Сталью о сталь

      — Ты так ничего и не скажешь? — как только феррари останавливается возле его дома, спрашивает Тэхён, смотря себе под ноги.       А Чимин не сводит взгляда с лобового стекла, продолжая до белеющих костяшек сжимать пушистый красный руль. Они доехали от самой мастерской до студии Тэхёна в полном молчании. Однако это была не та комфортная тишина, что изредка сопровождала их, приятно вымотанных каким-нибудь мероприятием. Это было молчание, которое давило сильнее неподъёмного груза. Молчание, что говорило громче тысячи слов: Тэхён слишком сильно облажался.       — А что ты хочешь услышать? — сквозь зубы произносит Чимин, до боли сминая мягкий мех. Внутри всё вспыхивает ярчайшими звёздами негодования и сильнейшего разочарования с того самого момента, когда первое ошеломление сошло на нет, уступив место чувству сродни тому, от которого человек задыхается, будучи преданным. Чимин задушено выдыхает, резко оборачиваясь к Тэхёну, и его срывает. — Что ты хочешь от меня? Чтобы я тебя по головке погладил и сказал, какой ты молодец? Какого чёрта, Тэ?! Почему я узнаю о том, что ты сделал одновременно с этими… — он судорожно машет рукой, пытаясь подобрать нужное слово, но в голову ничего не приходит. — Я же твой друг! Я хоть раз давал повод сомневаться во мне? Какого чёрта ты мне ничего не рассказал сначала? С самого начала… Мы бы вместе всё решили!       — А как ты себе это представляешь?! — взрывается Тэхён, давая выход эмоциям, и устремляет на Чимина полный отчаяния взгляд. — Как ты себе представляешь: я бы просто подошёл к тебе и сказал, что Минджэ вынуждает меня украсть чёрный ящик? Ты же и так всей душой его ненавидел!       — И хочешь сказать, что я был не прав? — возмущённо вскидывает брови Чимин, смотря на Тэхёна так, будто тот сморозил сущую глупость.       — Прав, но… — Тэхён запинается, резко выдыхая, и жмурит глаза, отворачиваясь. — Слушай, мне жаль, что ты узнал обо всём именно так, ясно? Но я не мог по-другому.       — Почему? Почему ты не рассказал хотя бы после того, как это сделал, чтобы мы вместе решили, как лучше действовать дальше? — с открытой претензией в голосе спрашивает Чимин, в порыве эмоций наклоняясь к Тэхёну.       — Потому что ты бы начал отговаривать признаваться во всём! — в тон ему отвечает Тэхён, хмуря брови.       — Конечно бы начал! Ты дурак? Ты только завоевал доверие этих людей, у тебя только всё начало налаживаться после Минджэ, и ты решил всё вот так испортить своим признанием? — Чимин хватает Тэхёна за плечи, глядя на него широко распахнутыми глазами в ожидании ответа, отчего тот лишь испуганно вздрагивает.       Его потерянный взгляд мечется по лицу Чимина, пока того буквально физически продолжает разрывать от возмущения и несправедливости: он тяжело дышит, изо всех сил стараясь сдерживать эмоции, чтобы не сказать лишнего, о чём точно пожалеет. И с каждой секундой этой борьбы с собой Чимин лишь сильнее впивается пальцами в плечи Тэхёна, несомненно делая больно, но тот терпит.       Чимин не понимает. Как человек, привыкший думать только о собственной выгоде, Чимин искренне не понимает, почему Тэхён во всём признался. Сам бы он никогда так не поступил, если бы это помешало его планам. А в ситуации Тэхёна этот поступок перечеркивает буквально все его прежние заслуги перед парнями, поэтому такой жест добродетели остаётся для Чимина загадкой.       Он смотрит на опешившего Тэхёна, поджав губы, пока грудь сдавливает от оставшегося напряжения, не позволяющего нормально вздохнуть, а тот, кажется, наконец отходит от потрясения и уже гораздо тише произносит:       — Вот именно поэтому я и рассказал им обо всём, Чимин… — Тэхён мягко обхватывает запястья чужих рук, до синяков сдавливающих его собственные, и его взгляд вдруг наполняется понимающим теплом, словно перед ним сидит ребёнок, не осознающий несправедливости этого мира, а не Чимин, готовый вот-вот разревется от гнева и разочарования. — Я хочу, чтобы однажды они смогли назвать меня одним из них. Наше общение почти с самого начала строилось не на том, что в дальнейшем могло бы привести к чему-то большему. А я этого хочу, Чимин. Они заслужили знать всю правду, и это справедливо — предоставить им возможность решить: давать мне шанс после всего, что я сделал, или нет. Понимаешь, о чём я? — с надеждой спрашивает Тэхён, чуть сильнее сжимая чужие запястья.       Чимин ещё мгновение смотрит в синие глаза, заломив брови, а потом с тихим хныканьем разжимает руки и опускает голову, утыкаясь лбом в плечо Тэхёна.       — Понимаю, Тэ, — тянет он, — но не поддерживаю, потому что очень сомневаюсь, что после всего этого тебе дадут шанс. Ты видел их лица? Они же ненавидят тебя… Я же тебе только лучшего желаю. Я видел, как ты начал расцветать рядом с Чонгуком. Ты же наконец жить по-настоящему стал! Зачем нужно было так быстро всё портить? Ты же мог рассказать всё после соревнований, когда уже всё уляжется, все забудут о проигрыше и получше тебя узнают. Зачем сейчас?.. — Чимин прижимается лбом к плечу Тэхёна, сжимая в пальцах края чужой толстовки, а тот в ответ лишь кладёт ладонь на его волосы, принимаясь успокаивающе перебирать персиковые пряди будто в попытке извиниться за долгое молчание.       — Ты прав, возможно, я всё испортил, и они действительно «вышвырнут» меня после соревнований, но… Я уже сказал, Чимин: я не мог и дальше лгать им. Они ни одним вздохом этого не заслужили. Разве ты так не считаешь? — тихо спрашивает Тэхён, словно стараясь достучаться до того сквозь эгоистичную натуру.       Чимин чувствует это, и с губ сама собой срывается грустная усмешка. Он прекрасно знает все свои пороки: своё самомнение, упади он с высоты, которого — расплющило бы так, что мать родная бы не узнала; свой эгоизм, за призмой которого существование других людей зачастую теряет какое-либо значение; свой нарциссизм, взращиваемый годами успешной карьеры самой востребованной модели. Да, он знает и принимает, ведь иначе бы эта индустрия красоты и культа противоречащего природе идеала заживо съела его с потрохами, не позволив даже близко подойти к подиуму.       Однако, где моделинг, а где обычная жизнь с реальными людьми, искренними чувствами, моралью и простым человеческим состраданием… Чимин бы давно потерял эту тонкую грань, если бы не Тэхён, вовремя возвращающий на землю и каждый раз спасающий от падения в пучину беспросветного самолюбия и вседозволенности.       Они так и сидят: Тэхён, который продолжает мягко играться с розоватыми волосами, успокаивая бурю приятными массажными движениями, и Чимин, который только ближе тянется через коробку передач и вдыхает родной цветочно-древесный аромат, который они вместе тщательно подбирали ещё несколько лет назад в одной из самых известных парфюмерных Парижа. В объятиях Тэхёна всегда было по-семейному уютно и комфортно, и даже сейчас, когда Чимин готов взорваться от раздражения, но не из-за самого друга, а из-за его дурацкой привычки делать как можно лучше для других, а не для себя.       — Знаешь, из нас двоих ты всегда был слишком добрым и правильным… — устало усмехается Чимин и слышит, как Тэхён вторит его грустному смешку, ведь оба знают, что один раз это уже привело последнего к необратимым последствиям. — Но я всё ещё злюсь на тебя, — внезапно добавляет Чимин и отстраняется, уже немного отойдя от произошедшего, — так что давай, хорошим мальчикам пора домой, а папочке нужно выпустить пар.       Тэхён смеётся, мотая головой. Он смотрит полным облегчения взглядом на Чимина, что с наигранным высокомерием и пафосом приглаживает растрёпанные волосы, зачёсывая их назад, и собирается уже выйти, как вдруг на мгновение оборачивается и произносит:       — Только будь с ним аккуратнее, ладно?       Чимин тут же расплывается в лукавой ухмылке от того, что друг видит его насквозь, и с предвкушением отвечает:       — Не волнуйся, Тэ-Тэ, с ним я буду предельно аккуратным.

⚙️⚙️⚙️

      Гудки в динамиках машины звучат дразняще, тягуче, пока за окнами феррари неспешно мелькают деревья и многоэтажки. Чимин не торопится и в четвёртый раз методично набирает один и тот же номер. Он обязательно поднимет трубку. Чимин уверен, что даже сейчас он просто сидит над настойчиво мигающим экраном и показательно не принимает вызов, вполне очевидно демонстрируя своё отношение к ситуации. Разумеется, Чимин попадает под раздачу: его теперь тоже не ждут в мастерской с распростёртыми объятиями, хоть он и не знал ни о чём. Однако его самого это мало заботит: он привык добиваться желанного, поэтому с особым трепетом набирает выученный наизусть номер в пятый раз.       Протяжные, монотонные гудки, перебивающие тишину салона, становятся настоящей музыкой для ушей, не позволяющей лукавой улыбке сходить с лица. Чимину нравится эта игра: Юнги будто набивает себе цену с каждым непринятым звонком, доказывая, что именно он здесь хозяин положения. Но Чимин-то знает правду.       Из них двоих это он — хищник, играющий со своей жертвой: та уже загнана в угол, ей некуда бежать, но он продолжает развлекаться, теша своё самолюбие и позволяя той наивно полагать, что у неё всё ещё есть шанс на спасение.       Глупость. Его нет с того момента, как их взгляды пересеклись на ROBOT-арене.       Кажется, после девятого звонка до Юнги это тоже начинает доходить, и он всё-таки принимает вызов:       — Ты ещё смеешь названивать мне после всего, что сегодня произошло? — грубый голос заполняет весь салон, отражаясь на подкорке сладким эхом. Его раздражённая хрипотца пробирается внутрь, щекоча нервы, отчего Чимин чуть ли не закатывает глаза, глубже зарываясь пальцами в пушистый мех, приятно ласкающий кожу.       — А ты смеешь не отвечать мне после всего, что я для вас сделал? — игриво спрашивает Чимин, закусывая пухлую губу, и тут же кривится от лёгкого укола боли. Он на мгновение переводит взгляд на зеркало, в очередной раз осматривая следы от глубокой царапины на щеке, почти сошедшие, но до сих пор сереющие полосы на шее от резко сдёрнутого чокера, припухлость от сильного удара на нежной губе. Всё это до тошноты омерзительно и без преувеличения смертельно для модели, однако в его случае эти побои — прямой билет на иммерсивную постановку с Юнги в главной роли, где Чимин не только зритель-участник, но и режиссёр. — Ты не помнишь наш уговор? Я так старался для вас, пожертвовал своей работой, своим лицом, но до сих пор не получил компенсацию. Нечестно, ты так не думаешь? Тем более, я и так был слишком лоялен и не трогал тебя целую неделю, хотя на полных правах мог хоть каждый день гонять куда захочу. Поэтому будь благодарен, что только сейчас мне стало грустно, — дерзко произносит он, вздёргивая подбородок.       Динамики феррари отлично передают раздражённый выдох вперемешку с глухим ругательством, срывающимся с чужих губ. Чимин готов поклясться, что Юнги сейчас чуть ли не рвёт на себе волосы от безысходности, ведь парни действительно ещё никак не отплатили ему за все труды и мучения. Чужие чувства слишком очевидны: там обречённость из-за отсутствия альтернатив смешивается с несмелыми надеждами на то, что буря минует. Однако они уже достаточно знакомы, чтобы Юнги точно понимал, что обойти настойчивость Чимина не получится, и тем не менее в динамиках всё равно раздаётся резкое:       — Чего ты хочешь?       «Тебя», — незамедлительно выдаёт ответ эго, но у Чимина нет звания «самый честный человек на планете», а желание добиться своего есть, поэтому:       — Хочу развеяться: я злюсь так же, как и ты, поэтому поможешь мне остудить пыл, — хитро тянет он, медленно водя пальчиками по пушистому рулю вверх-вниз и наслаждаясь тем, как шелковистый мех щекочет нежную кожу.       — Да хватит юлить. Говори уже, блять, пр…       — Заезд, — одним словом затыкает Чимин и буквально каждой клеточкой тела чувствует, как Юнги настораживается на другой стороне трубки. — Ты же тоже гоняешь. Трасса недалеко от мастерской обычно не загружена в это время. Я кину геолокацию — встретимся там через полчаса, — коротко договаривает он и сразу сбрасывает вызов, чтобы на том конце не начали торговаться.       И как только отголоски чужого присутствия резко обрываются и тишину салона вновь разбавляет лишь глухое урчание мотора, тело само собой расслабляется. Чимин откидывается на спинку сиденья, свободно встряхивая плечами, и всё напряжение тут же уходит, а ранее скованные стрессом мышцы наливаются приятной лёгкостью. Вот оно долгожданное предвкушение. Вот оно привычное ощущение того, что всё идёт именно так, как хочешь ты, а не как диктуют обстоятельства.       Даже несмотря на боль, губы сами собой растягиваются в довольной улыбке, а в глазах появляется хищный блеск: Чимин выжмет из этого вечера абсолютно всё.       До места встречи ехать не больше тридцати минут, но он совсем не спешит. Только замедляется, нарочно оттягивая момент и поистине наслаждаясь ожиданием, столь томительным и сладостным, что с каждой секундой ощущение искрящего электричества на кончиках пальцев лишь усиливается.       Серые тучи, весь день опасно гуляющие по небосводу, начинают рассеиваться, и в просветах между облаками всё чаще мелькают солнечные лучи. Городские пейзажи бесконечных высоток постепенно сменяются отдельно стоящими зданиями, а потом и вовсе редким лесом, с каждым пройденным километром становящимся всё гуще.       Трасса действительно оказывается полупустой, так что Чимин уже издалека замечает припаркованный на обочине корвет, отчего улыбка становится ещё шире: Юнги явно не терпелось встретиться вновь. Чимин неспешно подъезжает, останавливаясь вровень с чёрным автомобилем, и, когда у того опускается окно, произносит:       — Соскучился? — он кокетливо выгибает бровь и опирается локтями на руль. Однако ответом ему служит мрачный, пронзительный взгляд из темноты салона: в сгущающихся сумерках синяя подсветка внутри корвета подчёркивает острые черты лица, выделяя чёткую линию подбородка, напрягшиеся желваки и хмурые брови, отражаясь холодным блеском в глазах Юнги. На руках от самого края коротких рукавов виднеются тени, змеящиеся вдоль вздувшихся вен и напряжённых мышц. Чимин скользит по ним блестящим от предвкушения взглядом и довольно закусывает губу: неважно, чем для него закончится заезд — он уже победитель. — Да ладно тебе, я же вижу, ты тоже хочешь повеселиться.       — Завались уже, — шипит Юнги, и Чимин видит, как перекатываются мышцы под бледной кожей от того, как сильно Юнги сжимает руль.       — Как грубо… — наигранно дует губы Чимин, — в прошлый раз ты был поласковее. Я даже начал думать, что мы подружились, — он зачёсывает волосы назад, продолжая игриво пялиться на Юнги, но тот лишь недовольно цыкает:       — Это было до того, как твой дружок подставил нас, — сквозь зубы цедит он, и от былой дерзкой улыбки на лице Чимина не остаётся и следа.       — У моего «дружка» есть имя — это, во-первых, — едко бросает он, грубо сминая пальцами мех. Внутри вновь начинает закипать, потому что он «вызвал» Юнги не для того, чтобы выслушивать необоснованные претензии и ворошить свежие обиды. Нет, Чимину жизненно необходимо развлечься: стряхнуть пыль с засидевшейся на полке «игрушки», которая явно начинает забывать, что она всё ещё самая любимая и единственная. — А, во-вторых, где доказательства, что я знал обо всём? По-твоему, я бы стал так рисковать ради вас, если бы был в курсе того, что проворачивает Тэ? Я — модель, моё лицо и тело неприкосновенны! Они — мои деньги, смекаешь? А из-за вас мне въебали так, что я работать не могу, — с наездом выплёвывает Чимин, и с каждым его словом запал только набирает силу, потому что давно копившееся негодование рвётся наружу. — Я даже денег с вас не стряс! Но вместо благодарности должен терпеть косые взгляды и ваши пустые обвинения? Ну уж нет, пупс, мы так не договаривались. Я не настолько великодушный. Вернёшь мне всё, ещё и с процентами, понял? — выпаливает он на одном дыхании, отчего в лёгких заканчивается воздух и последние слова разрезают тишину надрывным хрипом.       Он смотрит на Юнги горящими глазами, пока в груди бушует пламя от оглушающих взрывов раздражения и несправедливости, заставляющих замолчать даже те крохи осознанности и эмпатии, что есть в Чимине. Юнги на миг теряется от такого напора, но Чимин этого не замечает.       Обида на молчание и недоверие Тэхёна лишь подливает масла в огонь. Чимин признаёт его вину в произошедшем. Он прекрасно понимает, за что на Тэхёна злятся. Однако ещё он видит картину куда шире остальных, ведь знал того задолго до их знакомства с Минджэ. С этим ублюдком, что забрал у него друга, превратив того в нечто, полное сомнений и пустых тревог. И зная всю историю целиком, Чимин еле сдерживает порывы, чтобы не врезать и тому, кто словесно поливает Тэхёна дерьмом, и Минджэ, и самому Тэхёну.       Прямо как сейчас.       — Блять, — игнорируя недоумевающий взгляд Юнги, шипит Чимин, жмурясь до ярких звёзд перед глазами и пытаясь хоть как-то прийти в себя. Он проглотил свои чувства при Тэхёне, однако в моменте, подкреплённые неуместными обвинениями, они захлёстывают с головой, выливаясь в нервную дрожь, которую уже не получается скрыть.       Внутри всего слишком много, отчего сердце бешено колотится, гулко ударяясь о побитые рёбра и требуя выброса адреналина.       Нужна скорость.       Нужна опасность.       Нужен Юнги.       — Отсюда семь километров до заброшенной заправки. Кто первый свернёт у стелы — победит. Проигравший исполняет любое желание, — чеканит Чимин, обращая на Юнги взгляд, искрящий злостью и нездоровым азартом. — Начинаем со светофора, — коротко бросает он и отворачивается к дороге.       Впереди, в паре сотен метров, на перекрёстке загорается красный свет, и Чимин трогается, направляясь к импровизированному старту. Он больше ничего не говорит, не оглядывается — это ни к чему: в следующее мгновение чужой корвет дерзко пролетает мимо и останавливается перед светофором.       С губ Чимина срывается невесёлая усмешка. Юнги не упускает шанс показать характер, оставляя феррари плестись где-то позади, но Чимин не реагирует на провокацию. Наоборот, он едет с той же почти прогулочной скоростью, демонстративно не торопясь.       С каждой мимолётной секундой, по ощущениям растягивающейся на долгие часы, чувство, будто внутри сжимается тугая пружина, только усиливается. Щёки и шею покалывает от бьющего адреналина так, словно навстречу дует раскалённый ветер с мелким песком, обжигая кожу. Чимин медленно подъезжает к «старту», останавливаясь вровень с рычащим корветом.       На светофоре остаётся пятнадцать секунд…       Чимин распрямляет плечи, удобнее устраиваясь на сиденье, и поднимает ручник до упора, набирая обороты: феррари начинает трясти, вести из стороны в сторону, словно кто-то удерживает её на стальной цепи, а она всё рвётся вперёд. Это пускает волну мурашек по телу, и Чимин, находясь на грани, закусывает губу: сейчас он наконец вновь ощутит это. Ощутит свободу, кружащую голову под действием адреналина, что выплеснется наружу, подарив привычное чувство лёгкости и беззаботности.       Десять секунд…       За ними останавливается пара других машин, но рёв родной феррари и корвета погружает словно в параллельную вселенную, где существуют только они. Чимин продолжает удерживать «поводок» и каждой клеточкой тела чувствует, как мотает его малышку, как она ревёт всё громче, всё яростнее, будто пытаясь докричаться до хозяина. Пальцы стискивают руль, нещадно сминая мех, а в голове мысли лишь об одном — скорее бы сорваться с места, оставив все проблемы позади.       Пять секунд…       Рёв феррари уже почти оглушает, но для Чимина этот грохот — не более чем дерзкий флирт его малышки, её заигрывающий шёпот, будоражащий нервы. Он краем глаза замечает за окном сероватый дым, идущий из-под быстро прокручивающихся колёс, и укол боли от хищной ухмылки теряется в накрывших ощущениях: резина уже начинает плавиться от бешеного трения, готовясь вот-вот обеспечить сцепление. Былая злость растворяется в упоительном предвкушении, и Чимин почти физически чувствует грядущую разрядку, но вдруг на эмоциях бросает неосторожный взгляд на Юнги, как… Всё вмиг рушится.       Четыре секунды…       Ярость. На смену приходит уже не злость, а ярость, потому что чужой презрительный взгляд цепляет за живое. За то самое, что прямо сейчас открыто на распашку. Чимин бы, как обычно, плевал на это, но в данную секунду, когда искренние эмоции вырываются наружу, оставляя его без защитной дерзкой маски, пренебрежение Юнги острой иглой попадает прямо в сердце.       Три секунды…       — Сука, — запальчиво шипит Чимин, потому что всё. Потому что момент испорчен: иллюзия вот-вот накрывающей лёгкости испаряется, а грузные мысли возвращаются вновь.       Две секунды…       Физические ощущения теряются в адреналине. Пальцы намертво вцепляются в руль. Сердце делает пару суматошных ударов.       Одна секунда…       Вздох.       Зелёный.       Ручник опускается, обороты сбрасываются, и Чимин плавно выжимает газ: колёса со свистом прокручиваются — адская гончая «срывается с цепи», уносясь далеко вперёд. Взгляд направлен строго перед собой, пухлые губы до боли поджаты, брови сведены к переносице — во вселенной Чимина остаётся лишь дорога. Дорога и адское пламя эмоций, обжигающее внутренности и заставляющее вжимать педаль в пол всё сильнее, плюя на условности.       Почему в один момент вокруг происходит столько всего? Почему Чимин должен быть в это втянут? И, тем более, почему все грехи вешают на него? Он заложник обстоятельств, такой же крайний, как и любой из парней в мастерской. Только если тех предал незнакомец, то Чимин был в шаге от того, чтобы потерять самого близкого человека. Это несправедливо.       Чёрт бы побрал этого Юнги с его горячностью, поспешными выводами и раздражающей чертой не видеть дальше своего носа. И он обязательно поберёт, ведь злость из-за нарушенных правил «игры» будит в Чимине дьявола, который получит своё любой ценой.       Если сначала ему было интересно, какое желание загадает Юнги, то теперь собственная победа — единственный исход этого вечера. Единственный возможный в реальности Чимина.       Скорость срывает крышу. Все звуки сливаются в один беспорядочный шум, и лишь свист ветра, порывами задувающего в окно, выделяется на фоне. Тело — будто эфемерная пульсирующая оболочка, ведь сознание, душа, да и само существо Чимина сейчас словно возносятся высоко-высоко, мчась с первой космической.       Это искушение судьбы.       Это свобода.       Это вседозволенность.       И это бы будоражило до экстаза, если бы не чужое отвращение, слишком ярко напоминающее о переломном вечере. О том, что произошло всего пару часов назад, но что хочется забыть уже сейчас.       Всё внимание сосредоточено на дороге. Лишь периферией Чимин замечает отблески чёрной «дворняжки», летящей аккурат вместе с ним, упрямо не уступающей ни на сантиметр. В зеркалах заднего вида он периодически видит пустую трассу, остающуюся позади с давно-давно отставшими машинами. Слышит гул мотора — безудержный рёв своей детки, которой наконец дают отпустить себя, которую испытывают на прочность, даря полную свободу, исключающую все правила.       Это чувство кружит голову. Кажется, оно вот-вот заставит сердце трепетать от эйфории, но нет: сейчас важна только победа.       Счёт на секунды. Половина дистанции позади, но они идут вровень. Другие машины, светофоры — пустота на пути, которую оба объезжают в два счёта, пролетают на последних мгновениях зелёного.       Юнги хорош. Чимин заметил это ещё тогда, впервые встретив его на дороге. Эта агрессивная, грубая манера езды вскружила голову, заставила поджиматься пальцы на ногах и чуть ли не выть от предвкушения реальной гонки. Когда он, такой «мальчик с обложки», играючи уделал бы опытного гонщика и получил бы долгожданную награду в виде восхищённых взглядов и чего-то поинтереснее от самого Юнги, если бы тот расщедрился под влиянием эмоций.       Однако вот она. Гонка, которую он так жаждал, но никакой эйфории от процесса нет. Есть злость, адреналин, куча невысказанных обид и слов, но не эйфория. Кислая мина его «игрушки» всё испортила, но Чимин не уйдёт без заслуженной дозы веселья.       Поэтому только вперёд. Быстрее. Солнце опускается над горизонтом, последние лучи слепят глаза, но Чимин не притормаживает — только сильнее давит на газ, ведь впереди мелькает заветная стела.       Перед ним плетётся несколько машин в шахматном порядке, начиная с полосы Юнги. Нужно только успеть въехать в этот «лабиринт» первым.       Чимин ловит быстрый взгляд Юнги — тот тоже всё понимает. Эта мимолётная искра между ними щекочет нервы, пробуждая азарт, и Чимин, усмехнувшись, «поддаётся».       Он незаметно сбавляет скорость, позволяя «дворняжке» вырваться на полкапота вперёд, а затем и вовсе обогнать себя. Юнги первым вписывается в «лабириант», вынужденно снижая скорость, чтобы умело объехать каждую помеху, отчего Чимин победно ухмыляется и…       Сворачивает на пустую встречку.       И пока корвет петляет между машинами, феррари проносится мимо по прямой. Чимин притормаживает лишь перед заветным поворотом и сворачивает к заправке прямо под носом Юнги.       Другого исхода быть не могло.       Чимин медленно проезжает к старой парковке, морщась от того, как неприятно дребезжат колёса на неровном асфальте, и останавливается рядом с одной из заброшенных бензоколонок.       Он расслабленно откидывается на спинку, выдыхая и только сейчас понимая, как сильно были напряжены мышцы. Всё тело до сих пор пульсирует, а сердце колотится, гоняя по венам адреналин. Злость не исчезает, но уходит на второй план, позволяя насладиться сладостью победы. Именно победы, а не самой гонки, ведь какая разница, как она была выиграна, какие штрафы придут, если теперь Юнги должен ему желание.       Ветер, казавшийся ураганом на скорости, совсем легко, почти робко задувает в окно, приятно охлаждая кожу. Тучи расползаются по небу отдельными безобидными облаками, пропуская последние солнечные лучи, золотящие разбитые временем конструкции.       Сознание и душа возвращаются в тело вместе со всеми физическими ощущениями, заставляющими прочувствовать каждую затёкшую мышцу, каждое острое покалывание в районе губы и местах, где ушибы и ранки не до конца зажили. Напряжение сходит приятной расслабленностью, притупляя негативные эмоции, как если бы Чимин долго и упорно выплёскивал их в спортзале, избивая боксёрскую грушу, или орал бы на арене, будучи зрителем захватывающего боя. Но это всё теперь неважно, потому что адское пламя внутри постепенно затухает, оставляя после себя лишь тлеющие угли в виде неприятного осадка.       Чимин прикрывает глаза, зачёсывая волосы назад, и вслушивается в треск мелких камушков под колёсами подъезжающего корвета. Сейчас, когда он немного остывает, то может понять причину, почему Юнги так взъелся: всё-таки это друг Чимина, а не кого-то другого, так сильно подставил его семью. Но даже если он и понимает, то принять не может: эго слишком задето незаслуженными обвинениями. Однако это им ещё предстоит расставить по полочкам.       Когда корвет останавливается в нескольких метрах от феррари, Чимин выходит из машины. Он опирается поясницей на автомобиль, скрещивает руки на груди и терпеливо ждёт, пока Юнги покинет салон.       Однако проходит десять секунд. Двадцать. Минута. А Юнги так и не выходит из своего «убежища». Губы Чимина растягиваются в лёгкой усмешке, и он сам огибает корвет, останавливаясь напротив двери водители.       — Давай, пупс, выходи, — легко стучит он по крыше. — Мы недоговорили.       — Не называй меня так, — первое, что бросает Юнги хрипловатым голосом, с горем пополам вылезая из машины. — И нам не о чем с тобой разговаривать, — последние слова тонут в громком хлопке дверью, от которого Чимин невольно вздрагивает.       Юнги останавливается всего в нескольких сантиметрах от него, смотря едва ли сверху вниз холодными, лисьими глазами, в которых уже не такое явное отвращение смешивается с золотым солнечным отблеском, мешающим рассмотреть то, что скрывается на самом дне, по ту сторону презрительной маски. Его чёрные волосы лежат в совершенном беспорядке, а несколько совсем непослушных прядей спадают на бледное лицо, отчего Чимин уже собирается поправить их, но вовремя останавливает себя. Не сейчас.       — Это я тут должен злиться, — смело выдерживая недовольный взгляд, произносит Чимин. — И кстати, реально злюсь, потому что вместо того, чтобы развлекать, ты только обвинил меня во всех проблемах, — он недовольно кривит губы, уже не ощущая настолько распирающей ярости, и, обойдя корвет, беспардонно садится на капот вместе с ногами, похлопывая рядом с собой.       Юнги застывает всего на несколько мгновений, то ли пребывая в шоке от подобной наглости, то ли вспоминая всё то, что Чимин высказал ему несколько минут назад в порыве эмоций. Однако, даже если его и возмущает такое поведение, он отлично держится, ведь в следующую секунду молча делает пару осторожных шагов и совсем рядом опирается поясницей на капот. Чимин незаметно выдыхает, с удовольствием отмечая, что его слова хотя бы частично дошли до адресата, запустив процесс осмысления.       — Мне сейчас ненамного легче, чем вам, Юнги, — начинает Чимин, чувствуя несвойственную необходимость ещё раз объясниться. Он скрещивает ноги по-турецки, и, оперевшись на руки за спиной, обращает взгляд на небо. — Я не знал о том, что Тэхён собирается провернуть что-то подобное. Он бы никогда так не поступил. По крайней мере, тот Тэхён, которого я знал, — усмехается он и поворачивает голову к хмурому Юнги, явно непонимающему, почему тот всё это рассказывает. Но Чимину плевать, потому что душа требует хоть с кем-то разделить груз наболевшего. — Ты же слышал, что он встречался с Минджэ, да? Главная проблема в том, что Минджэ ведёт себя по-свински не только с левыми, но и с близкими людьми. Он моральный урод, под влияние которого попал и Тэхён из-за своего синдрома спасателя.       — Ты пытаешься его оправдать? — скептически выгибает бровь Юнги, скрещивая руки на груди. В его голосе всё ещё звучит неприязнь, однако теперь к ней примешивается и любопытство.       — Нет, — отвечает Чимин. — А может и да — решай сам. Я просто рассказываю ситуацию в тех деталях, о которых Тэхён умолчал. Минджэ очень сильно изменил его, а я пропустил тот момент, когда из него сделали марионетку. Нет, я понимал, что у них не всё гладко, но не мог предположить, что всё достигнет таких масштабов. Тэхён поступил низко, но я могу заверить тебя, что всё то, что он говорил потом, — чистая правда. Я бы на его месте никогда бы не признался в подобном, — усмехается Чимин, слегка мотая головой.       Юнги удивлённо вскидывает брови и, кажется, позволяет себе немного расслабиться.       — На будущее: последними словами ты только сильнее закапываешь себя в моих глазах, — бросает он, предпочитая не комментировать остальное.       — Я буду неприятно удивлён, если ты и без моих слов сам ещё не сделал выводы, — с губ Чимина срывается смешок, и он замечает, как на лице Юнги проскальзывает тень улыбки, моментально скрывающаяся под прежней натянутой холодностью.       Атмосфера ощутимо разряжается, позволяя дышать спокойно полной грудью. Тёплый ветерок ласкает кожу, приятно освежая после дневной духоты, а солнце совсем скрывается за горизонтом, окутывая лишь верхушки елей и высокие облака мягким светом. За редким рядом деревьев, отделяющим заправку от проезжей части, изредка мелькают машины, перебивая шум леса и стрёкот насекомых.       Чимин на несколько секунд прикрывает глаза и запрокидывает голову, подставляя лицо прохладному ветру и окончательно успокаиваясь. Последний час всё идёт так, как он желает: он там, где хотел, и с тем, с кем хотел. Это мог бы быть чудесный вечер, если бы не омрачающее его потрясение и эмоциональные качели тремя часами ранее.       Чимин выдыхает, принимая ситуацию, и медленно открывает глаза. Он наклоняет голову к плечу и обращает внимание на Юнги. Тот стоит, опустив плечи и привалившись поясницей к капоту, и смотрит куда-то далеко в чащу леса совершенно пустыми глазами: его взгляд обращён в себя, в свои мысли, которые наверняка не отличаются позитивным настроем.       — Я понимаю ваше состояние, — внезапно произносит Чимин, вырывая Юнги из его мира. Тот едва заметно вздрагивает и медленно оборачивается к Чимину. В отстранённом взгляде постепенно появляется осознанность, и, когда до Юнги доходит смысл слов, он хмурится.       — Не понимаешь, — уверенно говорит Юнги, смиряя Чимина предупреждающим взглядом.       Прошло всего пару часов с момента осознания их истинного положения. Определённо, это всё ещё закрытая территория, куда не стоит соваться с расспросами и неосторожными словами, ведь боль и страх за семью до сих пор скобляться изнутри, царапая и душу, и сердце. Однако Чимин, наплевав на условности, переступает запретную черту:       — Ну… Всё, к чему вы так долго стремитесь, оказывается на грани краха: какой-то левый чел сливает информацию о вашем главном бойце, а компания пропихивает в победители какого-то своего психа, планируя сделать из робоспорта реальную версию мортухи. Думаю, я примерно понимаю суть. Вы в дерьме, ребят, — непринуждённо пожимает плечами он, не утруждая себя сгладить углы.       Юнги резко отворачивает голову в попытке скрыть эмоции, но Чимин слышит, как с его губ срывается раздражённый выдох. Пусть перед глазами и остаётся лишь затылок, чувства Юнги не становятся загадкой: тело всецело выдаёт его состояние. Лёгкий ветер колышет чёрные волосы, периодически открывая вид на напрягшиеся желваки. А сам Юнги стоит, сильно сутуля плечи, словно на них внезапно положили тяжкий груз, с ношей которого не справятся даже несколько амбалов, а он один умудряется держать. Его пальцы с силой сжимают плечи, отчего рельеф мышц на руках становится заметнее.       Весь Юнги вдруг превращается в тугую струну, которую ничего не стоит разорвать, натянув едва ли сильнее. И сидя буквально в полуметре, Чимин чуть ли не собственным телом ощущает чужое напряжение и боль, что струится по венам вместо крови, хотя у самого не напрягается ни одна мышца. Разве так бывает?..       Он проходил через подобное только по отношению к Тэхёну, потому что тот — единственный близкий ему человек. Однако сейчас в районе груди так же остро колет иглами горького сочувствия и скорби. И всё из-за какой-то «игрушки»?       Нет. Глупости. Юнги ему никто. Просто очередной вызов, удачный вариант интересно провести время — не более.       Чимин закусывает губу, смотря на растрёпанные чёрные волосы, пока внутри идёт жесточайшая борьба между собственным эго и тем искренне светлым и тёплым, что неосознанно пробуждается рядом с дорогими людьми. Это оказывается сильнее самого Чимина, так что спустя несколько секунд он протягивает руку и осторожно касается чужого плеча.       Юнги вздрагивает, слегка отшатываясь от этого невинного жеста, отчего рука Чимина на мгновение остаётся глупо висеть в воздухе. Последний закатывает глаза, заглушая внутри лёгкое, совершенно неясное разочарование от того, что его поддержку не принимают, и сдержанно произносит:       — Что случилось, то случилось, Юнги. У вас нет столько власти и доказательств, чтобы заставить компанию соблюдать её же правила, — он на мгновение замолкает, ловя на себе внимательный взгляд Юнги, в котором не успевает скрыться обречённость, и, лишь установив зрительный контакт, продолжает, — но у вас есть возможность собраться с силами и приступить к подготовке. «От тебя не зависят внешние обстоятельства, но обстановка в команде — целиком и полностью твоих рук дело», — так всё время говорил Тэхён, когда ещё занимался робоспортом. Согласен с ним? — как бы невзначай уточняет Чимин, на что Юнги настороженно кивает. — Тогда почему ни разу не навестил Намджуна в больнице?       Вопрос, звучащий как гром среди ясного неба, застаёт Юнги врасплох. Кажется, он даже перестаёт дышать, уставляясь на Чимина ошеломленным взглядом.       — Да, я заезжал к нему на днях, и, как выяснилось, ничего не изменилось: ты всё так же бегаешь от них с Джином. Какого чёрта? Они же твои друзья. И что, что спят друг с другом? Тебе-то какая разница? Что вообще тебе сделали геи, что ты нас так ненавидишь? Или ты тот самый гомофобный мужлан, который из глупых принципов вешает ярлык «грязь» на людей, просто любящих свой же пол? Кажется, я начинаю склоняется к послед… — заводится Чимин, переставая фильтровать поток мыслей, но вдруг затыкается на полуслове.       Лицо Юнги меняется в считанные секунды, становясь абсолютно каменным: пропадает и ярость, и раздражение, и недовольство — всё стирается в один миг, сменяясь совершенной пустотой и холодным безразличием, идущими из самых глубин души. Теперь это не маска — это истинные чувства, заставляющие мурашки бежать по телу.       — Тебя это не касается. Ты ничего не знаешь обо мне, — голос Юнги звучит столь же отстранённо, но предельно чётко, не позволяя усомниться в сказанном. Однако Чимин, немного отойдя от ступора, отвечает:       — Потому что ты ничего не рассказываешь.       — Я тебе не доверяю.       — Но ты можешь.       — Ты издеваешься? — Юнги едва заметно вскидывает брови от такого заявления, и вновь появившаяся хотя бы тень эмоций окончательно возвращает Чимину уверенность:       — Ты видишь, что я издеваюсь? — в лоб спрашивает он, спрыгивая с капота и становясь напротив. — Юнги, ты дурак? В тысячный раз — и надеюсь, что он будет последним — спрошу: что плохого я тебе сделал за всё это время? — Чимин выгибает бровь, скрещивая руки на груди, и смотрит в упор на недоумевающего Юнги, но ответом ему служит тишина. — Молчишь… — невесело усмехается Чимин, немного щуря глаза, а потом подходит на шаг ближе и тычет пальцем в напряжённую грудь, почти по слогам произнося, — потому что ничего. Я ничего тебе не сделал.       Между ними около полуметра, но даже это расстояние ощущается так, словно ближе уже некуда, словно они и так стоят вплотную друг к другу, чувствуя, как поднимается чужая грудь при каждом вздохе. А всё потому, что взгляд — глаза в глаза, глубокий карий и тёплая карамель — строго напротив и прямиком в душу. Намного глубже, намного интимнее, ведь в моменте читаются абсолютно все метаморфозы, происходящие вне зоны человеческого контроля.       И оба это чувствуют. Оба поддаются обоюдному гипнозу, мечась взглядом от одного зрачка к другому, от одного омута к другому — и так по кругу, загоняя себя в ловушку чужих мыслей и чувств.       Юнги, кажется, совсем пропадает, ведь вроде и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но с губ не срывается ни звука. Он сглатывает, не отрывая взгляда от Чимина, пробует снова, и на этот раз мысли всё-таки складываются в речь, однако голос звучит совсем монотонно, так, будто произносимые слова давно заучены, но не осмыслены:       — Ты домогался до меня и продолжаешь это делать, хотя я ясно дал понять, чтобы ты ко мне не подходил.       — Да? — смешок вырывается по привычке. Смысл сказанного освобождает Чимина от минутного помутнения, возвращая контроль над мыслями. Его взгляд становится осознанней, но сам Чимин не отпускает внимание Юнги ни на секунду, ведь сейчас желаемое как никогда близко. Он лишь делает ещё один осторожный шаг, продолжая заговаривать. — Тогда почему ты каждый раз ведёшься на мои "игры"? Каждый раз молча принимаешь правила и остаёшься со мной? Что тогда, когда я болел, что сейчас. Почему ты здесь? Мы никакие документы не подписывали, даже сейчас это был твой выбор: приехать или остаться в мастерской и тем самым как раз «ясно дать понять, чтобы я к тебе не подходил», — он делает короткую паузу, пробегаясь цепким взглядом по бледному лицу напротив, подмечая каждую деталь, каждую морщинку, и, сильно понизив голос, подводит черту, — но ты здесь, Юнги.       — Я держу своё слово, — лишённым твёрдости голосом отвечает Юнги. И судя по прежнему отсутствию осознанности в глазах, он уже слишком глубоко проваливается в эту карамельную топь, чтобы так легко выбраться.       — Уверен, что дело только в этом? — тихо, почти томно спрашивает Чимин, едва заметно улыбаясь.       Между их носами теперь не более двадцати сантиметров, и он пытается взять себя в руки, потому что вот оно: человек, который так отчаянно его презирал, теперь смотрит прямо в глаза столь открыто и очарованно, что мышцы сводит сладкими судорогами от предвкушения того, что дикая зверушка совсем скоро покорится ему.       — Плевать, как ты преподносишь это мне, но ты же сам себе врёшь. Ты каждый раз выдумываешь для себя предлоги и оправдания, чтобы согласиться провести со мной время. А знаешь, почему? Раскрыть тебе тайну? На самом деле, тебе интересно. Я тебе нравлюсь: ты без ума от моего тела — по глазам вижу. Я помню, как ты смотрел на меня, когда помогал стирать серебряную краску или когда застёгивал чокер на шее, — шепчет Чимин, постепенно наклоняясь всё ближе и ближе, и следующие слова уже ласкают кожу на мочке уха тёплым дыханием, — я прекрасно помню твой взгляд, Юнги-я… Признайся, ты же хотел тогда оказаться на месте Тео, хотел позволить себе так же обращаться со мной. Наверняка сидел тогда в машине вместе с остальными и вслушивался в звуки поцелуев и моих стонов, как первоклассник под дверью взрослых, — настолько тихо проговаривает Чимин, что даже ветер не способен уловить его мысль. Он невесомо очерчивает кончиком носа контур уха и спускается к шее, собирая с тонкой кожи все мурашки и вдыхая терпкий аромат дезодоранта и тела Юнги, пока самого до дрожи в пальцах кроет от желания получить то, о чём так долго грезил по ночам, получить своё…       В моменте очередная волна вожделения становится настолько сильной, что Чимин, чуть ли не рыча, отстраняется, возвращая взгляд к затянутым поволокой глазам. Он медленно ведёт языком по своим губам, переключая на них чужое внимание и с невероятным удовлетворением замечая, что Юнги ведётся.       — Я… — хрипит Юнги, но тут же запинается, судорожно облизывая пересохшие от частного дыхания губы и ни на секунду не смея отвести взгляд от чужих, — я ненавижу всё это, — шёпот, подхватываемый и тут же уносимый тёплым ветром, растворяется в вечерней тишине, но успевает достигнуть ушей Чимина.       — Но ты никогда не пробовал, — раздаётся прямо в губы, и Чимин делает последний шаг.       Между ними больше нет ни миллиметра свободы — только дыхание, что уже сливается в одно, циркулируя между ними; сердцебиение, которое учащается с каждым мигом, заглушая все остальные звуки; реакции тела, становящегося сверхчувствительным в тех местах, где собственная голая кожа соприкасается с чужой.       Юнги сглатывает, переводя взгляд с губ на глаза, и застывает. А Чимин больше не может ждать…       Последний взмах ресниц — и глаза закатываются. Губы находят губы — такие тонкие и сухие, но такие желанные в своей недоступности — и Чимин теряется. Внутри взрываются фейерверки всевозможных эмоций, смешиваясь, рождая новые и поглощая разум. Чимин не выдерживает, и из груди невольно вырывается сладкий стон просто от того, что он прижимается к этим тёплым губам.       В первый раз с ним творится такое, ведь вкус поцелуя — гремучая смесь: он кислый из-за чужого страха, горький из-за ненависти и пренебрежения, солёный из-за боли бушующих чувств, что словно вот-вот прольются кристаллами слёз, и сладкий из-за триумфа победы.       Потому что ранее такой холодный, недоступный и «дикий», Юнги сейчас сидит на капоте точно безвольная кукла, послушно принимая всё, что даёт ему кукловод. А Чимин уже задыхается от эмоций, от всепоглощающего чувства полного контроля, борющегося со стойким ощущением неправильности происходящего. Однако первое оказывается сильнее, и он с надрывным трепетом, граничащим с необузданной страстью, медленно сминает сухие губы, совершенно плюя на то, что ответа по-прежнему нет…       Чимин льнёт ближе: он ведёт по напряжённым оголённым плечам, заставляя Юнги расцепить руки на груди и опустить их вдоль тела, и прижимается к груди, чувствуя биение чужого сердца о свои рёбра настолько чётко, будто это его собственное вот-вот пробьётся наружу. А этот момент уже близок, ведь от такой экзотики, когда его впервые не раздевают взглядом, не стремятся при первой же возможности затащить в постель, буквально подкашиваются ноги.       Каждое мягкое, неспешное движение губами приносит колющую боль из-за ранки, но эйфория от долгожданной победы сильнее. Она растекается по венам, пуская электричество по каждой клеточке тела, отчего кроет лишь больше. Вот он запретный плод, сладость которого патокой разливается на языке, когда Чимин самым кончиком медленно ведёт по чужим губам, пробуя их на вкус.       Юнги не двигается: не притягивает ближе в ответ, не касается даже на пробу, но и не отстраняется — пока в один момент его губы не начинают едва заметно подрагивать, чуть приоткрываясь. Чимин замирает на миг, а после под закрытыми веками загораются звёзды от осознания, что это ни что иное, как разрешение двигаться дальше, и он окончательно отпускает себя, углубляя поцелуй.       Однако этого становится мало: он так долго ждал и наконец дорвался, так что жажда изучить, завладеть, приручить туманит разум. Хочется больше ощущений, хочется выжать из момента всё, так что руки сами собой плавно перемещаются на шею, оглаживая тонкую кожу. Чужое тепло на контрасте с вечерней прохладой, что окутывает с ног до головы, будто обжигает, подстёгивает исследовать дальше, открывать новые границы желанного тела.       В такт плавным движениям мягких губ Чимин скользит руками по чужой груди, гипнотизируя теперь уже на уровне ощущений, которых на них двоих слишком много. Он не контролирует то, как по привычке пальцы спускаются к ремню Юнги и, словно дразня, пробегаются по ширинке…       Пребывая в блаженной неге, Чимин на мгновение отстраняется, облизывая губы и совершенно не скрывая полную удовольствия улыбку, но стоит ему приоткрыть глаза, как сердце уходит в пятки.       — Юнги?..       Тот стоит с широко распахнутыми глазами и с ужасом смотрит на чужую руку у себя на ширинке. Чимин мгновенно убирает её, машинально делая шаг назад, но Юнги не реагирует, продолжая буравить взглядом свой пах, словно ладонь Чимина всё ещё там. Его дыхание становится шумным, прерывистым: грудная клетка начинает судорожно сокращаться, будто Юнги вот-вот задохнётся.       Ноги Чимина буквально врастают в землю. Сердце продолжает бешено колотиться в груди, но теперь уже не от счастья, не от радости победы, а от страха, мерзким холодом проникающего под кожу. Страха, что сковывает все внутренности, не позволяя свободно вздохнуть, ведь с каждой секундой Юнги становится хуже.       Его всего трясёт, словно на улице не разгар лета, а середина зимы, а дыхание настолько поверхностное, что кажется, будто кто-то невидимый сдавливает ему горло, напрочь лишая воздуха. Чимин теряется. Почему это происходит? Какую границу он перешёл? Каких демонов разбудил своим поведением?       Никогда ещё упоительная эйфория так быстро не разбивалась о парализующий ужас, поражающий самую душу. Чимин понимает, что творится: моделинг тоже проверял его на прочность, истязая сам разум, загоняя в ловушку собственных страхов. А оттого паника лишь усиливается, проступая холодным потом на коже.       Поражённый шоком, Чимин не двигается, пока в один момент Юнги в приступе не сгибается пополам, лихорадочно мотая головой и судорожно шепча:       — Н-нет, нет, нет, нет, хватит… Не надо… Нет… — этот крик души выходит совсем сдавленным, хриплым, ужасающим своим отчаянием, словно на него уходят последние силы.       И это приводит Чимина в чувство. Действуя почти на инстинктах, он бросается к Юнги, обнимает его за шею, мягко зарываясь пальцами в волосы, и притягивает к груди, пряча от ужасов этого мира.       — Я здесь, Юнги… Всё хорошо, я с тобой, я ничего тебе не сделаю, слышишь? Ты в безопасности, я рядом, — запальчивый шёпот тонет в чужой макушке. Чимина трясёт вместе с Юнги, но он лишь сильнее прижимает того к себе, пытаясь оградить от всего происходящего вокруг, заглушить все остальные звуки биением собственного сердца. — Пожалуйста, Юнги, слушай меня. Слушай мой голос, всё хорошо. Сосредоточься на моём сердце… Слышишь, как оно бьётся?       Ноги Юнги подкашиваются: он старается опереться на капот, но руки соскальзывают, тело не слушается. И в лихорадочных попытках найти хоть какую-нибудь осязаемую опору он больно, до синяков впивается пальцами в предплечье Чимина, словно оно — его последнее спасение, последний шанс остаться в этом мире, и утыкается лицом в футболку, пропитанную грейпфрутовым ароматом. Он прекращает шептать, но дышит всё ещё на грани, продолжая тонуть в болоте неведомых ночных кошмаров, настигших его наяву.       — Тише, Юнги, только дыши, слышишь? — на грани паники шепчет Чимин, делая глубокий вдох, а затем такой же глубокий выдох. — Вот так, понимаешь? Пожалуйста, Юнги, повторяй за мной, слышишь? Давай, один, — начинает считать Чимин, вновь медленно вдыхая, — два, — дрожащим голосом произносит он, выдыхая, но никакой реакции. — Ещё раз, ну же, пожалуйста, Юнги, давай со мной. Раз, — ещё один вдох наполняет лёгкие прохладным воздухом, а вместе с ним и облегчением, ведь Юнги наконец повторяет следом: он рвано вдыхает до предела и замирает. — Да, да, вот так, молодец, а теперь выдох, давай, — лихорадочно шепчет Чимин, жмурясь до чёрных пятен перед глазами, и с замиранием сердца слушает, как с чужих подрагивающих губ срывается долгий шумный выдох.       Мир будто замирает: время останавливается, не давая сумеркам сгущаться дальше, гул машин на фоне затихает — остаётся только постепенно приходящее в норму дыхание Юнги, его дрожь, тоже начинающая сходить на нет, и мёртвая хватка на руке Чимина, боль от которой тот уже перестаёт ощущать.       Чимин не понимает, сколько именно они так стоят: проходит десять минут, двадцать или час — неизвестно. Он перестаёт воспринимать окружающие перемены, полностью обращаясь внутрь себя, в свои мысли, понемногу проясняющиеся от накрывшей паники. Однако и они зацикливаются лишь на одном: он сильно заигрался, сильно переборщил, хотя не имел никакого права, ведь…       В конце концов, «игрушка» всё же сломалась…