец Pinkie.       Ярко-зелёный J-Hope.       И…       И всё. Больше никого нет. Только роботы парней, каждый из которых является довольно опытным бойцом с неповторимым стилем ведения боя, но никто из них не замахивается на то, чтобы быть представителем команды на официальных. А вот Чонгук, чья роль заключается лишь в том, чтобы отстоять их позицию, выиграв соревнования, лишился робота, не справившись с единственной обязанностью.       Ужасно неправильно и стыдно, ведь получается, что он пошатнул веру самых дорогих людей, обманув их надежды.       С губ срывается долгий, тяжёлый выдох. Прошло слишком мало времени, чтобы потрясение отпустило полностью. Однако Чонгук чувствует, что с каждой секундой становится только хуже: узлы напряжения внутри завязываются всё туже, грозясь затянуться до такой степени, что распутать уже не получится никогда.       В этот момент где-то в закромах памяти начинают всплывать абсолютно все проигрыши. Один за другим, чтобы с каждым последующим настойчивый шёпот разума становился всё громче, умоляя отпустить. Просто взять и отпустить все мысли, потому что ни психика, ни тело уже не выдерживают.       Но Чонгук сильный. Поэтому, собравшись с духом, делает глубокий вдох, в последний раз будто проламывающий скованные рёбра, и выдыхает, прикрывая глаза…       Он проиграл.       Такое случается.       Это нормально.       Смирение, словно морской прилив, постепенно накрывает мягкими волнами, расслабляя нервы. Всё верно: то, что произошло, рано или поздно должно было произойти вновь. И теперь очередь Чонгука делать то, что должен. У него просто нет выбора: он обязан принять случившееся и прийти в себя, как бы трудно ни было, ведь он нужен парням. Они все друг другу нужны. Особенно сейчас.       Чонгук в последний раз бросает уже равнодушный взгляд на гравировки и направляется к выходу из мастерской. Стоит тяжёлой двери открыться, как со второго этажа до ушей тут же доносятся приглушённые голоса. Чонгук успевает сделать лишь пару неспешных шагов, прежде чем резко остановиться, уловив суть:       — …VAC действительно выгодно сотрудничество с RT-Industries, Хосок… Я и сам об этом думал, но проблема не в этом. Проблема в том, что они уже всё спланировали, а мы — лишь марионетки, чтобы разыграть это представление перед народом, внушить доверие, прикрывшись «честной» игрой. Понимаешь? — голос Джина искажается пространством, звуча значительно тише, однако даже так Чонгук различает в нём тревогу и опустошённость. Взгляд судорожно бегает по полу, пока не замирает на одной точке: Чонгук сосредотачивает всё внимание на звуках сверху, пытаясь уловить следующие слова. — Даже отец в курсе, что Минджэ должен победить. Раз до него дошла эта информация, то её точно можно считать гарантией их надёжного сотрудничества в будущем. Я очень долго думал, что можно с этим сделать, пытался с ним поговорить, но у меня буквально связаны руки…       — Почему? — без укора, но с явной настороженностью спрашивает Хосок, озвучивая тревожные мысли Чонгука.       Секунды, на которые тишина вновь заполняет коридор, а сердце ускоряет ритм, оглушающе громко отдаваясь где-то в висках, кажутся бесконечными, пока в один момент сверху не доносится:       — Отец знает про мастерскую… Про всю нашу деятельность знает. И будь уверен, у него даже рука не дрогнет, чтобы в один день разрушить и мастерскую, и вашу карьеру, если мы попытаемся помешать их планам. У нас нет шансов, Хосок. Чонгуку не по…       Слова вдруг прерываются, Чонгук вздрагивает — кто-то внезапно накрывает его уши тёплыми ладонями, не позволяя услышать «приговор». Он резко оборачивается и тут же встречается взглядом с хмурым Юнги. Как давно он зашёл? Или он всё это время тоже был здесь? Чонгук смотрит на него широко распахнутыми глазами, не понимая, как можно было настолько погрузиться в размышления, чтобы даже не заметить чужого присутствия.       — Не слушай их, — произносит Юнги, заглядывая прямо в глаза. — Нам не нужно кому-то «мешать», чтобы выиграть официальные. Ещё есть время, чтобы подготовиться к ним.       Чонгук выдерживает зрительный контакт, ясно различая в чужих глазах беспокойство вперемешку с сомнениями, старательно скрываемыми за натянутой уверенностью, и невесело усмехается. Со вчерашнего дня он слышит в свой адрес одни слова поддержки — и больше ничего. Сейчас этого становится так много, что чужая забота кажется жалостью, заставляющей скрипеть челюстью от отвращения к себе. Чонгук не ребёнок: его не нужно утешать каждый раз, когда он падает и разбивает колени — это ни к чему.       Тем более, разум уже начинает проясняться, начинает здраво анализировать ситуацию, подкидывая варианты решения проблемы, однако после услышанного всё сводится к одному: сидеть и не рыпаться, потому что теперь под угрозой не только участие в официальных, но и мастерская, буквально вся их жизнь. Осознание горечью оседает внутри, ведь они в ловушке: против них гиганты крупных корпораций, давящих на больное. Поэтому главным вопросом сейчас является: кто же за них? Сколько людей осталось на их стороне после позорного проигрыша Чонгука?..       Он рвано выдыхает, устало потирая переносицу, и гонит лишние мысли прочь.       — Ты прав, время ещё есть, — в конце концов соглашается Чонгук, возвращая взгляд на не менее измотанного Юнги, которого в последнее время явно тяготит что-то ещё: он почти не появляется в мастерской, ведёт себя даже более отстранённо, чем обычно, а его колкие, с толикой ироничного юмора замечания и возмущения совсем сходят на нет. И если раньше Чонгук старался не лезть, то сейчас, когда ситуация и так достигает вершины безысходности, хочется почувствовать возможность повлиять хотя бы на что-нибудь, поэтому, поддаваясь порыву, он резко произносит, — лучше скажи, что с тобой творится? Ты даже ни разу не приехал к Намджуну в больницу после того дня. Да и в мастерской ты почти не появляешься…       Чонгук говорит это, и тут же жалеет, потому что чужая хрупкая уверенность моментально перекрывается холодной ожесточённостью: Юнги сжимает кулаки и отворачивает голову, отчего становятся заметны напрягшиеся желваки, выдающие истинные чувства. Он замыкается в себе, изо всех сил изображая равнодушие. Впрочем, как и всегда, когда давят на больное, будто упиваясь чужой беззащитной слабостью. Вина болезненно укалывает сердце, ведь Чонгук осознаёт: не сдержался. Подсознательно попытался переложить груз собственной уязвимости на другого — получилось. Однако легче не стало.       — Слушай, я… — только он собирается извиниться за резкость, как вдруг раздаётся звонок в дверь.       Чонгук вздрагивает, машинально хватаясь за карман спортивных штанов и обнаруживая, что телефон остался в мастерской, — он пропустил фотографию с регистраторов на повороте, которая была его последней возможностью морально подготовиться.       Теперь же его застают врасплох.       И стоит Юнги открыть дверь, как Чонгук в этом убеждается, ведь с порога на него смотрят до боли знакомыми «искусственными» глазами, искренность которых скрыта под синими линзами. В этот краткий миг, когда их взгляды встречаются, он чувствует, будто даже то самое землетрясение стихает. Но лишь для того, чтобы в следующее же мгновение под его ногами разверзлась пропасть и он рухнул прямиком в эту бездну. Потому что осознание приходит слишком поздно: он совершенно не готов к их встрече. Только не сейчас, когда от внутреннего спокойствия и рассудительности остаются одни руины.       Тело вновь сковывает от напряжения, а сердце по новой принимается суматошно ударяться о рёбра, когда по решительному взгляду Тэхёна Чонгук понимает всё без слов: то, о чём тот собирается рассказать, — вовсе не глупый пустяк.       — Мы подождём наверху, — коротко бросает Юнги, быстро оценив ситуацию.       Он поднимается по лестнице к остальным, уводя за собой непривычно тихого Чимина, присутствие которого Чонгук замечает лишь сейчас. И даже когда их шаги полностью стихают и они с Тэхёном остаются наедине, выражение лица последнего не смягчается, а словно наоборот: приглушённый свет, до этого казавшийся таким тёплым и обволакивающим, теперь очерчивает резкими тенями его скулы и точёную линию подбородка, придавая чертам неестественную грубость.       Вроде перед ним сейчас всё тот же Тэхён, но абсолютно чуждая холодность превращают его в совершенно другого человека, от которого неизвестно, чего ожидать. Однако Чонгук, наблюдая за ним уже третий месяц, наивно желает довериться своему чутью, которое робко предполагает, что самому Тэхёну сейчас совсем не легче, что такое поведение — лишь следствие его тяжёлого решения сделать ещё один шаг навстречу и рассказать о чём-то важном. О чём-то таком, что невозможно выдавить из себя, не отказавшись от каких-либо чувств.       — Привет, — первым начинает Тэхён без намёка на мягкость в голосе, чем на корню обрубает даже простые мысли Чонгука о том, чтобы как-то разрядить обстановку. Чонгук успевает только машинально кивнуть на такое холодное приветствие, как тот одним вопросом моментально заставляет забыть все слова, — помнишь наш вечер на пляже?       Конечно, помнит. Каждую мелочь: прохладную воду, мягкими волнами ласкающую кожу, и жар чужого тела на её фоне; количество звёзд, отражающихся в синих, до мурашек доверчиво смотрящих глазах и привкус морской воды на нежной шее и груди; чужие подрагивающие губы и тихое рваное дыхание вперемешку с робкими стонами — он всё помнит. Но сейчас при взгляде на человека перед собой Чонгуку кажется, что это его собственные выдумки. Оттого он лишь вновь молча кивает, до боли закусывая щёку изнутри, и Тэхёну этого вполне достаточно, чтобы продолжить:       — А наш разговор? Помнишь, ты спрашивал, есть ли у меня кто-то? — звучит по-прежнему сухо.       У Чонгука внутри всё сжимается так же, как в тот вечер, потому что ответа на этот вопрос так и не последовало. Он пытался выкинуть тревожные мысли из головы, просто не думать, не вспоминать, словно так этот возможный «кто-то», даже если и есть, перестанет существовать. Однако теперь, когда Тэхён с отстранённой решимостью заводит об этом разговор, Чонгук чувствует, что летит в ту самую пропасть ещё быстрее.       — Да. Есть.       Чонгук замирает на полувздохе, до боли резко распрямляя плечи, будто в позвоночник внезапно вгоняют штык.       — Точнее был, — поправляет себя Тэхён, и Чонгук совсем тихо, даже осторожно выдыхает, боясь, что снова ослышался. — Но по многим причинам это уже давно нельзя было назвать нормальными отношениями. И, к сожалению, понял я это только вчера.       — Ты об этом хотел рассказать? — хриплым из-за долгого молчания и кома в горле голосом спрашивает Чонгук.       — Да, но это не всё, — ни секунды не медля, чётко отвечает Тэхён, а у Чонгука сердце уже до боли заполошно бьётся, волнами гоняя по телу тревогу.       — Тогда… Давай пройдём в мастерскую, и ты мне всё наедине расска… — словно ища пути спасения, нервно произносит Чонгук и уже поворачивается к металлической двери, как следующие слова прибивают его к полу:       — Нет.       Чонгук сглатывает, отнимая руку от сенсорного замка, и медленно оборачивается на Тэхёна, впервые замечая трещину в строгой маске. Тот стоит с ровной спиной, сжимая кулаки, практически полностью скрытые длинными рукавами толстовки, и закусывает губу. В этот момент Чонгук видит за искусственной синевой единственную искреннюю эмоцию — страх. Она появляется лишь на краткий миг, и он сначала думает, что ему только кажется, но в следующую секунду Тэхён вновь оступается, позволяя голосу на мгновение дрогнуть:       — Я… — он прокашливается, отводя взгляд, но когда возвращает его на Чонгука, то линзы вновь превращаются в защитный барьер, не пропускающий ни единой эмоции. — Я виноват перед всеми вами, Чонгук. Так что мы не можем поговорить наедине.       В горле пересыхает, но Чонгук всё равно судорожно сглатывает: ситуация становится совсем запутанной. Одно дело, если это касается только его: подумаешь, поигрались и выбросили, кто не ходил с разбитым сердцем? Однако совсем другое, когда это накладывает отпечаток на его семью. И судя по чужим словам, Тэхён затрагивает самое дорогое.       Всё моментально приобретает совершенно другой оттенок, и внутри тут же срабатывает защитный механизм, искореняющий и страх, и беспокойство, и тревогу. На смену в мгновение ока приходит жёсткость, что заостряет черты лица и придаёт взгляду непривычную суровость, такую, с которой Тэхён ещё не сталкивался.       — Ну, пойдём, — голос Чонгука становится совсем твёрдым и бесстрастным.       Из-за резкой перемены Тэхён лишь сильнее напрягается, но и решимости, кажется, у него только прибавляется. Он этого добивается? Такой реакции Чонгука ожидает? Чувствует, что подобное отношение заслуженно и пытается выбить больше агрессии в свою сторону, чтобы было легче признаться?       Что же он натворил?..       Чонгук до боли сжимает челюсти и молча кивает в сторону лестницы, призывая подняться. Они оказываются на втором этаже в считанные секунды, и их встречает такая же напряжённая тишина. Чонгук обводит быстрым взглядом гостиную, где на кресле сидит задумчивый Хосок, рядом на диване — Джин, а напротив — Юнги с тихим, но явно обеспокоенным Чимином, у которого по-прежнему даже сквозь слои консилера виднеются синяки под глазами и царапины на скуле.       — Ну, удиви нас, — невесело усмехается Хосок, нечитаемым взглядом наблюдая, как Тэхён садится в кресло напротив.       Тот скрещивает руки на груди, сутуля плечи, и медленно оглядывает каждого из парней, словно оценивая их настроение, пока не останавливается на Чонгуке. Их взгляды на миг пересекаются: Тэхёна — полный сожаления, и Чонгука — оледеневший настолько, что теперь его эмоции являются загадкой. Однако Тэхён почему-то выбирает именно его точкой, на которой сосредотачивает всё внимание. Не пол, не стену, не маленькую вазочку с орехами на столе, а самого Чонгука. И его грудь только коротко вздымается, прежде чем он произносит:       — Пожалуйста, выслушайте меня сначала. Все, — делает акцент он, бросая быстрый взгляд на Чимина, словно тот тоже не знает всей истории, а потом вновь возвращает внимание на Чонгука, будто адресует свой рассказ ему одному. — Помнишь, я говорил, что лично знаком с Минджэ? — мерзкое предположение ядовитым сорняком пускает корни в глубины души, но Чонгук не позволяет ему прорасти, пристально смотря в синие глаза в ожидании продолжения и стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. Однако следующие слова перечёркивают все попытки, — это он был моим молодым человеком. Мы были вместе шесть лет, но всё закончилось вчера.       Лица присутствующих искажает искреннее удивление, граничащее с шоком, а Чонгук лишь горько усмехается, опуская голову. Все молчат, кажется, переваривая чужие слова, и только обычно улыбчивый и доброжелательный Хосок, чьи губы сейчас кривятся в ничем не прикрытом презрении, подаёт голос:       — Не для наших ушей это предназначено, и не нам принимать решение, что делать с этой информацией, но на месте Чонгука я бы выставил тебя за дверь прямо сейчас. И если ты собрал всех нас только для того, чтобы рассказать об этом, то…       — Я украл чёрный ящик Джейкея, — на одном дыхании выпаливает Тэхён и тут же поджимает губы, продолжая смотреть только на Чонгука.       Я украл чёрный ящик Джейкея…       Я украл чёрный ящик…       Я украл…       Я…       Что?       Чонгук резко поднимает голову, впиваясь нечитаемым взглядом в Тэхёна. Смысл доходит моментально, но все мысли теряются в глухом шуме, в который превращается призрачное эхо прозвучавших слов. Чонгук не двигается. Только смотрит застывшим взглядом на Тэхёна, прямо в синие глаза, будто пытаясь прорваться сквозь эту раздражающую голубую фальшь и добраться до настоящих чувств, до правды, которая просто не может быть такой.       Потому что как это могло произойти? Что двигало Тэхёном? Чонгук ведь всё это время только и делал, что отдавал всего себя, раскрывал душу перед другим человеком и был уверен, что ему открываются в ответ. Однако нет: это лишь излишняя самоуверенность снова играет с ним злую шутку.       В глазах Чонгука застывает так и не озвученный вопрос: за что? Он не понимает, как реагировать, ведь мысли в голове сливаются в одну кучу, когда Тэхён неотрывно смотрит на него в ответ. Гостиная, надвигающиеся тучи за окном, парни и их голоса, если они вообще звучат, — всё вокруг на время пропадает и появляется лишь тогда, когда Тэхён на краткий миг отводит взгляд в сторону. Чонгук инстинктивно поворачивается туда же и видит Хосока, стискивающего челюсти от злости. Сам он тоже должен злиться?..       — Зачем ты… — сквозь зубы начинает Юнги и тут же замолкает, испуганно оборачиваясь на Чонгука.       Все оборачиваются.       А Чонгук лишь опирается локтями на широко расставленные колени, склоняя голову, и уже не контролирует рвущийся наружу раскатистый смех. Его трясёт: плечи лихорадочно содрогаются, пока из груди вырывается задушенный хохот. В области рёбер сводит ужасными судорогами, и с каждым новым приступом это чувство поднимается всё выше, пока он не начинает задыхаться, словно кто-то затягивает ему удавку на шее.       Чонгук теряет ощущение времени, полностью отдаваясь этому помутнению, и пока его накрывает очередная волна безудержного смеха, никто не смеет что-либо сказать. Все только смотрят на него широко распахнутыми глазами, не говоря ни слова. Накопившееся напряжение уходит, становится легче, и он с шумом выдыхает уже чисто по инерции. А после резко вскидывает голову, до боли зачёсывая влажные волосы назад и открывая вид на покрасневшее лицо. Игнорируя остальных, он уставляется на Тэхёна диковатым от нахлынувшего адреналина взглядом, немо требуя объяснений, но видя перед собой лишь глаза, полные ужаса. Ужаса, что не могут скрыть даже чёртовы линзы.       — Я… — Тэхён судорожно сглатывает, сильнее сжимая толстовку на плечах, и переводит дыхание, чтобы голос дрожал хотя бы не так явно. — Меня просил Минджэ. Я понимаю, как… Как глупо это прозвучит, но в силу обстоятельств я был уверен, или скорее хотел верить в то, что Минджэ просто проверит, чист ли ты, честно ли ведёшь бои. Но когда понял, что это было лишь с целью найти твои слабые места, было уже поздно: я отдал ему ящик с нашим боем… Ну, с тем, что был реваншем уже тут, в мастерской, — его голос крепчает, наполняясь былой решимостью, и следующие слова он произносит, уже будучи полностью уверенным в собственной правоте, — это моя вина, что ты проиграл. Бой с самого начал был нечестным: Минджэ видел тебя насквозь.       — Это не так работает, — грубо прерывает Чонгук, исподлобья смотря в искусственные глаза. Он стискивает челюсти оттого, что незажившую рану вновь начинают ворошить. Его распирает от эмоций, от злости, но не на самого Тэхёна, а на его попытку переложить ответственность за проигрыш, ведь это вынуждает чувствовать себя жалким до мозга костей, потому что, как ни крути, Чонгук сам проиграл бой. Это всецело его собственная вина, ведь именно ему не хватило силы и навыков, чтобы одолеть такого соперника. — По одному бою невозможно сделать выводы о слабостях бойца, нужно больше материалов. Если Минджэ устроил ящик с одним спаррингом, то он должен был преследовать другую цель.       Тэхён на миг вскидывает брови, проглатывая грубость и акцентируя внимание лишь на смысле слов, а после немного заторможенно отвечает:       — Его действительно на тот момент устроил ящик с одной записью. Но он требовал принести остальное после вашего боя…       «Но я не стану этого делать», — договаривают уже полные боли глаза, словно отзеркаливающие состояние самого Чонгука.       Он сглатывает ком в горле и опускает взгляд на чужие скрещенные руки, до побеления костяшек сжимающие толстовку на плечах, и вдруг отчётливо понимает, что для Тэхёна это единственный способ сдержать дрожь. Как и для него самого. Ведь пусть минутная ярость и отступает, боль не уходит никуда — только пускает корни глубже, в самое сердце.       — Пиздец ты стелешь… — неожиданно для всех с губ Юнги срывается грубый смешок, и Чонгук поворачивается к нему, видя, как на чужом лице застывает откровенная неприязнь. — Вроде бы делал для Минджэ, но вот вы уже и не вместе… Или всё-таки вместе и это очередной пиздёж? — спрашивает он, чуть ли не задыхаясь от собственного же яда.       — Да, что заставило тебя именно сейчас отвернуться от Минджэ? Тем более, после стольких лет отношений, — поддерживает Хосок, надавливая ещё сильнее и даже для приличия не стараясь скрыть издевательскую насмешку в голосе.       Тэхёну не верят. А Чонгук не слышит ни голоса разума, ни зова сердца — чувствует себя лишь наблюдателем, не одарённым оценочным суждением. Он медленно скользит по Тэхёну взглядом и понимает, что тот совсем не удивлён: он был готов к такому исходу. Только неконтролируемо дрогнувшая и вмиг закушенная губа выдаёт его состояние, так старательно прикрывавшееся решительностью.       Сейчас чужая маска вновь идёт трещинами, но теперь уже безвозвратно. И что-то внутри у Чонгука дрогнуло, ведь в глазах напротив застывает ровно та же боль, те же неозвученные чувства, что и тогда, в тот вечер на пляже, в искренности которого Чонгук не сомневается. Своими вопросами парни только выуживают на поверхность всю правду, которая безусловно делает Тэхёну больно, но которую они все заслуживают знать.       Лишь сейчас тот позволяет себе закрыть подрагивающие веки, словно так будет легче ответить, и, собравшись с силами, произносит:       — Потому что он давно уже не тот, кого я полюбил. Тот Минджэ никогда бы не пошёл на убийство, а этот человек настолько ослеплён жаждой мести, что позволил такому случиться.       — Что его так изменило? — неожиданно даже для самого себя спрашивает Чонгук.       Тэхён медленно открывает покрасневшие, но абсолютно сухие глаза, встречаясь с ним взглядами, и тихо отвечает:       — Скандальные соревнования во Франции. Ты знаешь эту историю, только вот Минджэ действительно подставили: в его Кайросе не было сторонних микросхем. Всё абсолютно точно было чисто. Но чтобы реализовать свои планы, французской ассоциации нужно было добиться победы их пешки — Даниэля Брюне. Минджэ был и правда сильным бойцом, так что они просто решили слить его: выставили козлом отпущения и просто дисквалифицировали, — Тэхёна слышат все, но адресуются слова только Чонгуку.       И последний прекрасно это чувствует. Он видит настоящий страх, видит многолетнюю боль за синими линзами, но что самое важное: он наблюдал и последствия, которые просто невозможно отыграть. Последствия, которые проявлялись в каждом движении Тэхёна, в каждой его неискусственной улыбке на протяжении всего их общения. Поэтому он безошибочно улавливает ужасающий подтекст чужих слов: Тэхён боится повторения истории.       Только вот теперь на месте Минджэ — Чонгук.       Понимают это только они вдвоём, в моменте разделяя сковывающий внутренности страх, неподвижно смотря друг другу в глаза и не смея разорвать хрупкую связь. И с каждой секундой Чонгук чувствует, как она крепчает, пока где-то далеко, словно в другой реальности, не раздаётся голос брата:       — Как мы можем тебе верить?       А Чонгук уже сам готов ответить на этот вопрос. Но вместо этого лишь обводит взглядом парней: Хосок сидит в кресле, оперевшись на колени и буравя Тэхёна яростным взглядом, явно с трудом сдерживаясь, и Чонгук даже представить не может, сколько сил тому приходится прикладывать, чтобы прямо в моменте не задушить Тэхёна голыми руками. Однако Чонгук прекрасно понимает его: будь он на месте Хосока, давно бы уже вышвырнул «причину» его боли за дверь.       Джин оказывается единственным, кто хотя бы на первый взгляд справляется с эмоциями: он не двигается, сохраняя полное молчание и сосредотачивая всё внимание на вазочке с орешками, будто у него ещё есть силы, чтобы контролировать поток мыслей. А дальше Чонгук с лёгким удивлением оборачивается на Чимина, словно лишь сейчас вспоминая о его присутствии. Однако вопросы о тишине и фантомности последнего исчезают, стоит только взглянуть на его лицо: у него точно такое же выражение скорбной потери, какое было у Тэхёна, когда выяснилось, что к убийствам причастен Минджэ. Так, выходит, Чимин тоже не знал?..       — Если я вру, то зачем всё рассказал? Зачем признался? — возвращает в реальность тихий, но вновь ставший твёрдым голос Тэхёна. — Вы не представляете, как мне жаль, что так вышло. Но я хочу вам помочь. Хочу всё исправить, потому что вы заслуживаете победы, как никто другой, — произносит он, расцепляя руки на груди и впиваясь пальцами в подлокотники кресла.       — И как ты собираешься это сделать? — всё ещё издеваясь, бросает Юнги, явно уставший от затянувшегося цирка. Он уже было откидывается на спинку дивана, закатывая глаза, но следующий вопрос Тэхёна словно прибивает его к стене:       — А как вы собрались победить Кайроса Минджэ?       Юнги напрягается, с подозрением щуря глаза, и менее беззаботным, но всё ещё язвительным тоном произносит:       — Он должен выступать с роботом компании, если ты не забыл правила. У них вообще-то нет четырехруких моделей, так что…       — Сейчас нет, — словно гром среди ясного неба, раздаётся голос до этого молчавшего Джина. Все переключают внимание на него, и он, на мгновение задержав взгляд на каждом из команды, с тяжёлым выдохом продолжает, — мне тоже больно это признавать, но Тэхён прав. Учитывая то, насколько все вокруг уверены в победе Минджэ и как сильно рискует компания, делая настолько высокую ставку, они точно сделают всё возможное и невозможное, чтобы добиться его победы. И если разработать ограниченную партию четырехруких роботов специально под него, прикрывшись всеобщим «нововведением», — способ подарить ему титул, то они точно пойдут на это. Можете не сомневаться. Остаётся только ждать, пока достоверная информация о процессе разработки дойдёт до Тэджуна и он передаст её нам.       — И что тогда? Будем переучивать Гука на этих роботах? — осторожно спрашивает Юнги голосом, вмиг потерявшим былую издёвку.       Он озвучивает терзающий каждого вопрос, но ни у кого нет ответа. Сейчас все они только и могут, что слепо предполагать, строить эфемерные планы, основываясь лишь на собственных домыслах, но всё это будут пустые догадки. Чонгук чувствует, как все они теряют уверенность даже в завтрашнем дне, впервые так явно, так по-настоящему осознавая, насколько близки к потере того, чем дышат. Он опускает голову, запуская пальцы в волосы, и жмурит глаза, судорожно пытаясь придумать хоть что-нибудь, как вдруг раздаётся чёткое:       — Нет, — Тэхён говорит настолько уверенно, что во всеобщем безнадёжном молчании это режет слух, моментально приковывая к нему внимание. — Четыре месяца — слишком мало, чтобы научиться управлять четырехруким. Минджэ ещё до официальных соревнований во Франции подсел на эту идею и за год до них начал тренироваться. И я вместе с ним, потому что мне идеально подходит эта техника по параметрам и стилю ведения боя. Да и Минджэ нужен был спарринг-партнёр, чтобы как следует тренироваться, но не это важно… Важно то, что мы потратили на это несколько лет, и Чонгук, каким бы умелым бойцом ни был, не успеет научиться. Тем более, его настоящая манера драться слишком сильно отличается от необходимой. Так что единственное, что он успеет сделать, — это научиться драться с четырехруким, — замолкает он, но его слова эхом продолжают звучать в голове каждого. — Помнишь, ты спрашивал, есть ли я у тебя? — спустя несколько секунд спрашивает Тэхён, вновь обращаясь к одному Чонгуку. — Так вот ответ: есть. А ещё у тебя есть Ви — четырехрукий робот, которым я умею управлять. Поэтому используй нас, — смотря строго в чёрные глаза, как никогда серьёзно говорит Тэхён.       Тэхён, которого раньше с трудом можно было уломать на бой, сейчас сам предлагает себя в качестве партнёра для тренировок. Он не просит прощать его. Не молит о доверии. Не пытается оправдать себя и выторговать второй шанс. Нет. Он предлагает воспользоваться его навыками, в наглую распорядиться ими, чтобы добиться победы.       Чонгук сглатывает: он был бы очарован столь стойким самопожертвованием, такой самозабвенной готовностью буквально полностью отдать себя… если бы не обстоятельства, продолжающие садистски истязать душу. Чонгук чувствует себя их заложником, потерявшим свободу воли и способность испытывать какие-либо эмоции, ведь всё сворачивается в один ком. И единственное, что он ощущает предельно чётко, — стук бешено бьющегося сердца. Оно колотится, гоняя адреналин по венам, суматошно призывая Чонгука уносить отсюда ноги, спасаться как можно скорее, пока не поздно. Но он продолжает сидеть, сильнее сжимая руки в замок, словно тот способен «запереть» безудержную, нервную дрожь. А всё потому, что разум не обмануть. Он знает: уже поздно бежать.       В гостиной повисает тишина. Она давит, натягивая нервы и путая мысли, заглушая те своим звоном. Каждый утопает в болоте собственных суждений, и, чтобы не потеряться в этом лабиринте, Чонгук поднимает взгляд на Тэхёна.       В моменте тело будто прошибает током, потому что внезапно приходит чёткое осознание, насколько же сильной оказывается его зависимость. Ему слишком важно знать, имело ли их общение хоть какое-то значение для Тэхёна, был ли тот искренен в своих чувствах и переживаниях и что из всего того, что между ними произошло, было волей самого Тэхёна, а не прихотью того ублюдка. Он не может напрямую спросить на глазах у остальных, не может выставить себя столь жалким, так наивно привязавшимся к чужому человеку, точно подросток. Поэтому эта неизвестность становится определяющей в решении Чонгука.       И когда он понимает, что все взгляды поочерёдно приковываются к нему в ожидании его вердикта, он говорит единственное, что на данный момент считает правильным:       — Я услышал тебя, Тэхён. С завтрашнего дня мы начинаем тренировки.