Сталью о сталь

      Вечер прошёл сумбурно. После того, как они попрощались с Чимином, Тэхёна будто вырвали из этого мира: отделили душу от тела, отправив куда-то в другую реальность, создаваемую его же мыслями. Каждое обыденное действие совершалось на автомате, сопровождаясь бесконечным потоком размышлений, приводящих к одному выводу: рассказать всю правду было единственно верным решением.       И даже сейчас, выходя из феррари Чимина и окидывая взглядом здание мастерской, Тэхён ни секунды не жалеет о собственном выборе — только расправляет плечи, чувствуя в себе силу, что способна выдержать груз ответственности за все последствия. Да, сердце по-прежнему беспокойно колотится в груди, а сглатывать получается с трудом при виде теперь уже не таких приветливых серых стен, однако убеждённость в правильности своих действий становится достаточно твёрдой почвой, чтобы сделать шаг.       А потом ещё один.       И ещё.       А после и вовсе коснуться массивной металлической ручки и лишь вздрогнуть от её холода, а не отдёрнуть руку под суровыми взглядами уже знакомых амбалов. Мурашки бегут от кончиков пальцев к позвоночнику, пробирая всё тело, но даже это его не останавливает: Тэхён совершает последний шаг и переступает заветный порог.       Сознание играет против него: подкидывает худшие из возможных сценариев и словно замедляет время, чтобы заставить прожить каждый из них. Когда-то приятная приглушённая подсветка коридора вдруг кажется мрачной, а долгожданная прохлада на контрасте с удушающей жарой ощущается леденящим холодом. Не проронивший за целое утро ни слова Чимин заходит следом, и уличная дверь за ними закрывается.       Становится тихо.       Мгновение тяжёлой тишины кажется бесконечностью, заставляющей уставший от постоянного волнения разум думать, что проходят часы, прежде чем электронный замок щёлкает. Его тихий писк бьёт по обострившемуся слуху, но Тэхён игнорирует это, ведь в следующую секунду бронированная дверь открывается, и, несмотря на всю уверенность, сердце пропускает удар.       Перед ним стоит Чонгук. Вроде всё тот же Чонгук в своей чёрной футболке без рукавов, открывающей вид на красно-чёрного дракона, змеящегося от локтя до самой спины, с гордо расправленными плечами и уверенностью в каждом движении. Но лишь с первого взгляда. Потому что красные от недосыпа глаза, отсутствие непринуждённой расслабленности, раньше сопровождающей каждый шаг, и строго сведённые брови, словно теперь это их естественное положение, превращают его в совершенно другого человека. А взгляд… Такой серьёзный, холодный, такой незнакомый, он направлен прямо на Тэхёна, прямо в самую душу, отчего иллюзорное ощущение защищённости испаряется, и жалкие линзы становятся единственным барьером на пути к его хрупкому мирку, утопающему в скорби и раскаянии, глубину которых никто не в силах представить.       Зрительный контакт длится всего пару мновений, но разум продолжает издеваться, по ощущениям растягивая пытку на долгие часы. Однако с колоссальным трудом Тэхён всё-таки заставляет себя первым произнести:       — Доброе утро, Чонгук.       Выходит хрипло, даже немного надсадно, но Чонгук принимает это без комментариев: сухой кивок знаменует приветствие, а короткий шаг в сторону — приглашение войти. Горечь сковывает горло болезненным спазмом, но Тэхён проглатывает мерзкий ком, молча проходя внутрь. Это справедливо: теперь он большего не достоин.       Они заходят в мастерскую, и Чонгук сразу же направляется куда-то вглубь. Он идёт не оглядываясь, и Тэхён следует за ним, чувствуя себя не более чем чужаком, ступившим на территорию другой стаи. Однако лишь украдкой позволив себе оглядеть помещение, он понимает, что никакой «стаи» нет. Здесь вообще никого нет, кроме Юнги, сидящего за монитором.        Щёки непроизвольно начинают гореть, но это не просто стыд — это вина, сжигающая изнутри снова и снова. Когда они проходят мимо компьютерной зоны, Тэхён всего на миг бросает взгляд на Юнги и чуть не запинается о собственные ноги. Тот зол, тот винит Тэхёна не меньше остальных, однако сегодня в его выражении лица как будто на мгновение, но проскальзывает тень понимания… Однако времени нет, чтобы разобраться, не показалось ли Тэхёну, ведь стоит Юнги заметить Чимина, как он тут же нервно отворачивается, возвращая всё внимание компьютеру.       Тэхён оборачивается на друга, но в лишённых всяких эмоций глазах не удаётся ничего прочитать. Он только бросает тихое:       — Мне нужно позвонить, — и уходит в переговорную, так и не посмотрев на Тэхёна.       Чимин с самого утра ведёт себя странно: он не говорит, что произошло, но буквально каждое его действие, каждый потерянный взгляд кричат о том, что вечер пошёл не по плану. Это лишь сильнее выбивает из колеи, потому что сейчас, когда абсолютно всё изменилось, хочется видеть хотя бы что-то привычное, знакомое, но даже всегда саркастичный и лучащийся энергией Чимин становится другим.       Тэхён в последний момент прикусывает язык, чтобы не остановить его, и оборачивается к Чонгуку, который уже ждёт в зоне самой мастерской. Когда Тэхён подходит ближе, то внутри возникает стойкое чувство дежавю, ведь Чонгук склоняется над Ви, безжизненно лежащим на столе. Ровно как и в тот день, когда Тэхён сделал первый шаг на кривую дорожку, предприняв попытку украсть чёрный ящик.       Как и в тот день, когда у него ещё был выбор.       Боль, словно удав, окольцовывает сердце, постепенно сдавливая то с каждым новым шагом к Чонгуку, потому что теперь выбора нет: всё уже сделано.       — Где все остальные? — негромко спрашивает Тэхён, останавливаясь в метре от сосредоточенного Чонгука.       Но в ответ ноль внимания. Тот даже не поднимает голову, чтобы посмотреть на Тэхёна, продолжая собирать процессор Ви, и совершенно сухо произносит:       — Уехали по делам.       Отсутствие привычной дерзости и заигрывания в голосе только усиливают ощущение, что перед Тэхёном абсолютно незнакомый человек. Но какой же тот, «знакомый», Чонгук? В моменте, под давлением чувств, на ум приходит лишь одно слово — родной. И ведь действительно хочется его так назвать, но подобного права у Тэхёна больше нет.       Никогда не было.       — Но я думал, мы сегодня с Джином проведём тебе тренировку, чтобы он тоже…       — Сегодня не будет полноценной тренировки, — словно отрезает Чонгук. Он накрывает передний корпус металлической пластиной, принимаясь прикручивать её, всё так же избегая взгляда Тэхёна. — Ты только расскажешь мне про четырёхруких роботов и сядешь доделывать дизайн нового Джейкея.       — Что?.. — Тэхён вскидывает брови, отказываясь верить своим ушам, ведь Джейкея…       Его же разнесли на кусочки. От него не осталось буквально ничего. Даже гравировки. Разумеется, Тэхён понимал, что Чонгук будет его восстанавливать, но ему казалось, что вместе со старым Джейкеем «умерло» и их соглашение, потому что создавать дизайн для нового робота — это совсем другое дело. Ведь именно с ним Чонгук выйдет на официальные. Именно он станет его новым лицом, новой «визитной карточкой», по которой вся страна будет узнавать Чонгука. И тот всё ещё доверяет это Тэхёну…       — Я держу своё слово, — серьёзно произносит Чонгук, бросая на Тэхёна быстрый, но полный твёрдости взгляд. — У тебя есть месяц, прежде чем мы сделаем заказ на робота у «RT-Industries». Но если ты не успеешь к этому времени, то тогда уже всё. Дальше я ждать не смогу.       В голосе нет агрессии, нет злобы или давления. Это просто безэмоциональная констатация факта, что выбивает из колеи лишь сильнее, ведь означает, что Чонгуку абсолютно плевать на всё. Даже на своего Джейкея.       Тэхён сжимает кулаки, молча проглатывая рвущийся наружу крик от очередной дозы боли, выбрасывающейся в кровь, и переводит пустой взгляд на Ви.       — Тогда давай начнём, — произносит он, пока Чонгук прикатывает компьютерное кресло и садится в него, скрещивая руки на груди. — Ты уже знаешь про некоторые особенности управления четырёхруким, так что к этому вернусь чуть позже. Есть кое-что, что вы могли уже и сами выяснить, но я обязан обратить твоё внимание на то, почему и Ви, и Кайрос визуально меньше по комплекции, — голос звучит ровно, методично, что требует колоссальных усилий у Тэхёна. Он подходит ближе к Ви, открывает маленький отсек на груди и нажимает кнопку. Передний корпус с тихим жужжанием раздвигается, выпуская вторую пару рук, и Тэхён продолжает:       — Да, размер можно объяснить и тем, что под наш стиль боя больше подходит небольшой робот, чтобы сохранить скорость и манёвренность, но ещё это необходимо, чтобы пройти финальное взвешивание. Наши роботы тяжёлее из-за дополнительных рук, так что нас бы просто не допустили до боя. Однако в этом вся и суть… Если бы мы просто сделали их меньше, оставив при этом вторые руки из той же стали, то роботы в итоге были бы критически малы, что сделало бы их совсем непригодными для боя. Поэтому, чтобы не выйти за весовые рамки, вторая пара делается из титана, а не из стали. Титан прочнее и легче, и вроде бы это должно быть плюсом, но в бою это становится нашей главной слабостью, ведь… — полностью погружённый в рассказ Тэхён случайно бросает взгляд на Чонгука и замолкает.       А тот и в лице не меняется… Он не слушает. Чонгук опирается локтями на колени, всё так же не сводя серьёзного взгляда с Ви, но в его глазах нет даже тени осознанности. В них нет понимания момента, словно все мысли где угодно, но только не в мастерской. Не с Тэхёном.       — Ты не здесь… — на тон ниже произносит Тэхён.       Мелодичный, глубокий голос, наполненный уже привычным сожалением, но не упрёком, отражается от каменных стен и растворяется в полной тишине, заставая Чонгука врасплох. Он едва заметно вздрагивает, наконец переводя на Тэхёна осмысленный взгляд, в котором застывает немой вопрос.       — Ты меня не слушаешь, — всё таким же лишённым даже ноты недовольства голосом констатирует факт Тэхён.       Во взгляде Чонгука проскальзывают лёгкий стыд и неловкость, которые бы казались довольно милыми, если бы в следующую секунду их не сменили тоска и горечь. Чонгук тяжело выдыхает и запускает руки в волосы, устало опуская голову будто в попытке скрыть все эмоции. Однако опущенные плечи, сгорбленная спина — всё играет против него, выдавая истинное состояние.       Тэхён понимает. Всё понимает и без тени злости и недовольства подкатывает ещё одно кресло и садится в него. Он тянется рукой к колену Чонгука, чтобы успокаивающе погладить, как бы безмолвно напомнить, что он здесь, совсем рядом, что на него можно рассчитывать, но вовремя одёргивает себя, так и не коснувшись.       — Пожалуйста, посмотри на меня, — тихо просит Тэхён, и Чонгук послушно поднимает на него взгляд. — У нас не было возможности поговорить наедине… Что ты чувствуешь?       Вопрос по-детски прост и даже наивен, но Чонгук не смеётся — он с минуту не сводит с Тэхёна пронзительного взгляда, словно стараясь отыскать что-то неведомое на дне его глаз, но, так и не найдя, произносит серьёзное, а оттого ещё более скорбное:       — Я не могу смотреть на тебя и не думать о том, что ты сделал.       Больно.       До сдавленных криков, застревающих в горле, больно.       Но совершенно заслуженно, поэтому вместо того, чтобы рвать глотку, давая вылиться каждой слезе, в которой концентрация горьких чувств больше, чем соли, Тэхён лишь опускает голову и делает глубокий вдох, позволяя телу ещё немного прожить, пока душа уже бьётся в агонии.       А Чонгук продолжает:       — Вся проблема в том, что твой поступок коснулся не только меня, но и моей семьи. А она всегда на первом месте для меня. Парни тоже оказались под угрозой, так что…       — Я понял, Чонгук, — перебивает Тэхён настолько резко, что на мгновение сам приходит в замешательство. Однако это срабатывает как защитная реакция, чтобы удержать его на грани эмоционального срыва и не растянуть болезненный для них обоих разговор, ведь Чонгук не улавливает суть вопроса. — Клянусь, я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы исправить ситуацию: я расскажу об управлении четырёхруким, покажу все его слабости, научу с ним сражаться. Я поделюсь всем, что знаю, и ты успеешь подготовиться к бою. Ты обязательно заберёшь свой титул, и вы все получите то, к чему так стремитесь, — на одном дыхании выдаёт Тэхён и поджимает губы, надеясь, что это предисловие не покажется формальностью, ведь каждое произнесённое, пусть и впопыхах, слово — правда. Поэтому, набравшись смелости, уже гораздо медленнее он всё-таки говорит то, что сейчас поистине имеет значение. — Я понимаю твоё волнение за близких, но мой вопрос в другом… Что чувствуешь именно ты?       Чонгук слегка прищуривает глаза, словно желая удостовериться, правильно ли расслышал, но через мгновение удивлённо вскидывает брови. До него доходит. Этот вопрос касается лишь их двоих, того сокровенного и, как оказалось, хрупкого, что между ними было. Чонгук только открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает его, будто сомневаясь, может ли доверить столь личное теперь уже чужому человеку.       Проходит несколько секунд, прежде чем он всё-таки произносит:       — Я не понимаю, что из того, что между нами произошло, было правдой, а что ложью, и какие твои чувства были настоящими, — лицо Чонгука становится каменным, а голос — бесцветным. И лишь плотно, вероятно, до синяков сцепленные на коленях руки подсказывают, что всё это — защитная реакция. У каждого она своя. У Чонгука же — маска равнодушия. — Я был уверен, что понимаю тебя, что могу разделить твою боль, помочь. Но теперь не уверен ни в чём. Знаешь, каково это? Когда почти сходишь с ума от незнания, что творится с… — Чонгук запинается, но на лице не дёргается ни один мускул, даже когда он подбирает то самое слово, от которого в груди у Тэхёна всё переворачивается, — …дорогим человеком, что происходит у него в голове? Какие слова искренние, а какие — заученный сценарий? Я не могу делать вид, что всё хорошо, что ничего не произошло.       Каждое слово — новый оборот в сердце Тэхёна, разгоняющий то до предельной скорости. Ритм достигает пика вместе с последним звуком, слетевшим с губ Чонгука, и срывает рычаг выдержки Тэхёна.       — Тогда злись на меня, — сгоряча выпаливает он, вскакивая со стула. Он опирается на подлокотники чужого кресла и наклоняется к Чонгуку, оставляя меж их лицами считанные сантиметры. Боль и сдерживаемые эмоции вспыхивают внутри ярким пламенем, диктуя Тэхёну, что говорить, и ему остаётся лишь запальчиво вторить, — кричи на меня! Ругайся, говори, какой я плохой. Я заслужил, я пойму. Если тебе от этого станет легче, то…       — Я не могу… — вдруг тихо произносит Чонгук и опускает голову, пряча взгляд.       Внезапно столь робкое и надломленное, оно будто окатывает ледяной водой, выбивая воздух из лёгких. Тэхён непроизвольно отшатывается, ослабляя хватку. Он впивается ошеломленным взглядом в макушку Чонгука, не смея строить опасные догадки, не заглянув в глаза, но предположения, подбрасываемые сознанием, вызывают слишком противоречивые чувства.       Все моральные и физические силы уходят на то, чтобы просто удержаться на ногах, поэтому с пересохших губ слетает лишь едва слышный, осторожный шёпот:       — Почему?..       Ответом служит тишина. Чонгук молчит, всё так же опустив взгляд в пол, и совершенно не двигается, пока Тэхён терпеливо ждёт, боясь лишний раз вздохнуть. И только через несколько мгновений, когда молчание уже затягивается, Чонгук медленно поднимает голову.       И в этот момент земля совсем уходит из-под ног.       Вгляд Чонгука, столь искренний и беззащитный перед Тэхёном, выдаёт ответ, не позволяя ломать голову над его смыслом. Он однозначен. Не будучи даже озвученным, он остаётся кристалльно прозрачным, и это пугает больше всего, ведь не даёт ни шанса сослаться на собственные ложные домыслы.       Дыхание застревает в горле Тэхёна, а сам он замирает, совершенно не зная, как реагировать, потому что обстоятельства не могут принять такой ответ. Это дикость, и по болезненно надломленным бровям Чонгука Тэхён считывает, что тот тоже прекрасно это понимает. В секунду его, наконец, озаряет осознание, что всё то, что чувствует он, даже в половину не сравнится с тем, что испытывает Чонгук.       Тэхён теряется, не представляя, что теперь делать. Он лишь смотрит на Чонгука широко распахнутыми глазами, но как раз это и становится роковой ошибкой, ведь они настолько близко, что Тэхён может ощутить кончиком носа чужое тяжёлое дыхание, обволакивающее своей теплотой и словно зовущее склониться ещё ниже.       В моменте этой жалкой, но столь желанной иллюзии близости ими обоими незаметно пересекается черта, когда уже невозможно сопротивляться силе тяготения. Но они и не пытаются: словно загипнотизированный, Тэхён утопает в ясных чёрных глазах, в их манящей глубине, испещрённой сероватыми прожилками и причудливыми узорами, а Чонгук не может оторвать взгляда от чужих припухших из-за нервных укусов губ.       И с каждым мгновением они всё ближе и ближе: дыхание уже сливается в одно и, будто эфемерными поцелуями, касается чувствительной кожи, опаляя её нежным теплом. Это дурманит. Заглушает пульсирующую в груди тревогу, усыпляет бдительность. Обласканные чужим взглядом глаза закрываются под тяжестью сладкого наваждения, и Тэхён совсем сокращает дистанцию.       Несмелое соприкосновение с чужими губами ощущается совсем невесомым, словно это и не поцелуй вовсе, а лишь лёгкое касание крыльев бабочки, случайно оказавшейся на пути. Однако даже его достаточно, чтобы пробудить заблокированные по собственной воле воспоминания, до боли изматывающие своей искренностью, беззаботностью и спокойствием. Ведь тогда Тэхён ещё не уничтожил в Чонгуке ту самую искорку жизни, сияние которой питало и его.       Поддаваясь моменту, они льнут ближе, но поцелуя так и не случается: «бабочка», лишь раздразнив, пролетает мимо, испуганная внезапным писком замка.       Тэхён резко отшатывается. Наваждение вмиг проходит, возвращая в реальность, и он уставляется на Чонгука широко распахнутыми, но ничего не видящими глазами. В них страх смешивается с непониманием, что это была за слабость, но на рефлексию времени нет: Чонгук, явно пребывающий в таком же состоянии, вскакивает с кресла и, забыв обо всём, бросается к двери. Тэхён машинально переводит взгляд на его спину, и мысли моментально рассеиваются.       — Ну что, Гук-а, заждался нас? — раздаётся весёлый голос Хосока.       Его радостный тон режет слух, ведь в помещение заходят ещё и Джин с Намджуном. Точнее, заходит лишь Джин, ведь Намджун… Да, ему становится лучше: цвет лица кажется живее, взгляд совершенно ясный, в весе явно не теряет, — и всё бы хорошо, если бы не инвалидная коляска, в которой он сидит… Тэхён улавливает, как Чонгук сбивается с шага, будучи тоже застигнутым врасплох данным фактом, но сразу же приходит в себя.       — Ну вы могли ещё дольше ехать, — с натянутым задором отвечает Чонгук, но в голосе всё равно слышится усталость вперемешку с напряжением. Ударившись кулаками с Джином и Хосоком в знак приветствия, он подходит к Намджуну. Со спины Тэхён не видит выражение лица, но всё равно чувствует его состояние. — Как ты? Надолго тебя… — значительно тише, но с такой теплотой в голосе произносит Чонгук, кивая на инвалидное кресло.       — Сказали, ещё пару недель, пока швы не затянутся, — отвечает Намджун, недовольно морщась.       Чонгук выдыхает с облегчением, и его плечи заметно расслабляются.       — Не смей больше нас так пугать! — теперь уже с искренним воодушевлением произносит он, принимаясь по-дружески лохматить волосы Намджуна под его возмущённые возгласы. Хосок с Джином посмеиваются, наблюдая за ними со стороны, и в мастерской, наконец, вновь воцаряется та самая непринуждённая атмосфера безопасности и умиротворения, которая так запала в душу Тэхёна.       Намджун тоже начинает смеяться, но Чонгук внезапно перестаёт трепать его волосы и, наклонившись, обнимает. Он что-то шепчет ему на ухо, вероятно, благодарность за то, что тот принял его пулю, отчего Намджун вмиг меняется в лице, становясь серьёзным, и обнимает крепче, шепча в ответ что-то личное, что-то такое, что останется только между ними, навсегда отпечатавшись на теле Намджуна.       От этой сцены у Тэхёна распирает в груди. Это счастье. Это искренняя радость и облегчение, потому что, несмотря на все трудности, всё хорошо: они все живы и по-прежнему вместе. И в этом — их сила.       Минджэ подобное никогда не было доступно. Он никогда не привязывался к людям. Мало того, Тэхён уверен: случись подобное с кем-то из «команды» Минджэ, он бы избавился от этого человека не задумываясь. Губы Тэхёна искривляются в горькой усмешке: много же времени понадобилось, чтобы увидеть истинное лицо «любимого».       Но теперь это неважно, ведь сейчас он находится там, где умеют любить и прощать, где главная ценность — люди и их чувства.       К парням подходит и Чимин, приветствуя всех и поздравляя Намджуна с выпиской, и если вырвать этот кадр из контекста, то действительно создаётся впечатление, будто ничего плохого не происходит: подготовка к официальным идёт своим чередом, смерти на рингах — глупые байки, Джейкей «жив», а Чонгук по-прежнему главный претендент на титул. Для завершения картины не хватает лишь Юнги. Тэхён только сейчас понимает, что за всеми эмоциональными перепадами упустил момент, когда тот вышел из мастерской.       Он плохо знает Юнги, чтобы делать какие-то выводы, но даже с высоты их поверхностного знакомства его поведение кажется странным, словно в последнее время тот не может найти себе места среди тех, с кем прошёл через огонь и воду.       — Ну ладно-ладно, всё, отпразднуем вечером. А то Чонгук что-то сильно расслабился, — усмехается Намджун, локтём пихая Чонгука в бок, а потом серьёзнее добавляет, — нам всё ещё нужно решить, как действовать дальше.       Минутная иллюзия покоя рассеивается, возвращая в реальный мир, и с лиц парней сходит маска безмятежности. Все направляются в переговорную, но Тэхён так и не сходит с места. В моменте его будто приковывает к полу, ведь неизвестно, ждут его там или нет. С одной стороны, Чонгук ясно дал понять, что его дело — закончить дизайн, а с другой — он мог бы поделиться необходимой информацией о Минджэ.       Тэхён поджимает губы, следя за тем, как парни заходят в переговорную, отделённую от зоны мастерской стеклянной перегородкой, и не решается сделать шаг. Чонгук, переступающий порог последним, оборачивается на него, и их взгляды встречаются. Тэхён даже на расстоянии видит, насколько тяжело тому даётся этот выбор, но, когда Чонгук спустя несколько секунд всё-таки едва заметно кивает, короткий вздох сам собой вырывается из груди Тэхёна, и он идёт следом.       Только он переступает порог переговорной, как к нему тут же приковываются взгляды собравшихся, словно парни только сейчас замечают его присутствие. Никто и слова ему не говорит, удостаивая лишь тяжёлым молчанием, но другого и не стоило ждать.       — Итак, у нас ещё шесть месяцев, чтобы подготовиться, — первым нарушает тишину Хосок. — В принципе, этого времени достаточно, если распределить его верно.       — Я предлагаю использовать ту же схему, что и на прошлых официальных, — произносит Джин, откидываясь на спинку дивана. — Оставим по две тренировки в день, исключение — выходные: на них будет одна. На утренней изучаем новую технику, работаем с металлом, когда получим нового робота, а на вечерней делаем акцент на общей физподготовке, согласны?       — Да, но план тренировок придётся сильно изменить, — говорит Чонгук. — Мне не хватает скорости и быстроты реакции во время боя. Я не всегда успеваю за четырёхруким. Надо будет сделать упор на это.       — Ты прав, и в этот раз ещё будешь уделять больше времени умственным нагрузкам. Я подготовлю план тренировок к выходным, — сосредоточенно отвечает Джин, вероятно, уже начиная продумывать данный момент.       Это всё понятно и не менее важно, однако остаётся ещё одна вещь, про которую почему-то никто даже не заикается. Тэхён обводит парней вопросительным взглядом, но все кажутся удовлетворёнными «окончательным» решением. И тогда он аккуратно спрашивает:       — А что насчёт фармы? Я бы мог… — начинает было Тэхён, но Хосок резко перебивает его:       — Какой фармы?       Тэхён осекается на полуслове, встречая холодный, осуждающий взгляд Хосока. Он приподнимает брови и обращает внимание на Чонгука в надежде найти ответ на столь резкую реакцию, но тот тоже смотрит на него с лёгким удивлением, что приводит в ещё большее замешательство.       — В плане «какой»? — настороженно переспрашивает Тэхён, чуть прищуривая глаза. — А как вы собираетесь с таким планом дожить до официальных?       Кажется, этот вопрос заводит парней в тупик, а Хосока, судя по изменившемуся выражению лица, вообще оскорбляет так, словно Тэхён только что покрыл его всевозможными ругательствами. И только Хосок открывает рот, чтобы ответить явно не самым дружелюбным тоном, Чонгук опережает его, терпеливо объясняя:       — Я не использую фарму, Тэхён. Мы за честный спорт, так что…       — С такой нагрузкой ты не вывезешь, — отрезает Тэхён, хмуря брови. — Тебе понадобится поддержка, чтобы организм восстанавливался, как бы вы все это ни отрицали. Я понимаю, что это не совсем честно, но речь идёт о бое за титул, а не о проходном подпольном спарринге. Фарма необходима, чтобы Чонгук не отбросил коньки к официальным. Тем более, Минджэ точно не пренебрежёт ей. Он и так скорее всего добьётся разрешения на использование четырёхрукого на соревнованиях. Нельзя давать ему ещё одно преимущество.       — Это не преимущество, а грязь. Это вопрос чести и уважения к спорту и к другим бойцам. Мы хотим видеть честный робоспорт, такой, каким он только зарождался, — сжимая кулаки, со всей строгостью произносит Хосок, что возмущает ещё больше.       — Тогда мы говорим сейчас о разных вещах, Хосок, — грубо осаждает его Тэхён. — Знаете, какой ад проходят французские чемпионы, чтобы достигнуть вершины? Какие диеты и тренировки они соблюдают, чтобы оставаться в форме? Я ни в коем случае не смею умалять труды Чонгука и всех вас, но вы вообще представляете, что такое голод? А что такое боль, ломающая кости и разрывающая мышцы каждый блядский вечер? Да ты сам себе не принадлежишь! Я знаю спортсменов, которые видели жалкую шоколадку, и их уже начинало трясти. Понимаете, о чём я? А вы сейчас столкнулись с одним из них. Да, Минджэ может играть грязно, но он силён. Чертовски силён. И я не понимаю, почему до вас это не доходит. С таким ошеломительным успехом Джейкея вы, ребят, совсем забыли о том, каким трудом всё в этом мире достаётся, — выговаривается он на одном дыхании.       Его самого начинает трясти. Кровь бурлит в сосудах, пульсирует в висках почти до головной боли, а сердце всё бьётся быстрее и быстрее. Бьётся за Чонгука, за его жизнь, пытается достучаться до сознания всех собравшихся, вбить в голову, что сейчас речь идёт не о чести, не о грани между хорошим и плохим, а о здоровье. О здоровье Чонгука. Полное осознание этого моментально прогоняет тревогу, чтобы внушить самый настоящий страх.        — Это вам не цирковое представление, — произносит Тэхён неестественным голосом, ведь горло сдавливает от нахлынувшего напряжения. Он до боли сжимает руки, чтобы скрыть нервную дрожь, и, переведя дыхание, продолжает. — Я понимаю, вы все переживаете за моральное состояние Чонгука и справедливо злитесь на меня, не желая слушать. Но почему вы не думаете о его физическом здоровье? — спрашивает он, заламывая брови, и обводит всех медленным взглядом, в конце концов останавливаясь на Чонгуке.       Тот смотрит на него с таким искренним удивлением, что становится ясно: он и представить не мог, насколько Тэхён уже в нём, насколько того действительно заботит его будущее. Тэхён видит, как на несколько мгновений Чонгук забывает, как дышать, ведь, кажется, этот нелёгкий пазл их чувств тоже начинает складываться в его голове. И как только он вновь делает вдох, Тэхён продолжает:       — Ты угробишь себя, Чонгук, и некому будет биться за титул. Я знаком с одним фармакологом во Франции, его препараты самые эффективные и, по сравнению с другими, безопасные. Я могу заказать партию, а вы проверите их состав, если не доверяете мне. Вам останется только найти специалиста, который сможет всё правильно сделать и наблюдать за Чонгуком на протяжении всего курса. Я не призываю использовать фарму на самих официальных, но во время тренировок это обязательное условие. Врач сможет вывести её из организма перед соревнованиями, и вы пройдёте комиссию, и при этом Чонгук будет полон сил, — он делает паузу, решая, есть ли у него право на следующие слова, но потом всё же добавляет, — иначе я не смогу помочь вам.       — Но ты обещ… — сквозь зубы начинает Хосок, но Тэхён перебивает его, повышая голос:       — Я не стану принимать участие в том, что прикуёт Чонгука к инвалидному креслу, — с напором произносит он и на эмоциях указывает на Намджуна, уже откровенно злясь, — и не на «пару недель», а на всю жизнь, ясно?! — он всё-таки теряет контроль, срываясь на крик, отражающийся от стеклянных стен переговорной и растворяющийся в воцарившейся тишине.       Под удивлёнными, в какой-то степени даже стыдливыми взглядами Тэхён отворачивает голову в сторону, тяжело дыша и стараясь успокоиться. Вроде все такие любящие и заботливые, но тогда почему какая-то честь и принципы дороже жизни Чонгука? Ставить условия в положении Тэхёна тоже неправильно, но если это единственный выход вразумить парней, то пусть так.       Гнетущее молчание затягивается. Первым не выдерживает Хосок: он раздражённо цыкает и, метнув в сторону Тэхёна яростный взгляд, покидает переговорную, громко хлопнув дверью. Это очень не похоже на него, ведь именно он является одним из тех, кто подходит к проблеме с холодной головой, но, судя по всему, на правах брата Чонгука Хосок острее всех воспринимает предательство Тэхёна.       Последний может это понять, как и то, что даже здравые слова, произнесённые им, сейчас могут восприниматься в штыки. Поэтому остаётся лишь надеяться, что хоть какие-то крохи информации всё-таки достигнут адресатов, осев на подкорке пищей для дальнейших размышлений.       И Тэхён мысленно скрещивает пальцы, чтобы так оно и было.

      ⚙️⚙️⚙️

      День обращается ночным кошмаром. Время, со вчерашнего вечера до текущего момента, определяется чудовищными муками дум и рефлексии. Собственная комната становится тюрьмой страшнейших воспоминаний, а Юнги — её добровольным заложником, ведь даже здесь, в одиночестве, легче, чем в одном помещении с тем, кто возвращает его в тот ад снова и снова.       Но, что самое страшное, в этот раз Юнги ведь не оттолкнул. Несмотря на внутренний барьер, его что-то тянуло вперёд, тянуло рискнуть и переступить дозволенную черту, ощутив мягкость этих пухлых, соблазнительных губ. Попробовать на вкус, распробовать весь спектр их сладко-терпких оттенков, оседающих на языке горьковатым грейпфрутовым шлейфом. В моменте это казалось дурманом, опьяняющим разум, но ровно до того, пока он не открыл глаза, увидев на своей ширинке руку.       Мужскую руку.       У него периодически случались срывы и приступы тревоги, но такая паническая атака, как вчера, когда перед глазами всплывали чёткие очертания того самого монстра, а в ушах мерзким скрежетом звенел его голос, произошла впервые за много лет. Неужели с ним действительно что-то не так?..       Когда всё только случилось, ещё будучи ребёнком, он долгое время наблюдался у специалиста и думал, что происходящее с ним сейчас — лишь остаточное, то, что не пройдёт уже никогда. Но у «остаточного» не может быть таких масштабов. Однако это становится понятно лишь сейчас.       Столкнуться с Чимином после вчерашнего оказалось непосильной ношей. Пусть тот даже не подошёл, даже не заговорил, Юнги хватило только на несколько минут — потом секунды превратились в таймер бомбы, отсчитывающей время до эмоционального взрыва.       Но ведь так не должно быть. Он не должен проходить через всё это.       В какой-то момент мыслей становится так много, что самому уже справиться не получается. Ему нужна помощь, но от кого её ждать? От личного дьявола, пересечение взглядами с которым уже является спусковым крючком? Или от людей, которых он назвал «грязью» и «блядской заразой»?       При мысле о Намджуне и Джине в груди болезненно щемит. Чимин прав: он ведь ни разу не навестил друга в больнице. Да что там… Он же до сих пор даже не извинился, а ведь Намджуна сегодня уже должны были выписать.       Юнги трёт лицо, сгоняя полудрёму, и открывает слипающиеся под тяжестью бессонной ночи веки. За окном вовсю темнеет. Скорее всего, Хосок с Джином уже привезли Намджуна в мастерскую, а Юнги всё продолжает лежать здесь бесформенной лужей, бросив семью в столь тяжёлый момент и отдавшись в плен собственных демонов.       Он промаргивается и уставляется в потолок. Сумерки приятно окутывают тело, словно уговаривая остаться лежать и дальше, но так больше нельзя: Юнги делает над собой усилие и садится на кровати. В глазах темнеет ещё больше, а голова от резкой смены положения наливается свинцом. Юнги недовольно кряхтит, но всё-таки опускает ноги на пол и встаёт с кровати.       Где-то в конце коридора, в зоне отдыха, слышатся тихие голоса Джина и Намджуна, но теперь это не отпугивает — наоборот, придаёт сил для того, что уже давно пора было сделать. Юнги залпом выпивает остатки энергетика, стоящего на краю стола, и открывает дверь собственной «тюрьмы». Он бесшумно проходит вперёд, щурясь от света, заливающего коридор, и голоса становятся громче.       На мгновение Юнги останавливается, чтобы прислушаться, но, кажется, Намджун с Джином обсуждают что-то насчёт тренировок Чонгука или около того — точно не что-то личное, так что он со спокойной душой проходит дальше, не боясь, что прервёт их на самом важном.       Тревоги нет. Как нет и страха, ведь это давно нужно было сделать, поэтому Юнги не задумываясь идёт вперёд и, лишь для приличия постучав по косяку, заходит в зону отдыха.       — Можно вас на пару слов?