Сталью о сталь

      — Можно вас на пару слов?       Намджун с Джином мгновенно замолкают, переключая внимание на Юнги. В гостиной воцаряется напряжённая тишина. Парни настороженно переглядываются, пока Юнги не сводит взгляда с инвалидной коляски. Почему он в ней?..       Словно читая мысли, Намджун аккуратно, с большим усилием поднимается, удерживая руку на повреждённом боку, и морщится от боли. Юнги незаметно выдыхает, понимая, что это лишь временная мера, однако стоит перевести взгляд на лицо Намджуна, как он осознаёт: тот сделал это не для его спокойствия. Несмотря на очевидный дискомфорт, Намджун медленно распрямляет плечи, теперь становясь с Юнги на равных. Джин делает то же самое.       В их глазах читается вызов, готовность отразить очередную нападку, но теперь уже наверняка, а не как в тот роковой вечер. Сейчас они видят в Юнги врага, ещё одного человека, который против их связи. А ведь когда-то они втроём считали друг друга семьёй.       Юнги опускает голову и горько усмехается. В памяти ясно, как сейчас, всплывают кадры той ночи: каждое омерзительное оскорбление возвращается ему ударом ржавого лезвия по сердцу, каждый брезгливый взгляд — новой петлёй, стягивающей шею. И былая уверенность вмиг испаряется, потому что такое не простить.       Он бы не простил.       Однако Юнги всё равно сильно задолжал им.       — Я… — пытается нарушить тишину он, но язык отказывается слушаться. Слова просто застревают в горле, а до этого равнодушное сердце вдруг начинает колотиться с неведанной силой. Он так и не поднимает взгляд: просто не может. Это оказывается гораздо тяжелее. Да что там… Это оказывается нереальным. — Мне очень… — бесполезно.       С губ срывается нервная усмешка. За ней следующая. И ещё одна, пока в какой-то момент перед глазами не появляется пелена, а под рёбрами не начинает сводить болезненными судорогами. Под тяжестью вины колени подкашиваются, и Юнги падает на пол. Вместе с этим о холодную плитку разбивается первая и единственная солёная капля.       — Простите меня… — задушенно хрипит Юнги. Он сжимает руки в кулаки, больно скребя пальцами по твёрдому камню, и пытается выдавить из себя хоть что-нибудь. — Простите… — лихорадочно повторяет он, — я так облажался… Я… Те слова, что я ляпнул… За такое не прощают. Вы… Вы имеете полное право отвернуться от меня и больше никогда не назвать другом… Я… — Юнги задыхается в горечи, разрывающей глотку, обжигающей лёгкие. В ушах звенит, словно вокруг него выстраивают стены, не пропускающие ни звука извне, но усиливающие всё, что творится внутри. — Я… Только, пожалуйста… Поверьте, что я так не считаю. Всё то, что я наговорил… Это не так. Вы не такие. Я не имел права… Мне жаль…       В голове, как страшный фильм, мелькают кадры, где он в первый раз застукивает их, как орёт, выпуская своих же демонов на невиновных друзей, как узнаёт о помолвке Джина, как слышит выстрел, а потом едет на заднем сиденье, прижимая пропитанные кровью бинты к боку слабеющего на глазах Намджуна… Чёрно-белая плёнка ужасных воспоминаний прокручивается в секунды, но в ней нет конца: они повторяются по кругу снова и снова.       Дрожь сотрясает всё тело, лихорадочные спазмы скручивают рёбра, и Юнги теряется в этом. Он не позволяет слезам пролиться, а жалким всхлипам вырваться наружу, проглатывая их, но так и не может заставить себя поднять взгляд. Стыд, подкреплённый ужасной виной, оказывается сильнее гордости, сильнее принципов. И Юнги остаётся один, брошенный утопать в болоте собственных ошибок.       Пока в один момент на дрожащее плечо не опускается рука. Юнги широко распахивает саднящие от слёз глаза и замирает, боясь поднять голову и понять, что это лишь игра воспалённого сознания. Но через несколько секунд другого плеча касается ещё одна рука: кто-то тёплой ладонью уверенно ведёт по его спине и крепко прижимает к своей груди, в которой сердце отчётливо отбивает не меньший ритм.       По запаху кедрового геля для душа Юнги понимает, что этот «кто-то» — Джин. Но не проходит и нескольких мгновений, как рядом с ними медленно опускается и Намджун, обнимая уже со спины. Юнги жмуриться до звёзд перед глазами и утыкается макушкой в грудь Джина, сжимая в руках ткань его футболки.       — Простите меня… — продолжает шептать он, словно мантру, но теперь уже не так надсадно.       Сильные руки Джина плавно скользят от шеи до лопаток снова и снова, будто ведя немой монолог и убеждая, что всё в порядке. Размеренное дыхание Намджуна, немного сиплое из-за остаточного дискомфорта от раны, путается в волосах на макушке. Ему наверняка больно, но он терпит, обнимая Юнги ничуть не слабее Джина. От этого Юнги вновь ощущает укол вины, однако ничего не может с собой поделать: дрожь продолжает сотрясать тело, не позволяя прервать благостное мгновение. Чувство защищённости, рождающееся в груди и подгоняемое размеренно бьющимся сердцем, разносится по всему телу. Оно наполняет каждую клеточку успокаивающим теплом, заставляя сведённые до боли мышцы расслабиться, а следом за ними и сознание.       Такие знакомые, крепкие объятия друзей постепенно успокаивают: дрожь со временем затихает, а тяжесть в лёгких пусть и остаётся, но дышать становится проще. То ли из-за эмоционального всплеска, снявшего нервное напряжение, то ли из-за давно причитавшихся извинений наконец приходит облегчение. Лишь сейчас, будучи окружённым пониманием и поддержкой, Юнги осознаёт, насколько же ему этого не хватало. Всего этого: лёгкого кедрового запаха; объятий, наполненных семейным теплом; и чувства, что он больше не один.       — Всё хорошо, Юнги, — слышится тихий, неторопливый голос Намджуна. — Без тебя меня бы тут уже скорее всего не было… — он легко усмехается, будто говорит о каких-то пустяках, но Юнги от этого внезапно поднимает голову, резко оборачиваясь:       — Ты… — неверяще шепчет он, смотря в добродушные глаза Намджуна.       — Да, я знаю, что это ты стал донором, — так же спокойно произносит тот. — Так что я, считай, тебе жизнью обязан.        Щёки начинают гореть от прилившей крови. Смутившись, Юнги отворачивается в попытке сбежать от чужого взгляда, но с другой стороны его ждёт Джин.       Кроме Чимина, который тогда скорее издевался, чем говорил серьёзно, Юнги ни с кем ещё не обсуждал эту тему. И вообще предпочёл бы её замять, ведь в этом нет ничего сверхъестественного, чтобы в чрезвычайный момент пожертвовать свою кровь дорогому человеку. Однако прямо сейчас Намджун с Джином преподносят этот пустяк так, словно он совершил подвиг.       — На моём месте каждый из вас поступил бы так же, — бормочет Юнги, с несвойственной неловкостью опуская взгляд в пол.       — И всё же ты спас меня, — произносит Намджун и внезапно утыкается лбом в его макушку, шепча короткое: — спасибо…       Сердце переворачивается в груди, и Юнги удивлённо вскидывает брови, уставляясь на сидящего перед ним Джина. Тот ласково улыбается, и от этого момент кажется ещё более нереальным: на него не только больше не злятся, но и искренне благодарят. Такое поведение совсем вгоняет в краску, так что Юнги не выдерживает:       — Ну всё, всё… — с ноткой недовольства, прикрывающего смущение, говорит Юнги и выпутывается из объятий, поднимаясь с колен. — Тоже мне, заладили, блять… Забудем об этом: главное, что сейчас с тобой всё в порядке, — бурчит он.       Джин с Намджуном украдкой переглядываются и одновременно усмехаются. Видя это, Юнги тоже незаметно улыбается, ведь то, как те смотрят друг на друга даже мимолётно, как понимают друг друга без слов, как ненавязчиво касаются в знак поддержки, когда думают, что их никто не видит, — всё это настолько невинно, настолько чисто и по-настоящему, что совсем не вяжется с понятиями, брошенными Юнги в порыве ярости. И сейчас, замечая каждый из этих жестов трезвым взглядом, он не может поверить, что действительно мог произнести настолько ужасные вещи в отношении этих людей. Но теперь это неважно.       Юнги помогает подняться Намджуну и падает в кресло, наконец чувствуя, как один из грузов, тянущих душу ко дну, отвязывается, даря ощущение свободы. Намджун садится на соседний диван, морщась от боли, что не укрывается от взгляда Джина, который опускается рядом, подкладывая под его руку и поясницу подушку, чтобы снизить нагрузку на торс и лишний раз не тревожить заживающую рану.       Даже эта мелочь громче всяких слов говорит о том, что они буквально созданы друг для друга, и кто Юнги такой, чтобы спорить, только вот…       — Эй, а что за дела с помолвкой, Джин? — вдруг вспоминает он, хмуря брови. — Что это вообще за хуйня?       Только вернувшаяся лёгкость вмиг исчезает: лицо Намджуна каменеет, а в глазах Джина мелькает давно забытая скорбь, что заставляет напрячься ещё сильнее.       — О какой проблеме говорила твоя мать, что её можно решить только… так? — продолжает Юнги, опираясь локтями на колени.       — Это необходимо, чтобы закрепить договор о слиянии NR и VAC… — начинает Джин, но Юнги перебивает:       — Я помню, но… Блять, Харин же такая сука… И тем более вы с Намджуном… — он опускает взгляд на руку Намджуна, крепко, но не до боли сжимающую колено Джина.       Если раньше Юнги вцепился бы в этот невинный жест, морщась от отвращения, то сейчас он даже не сразу замечает, в какой момент Намджун касается Джина. А тот ведь и не отталкивает. После всего, через что они прошли, это кажется таким естественным и правильным, что разговоры о какой-то невесте смахивают на обсуждение балерины, танцующей на ринге прямо во время боя.       — Я не могу отказаться, Юнги, — серьёзно произносит Джин, вероятно, уже на автомате накрывая руку Намджуна своей, ведь делает это столь легко и непринуждённо, словно душа сама тянется к теплу, зная, что ей действительно нужно. — Я хотел поговорить с отцом, оспорить это, но он знает про мастерскую… Да и учитывая то, что он поддерживает аферу «RT-Industries», находясь в прекрасных отношениях с их верхушкой, то ему ничего не будет стоить договориться и просто снять нас с официальных. Я вообще удивлён, как он раньше это не сделал: наверное, хотел оставить себе рычаг давления, — с ядовитой горечью усмехается Джин.       Юнги стискивает челюсть от переполняющей злобы, уже не понимая, кто хуже: ублюдок Минджэ, компания или отец Джина. Жадные, испорченные эгоисты, с которыми невозможно прийти к согласию.       — Слушай, а если действовать через Харин? — внезапно говорит Юнги, немного оживляясь. — Что, если…       Снизу вдруг доносится щелчок замка, а затем и голоса Чонгука с Хосоком, сопровождающиеся приближающимися шагами.       — Они знают про свадьбу?.. — тихо спрашивает Юнги, переводя обеспокоенный взгляд на Намджуна с Джином, но последний лишь мотает головой, становясь ещё мрачнее.       Это невероятно тяжело, ведь с одной стороны, Чонгуку сейчас действительно лучше не забивать голову лишним, но с другой — они ведь их семья, а такая информация — не пустой звук. Джин принимает решение в пользу первого, и Юнги не имеет никакого права судить его.       Они втроём замолкают, и через несколько секунд в арке показываются Чонгук с Хосоком. Однако только они заходят, как, словно по команде, резко останавливаются, уставляясь на парней. У обоих на лицах застывает замешательство, когда они медленно оглядывают троицу, будто оценивая обстановку.       — Эм… А у вас типа… Ну… Всё хорошо? — неловко спрашивает Хосок, первым отоходя от удивления видеть их спустя столько времени вместе.        Юнги переводит взгляд на Намджуна с Джином, безмолвно предоставляя им право решать, что ответить, а те лишь слабо, но вполне искренне улыбаются, и Намджун всё же отвечает за троих:       — Да. Теперь да, — уверенно произносит он, и Юнги замечает, с каким облегчением Чонгук расслабляет плечи.       От этого вновь становится стыдно, ведь даже если парни и знают не все подробности, они всё равно переживают, видя, как с близкими людьми происходит что-то такое, что буквально отравляет их душу изнутри. Чужое волнение было даже сильнее, чем Юнги себе представлял, ведь гораздо тяжелее быть просто наблюдателем, не имеющим возможность изменить ситуацию, чем быть её непосредственным участником. Теперь Юнги понимает.       — Наконец-то… Надеюсь, мы больше к этому не вернёмся, — под нос себе шепчет Чонгук и падает на свободный диван, устало прикрывая глаза.       Он вымотан не меньше Юнги. Если вдуматься, у них похожие ситуации, только «дьявол» Чонгука носит нимб с белыми крыльями, которые с каждой новой встречей всё сильнее пропитываются алыми каплями, сочащимися прямиком из сердца Чонгука. У них с Юнги разная боль, но есть то общее, что позволяет её сравнивать: они оба перед ней бессильны.       Юнги сцепляет руки в замок, склоняя голову над коленями. Оказывается, пока он закрывался в себе, жизнь других не ставилась на паузу — она продолжалась, бежала вперёд, причиняя боль и не жалея никого. Даже его семью, пока его не было рядом.       Не проходит минуты, как на лестнице вновь раздаётся топот, Юнги вскидывает бровь, с вопросом глядя на парней, ведь Тэхёна с Чимином уже выпроводили, но ответ не заставляет себя ждать.       — Меня, конечно, бесили бесконечные разговоры о «легендарном» Джейкее… — с лестничной клетки раздаётся уставший голос Мирай, и через пару мгновений в арке показывается она сама, — но постоянные обсуждения этого ублюдка и его металлолома ещё хуже, — с явным раздражением произносит она, небрежно кидая сумку на пол и падая на диван рядом с Хосоком. Тот сразу же закидывает ей руку на плечо, принимаясь успокаивающе перебирать ярко-красные волосы.       — Я не ослышался? — даже через очевидную измотанность Чонгук ухмыляется, не упуская шанса поддеть Мирай.       — Не ослышался, — сквозь зубы говорит она, бросая на него убийственный взгляд, но не пытается «уколоть» в ответ.       — Всё настолько плохо? — уже без ухмылки спрашивает Чонгук, отрываясь от спинки дивана.       — Ужасно! Это пиздец, мальчики, — плаксиво выдаёт Мирай. — Сейчас все — абсолютно все — говорят про Минджэ и его Кайроса. Про ваш бой уже слухи пошли: твои ненавистники теперь не нарадуются — выдумывают всякое, лишь бы поглубже закопать тебя, мелкий. Из-за того, что он уделал тебя, его имя ходит по всем подпольным аренам. Теперь все, кому не лень, хотят увидеть его бой, но сами ссут вызвать, потому что и его собственные шавки хорошо потрудились: только волнения из-за смертей начали утихать, как они подлили масла в огонь, снова заладив песню про то, что капсулы — прямая дорога в гроб. Ха! — едко усмехается Мирай, закатывая глаза. — Но наш «драгоценный» Минджэ ведь всех спасёт! Он же борется за безопасность, за переход к ручной системе! — с наигранной страстью восторгается она, настолько омерзительно повышая голос, что все невольно морщатся. — Во-о-от, — подтверждает она, — а я это почти каждый день слышу. Фу, аж тошно… — кривится Мирай, но потом уже серьёзнее добавляет, — вы обязаны что-то с этим сделать: боёв становится всё меньше и меньше. Боюсь, если мелкий не победит, им действительно ничего не помешает перейти на ручную систему, потому что даже испуганная смертями толпа их поддержит.       — Вот и причина убийств на глаза, — совсем невесело усмехается Юнги, но его не поддерживают: Чонгук напряжённо, в ожидании смотрит на Хосока, словно безмолвно спрашивая у него разрешение на что-то, чего Юнги ещё не знает. Последний переводит взгляд на Джина и Намджуна, но и их внимание полностью обращено на того. — Что происходит?       — Этот цветочник поставил условие, что не будет помогать, если Чонгук не сядет на фарму, и предложил заказать её из Франции «по связям», — не сводя взгляда с Чонгука, произносит Хосок. Он смотрит хмуро, с вызовом, предельно ясно демонстрируя свою позицию.       Юнги может его понять. Действительно может, ведь они за честный спорт, однако…       — Как показала практика, Минджэ и правда — не хер с горы. Тренировки будут тяжёлыми, если мы хотим всё успеть, так что… — начинает Юнги, но Хосок перебивает его с несвойственным раздражением:       — И ты туда же? Он уже подставил нас, как вы можете ему верить?       — Я тоже не верю ему, Хо, — серьёзно произносит Юнги, замалчивая подробности, о которых ему поведал Чимин. — Но сама идея с фармой не такая уж плохая. Когда мы готовились к официальным в прошлый раз, — говорит он, всё так же обращаясь к Хосоку, — Юна предлагала использовать фарму, потому что даже тогда Чонгук не успевал восстанавливаться, и результат вы сами знаете. А сейчас мы имеем дело с ещё более сильным противником. Это ударит по здоровью Чонгука, — твёрдо, но без укора заключает Юнги, выдерживая возмущённый взгляд Хосока.       И только тогда тот сдаётся: с его губ срывается тяжёлый выдох, он немного расслабляется и, приходя в себя, произносит:       — Да, я понимаю. Просто… Мне тяжело адекватно воспринимать слова этого… Тэхёна, — с большим усилием Хосок заставляет себя назвать Тэхёна по имени, но Чонгук, судя по смягчающимся чертам лица, оценивает это по достоинству. — Так что вы предлагаете тогда?       — Давайте посмотрим, что за препарат пришлют Тэхёну, и если с ним действительно всё будет в порядке, то используем его, — говорит Джин.       — Я могу позвонить Юне, может, она согласится помочь, — добавляет Юнги.       — Она всё ещё занимается фармой? — выгибает бровь Чонгук. — Было бы хорошо, если бы это был проверенный человек. Слышал, здесь бойцы, сидящие на допинге, выстраивались к ней в очередь. Да и план питания она мне хорошо тогда подобрала.       — Было дело, — отвечает Юнги. — Ты только анализы все сдай в ближайшее время, и с этим она точно разберётся. А вот насчёт фармы… Да, у себя в городе она продолжает вести ещё несколько спортсменов, но не уверен, согласится ли снова приехать.       Всех устраивает такое решение, так что разговор перетекает в другое русло: они, как несколько месяцев назад, когда всё ещё было хорошо, говорят о новом фильме про гонки, вспоминают нелепые моменты из жизни, непременно вызывающие смех, пусть и совсем слабый, усталый. Юнги скучает по этому. Безумно скучает по времени, когда жизнь не катала их на эмоциональных качелях, проверяя выдержку на прочность.       Они все скучают. Поэтому хватаются за этот момент, даже будучи выжатыми как физически, так и морально. Это их безопасное место, их добровольная и столь необходимая иллюзия, что всё хорошо. И никто не собирается отказываться от такого щедрого подарка, как этот миг, даже несмотря на то, что все они понемногу свыкаются с мыслью о том, что ждёт впереди.       Стрелки быстро отсчитывают время до позднего вечера, когда настаёт пора расходиться. И это первый раз за долгое время, когда на душе у Юнги нет тяжести. Есть волнение за будущее, беспокойство за состояние близких, но не тяжесть, мешающая сделать даже короткий вздох.       Юнги уходит в комнату одним из последних, но, увидев, что на часах ещё нет двенадцати, решает не затягивать и набрать Юну прямо сейчас.       — Давно ты не звонил, — буквально после второго гудка раздаётся в трубке мягкий, но немного встревоженный голос. Юнги только собирается спросить, что случилось, как следующий вопрос ставит в тупик. — Это из-за Чимина?       — Что?..       Только успокоившись, сердце вновь начинает отбивать быстрый ритм, словно предупреждая о приближающейся опасности. Лишь одно звучание этого имени обостряет все чувства, усиливая инстинкт выживания уже на ином уровне. Ведь его «дьявол» даже не пытается скрыть собственный облик, представая во всей красе.       — Почему ты так решила? — спрашивает он лишённым твёрдости голосом, предугадывая ответ.       — Он звонил мне буквально несколько часов назад и… Да, он рассказал, что произошло. Юнги, мне очень жаль, давай я… — начинает лепетать Юна, но Юнги перебивает:       — Зачем он тебе рассказал?       Его голос непроизвольно становится жёстким, а кровь бурлит всё сильнее, заглушая все мысли, кроме одной: для чего он продолжает всё это.       Молчание вновь затягивается, словно Юна не может решить: стоит ли говорить или нет, но после всё-таки отвечает:       — Чимин спрашивал у меня кое-что. Хотел знать моё мнение, и я… Я его поддержала. Вы с ним ещё не поговорили? — Юнги хватает лишь на то, чтобы промычать что-то нечленораздельное в знак отрицания, но Юне этого оказывается достаточно. — Он не желает тебе зла. Пожалуйста, выслушай его, когда он решит обсудить произошедшее между вами, ладно? Так будет лучше.       — Что будет лучше? — с напором спрашивает Юнги, понимая, что ещё немного — и начнёт злиться из-за этой неопределённости, но Юна просто игнорирует его вопрос.       — Так, для чего ты звонил? Я собираюсь приехать через три дня, так что…       — Уже неважно, я тебя встречу. Спокойной ночи, — тараторит Юнги и, не дождавшись ответа, сбрасывает вызов.       Это действительно уже неважно. Вообще всё становится неважным, кроме Чимина, который не хочет отставать даже после того, что произошло вчера. Юнги не был готов так быстро столкнуться с ним вновь, но чувство беспомощности от ожидания очередного удара слишком невыносимо. Особенно теперь, когда Юнги точно знает, что вскоре он снова придёт за ним.       Только вот молиться и ждать означает отдаться на корм собственным едким мыслям, которые съедят заживо быстрее, чем Юнги вновь встретится взглядами с этими пронзительными, обнажающими самую душу глазами. Поэтому он принимает решение сам.       23:58       Вы:       Если хочешь поговорить, то не надо сначала советоваться на стороне.       Говори прямо.       Юнги не успевает даже выключить и отбросить телефон от греха подальше, когда на экране уже высвечивается ответ.       

23:58

      Пак Чимин:

Хах как быстро работает испорченный телефон

Всё будет, пупс

Завтра мы едем проветриться.

      

⚙️⚙️⚙️

      Когда на телефон приходит фотография феррари с камер на повороте, начинается обратный отсчёт. У него около трёх минут до столкновения. Теперь на часах имеет значение лишь одна стрелка.       Секунда. Две. Три…       Время идёт. Бежит. А Юнги всё сидит, уткнувшись в монитор, и наивно надеется, что угроза минует. Глупо. Но что ещё глупее — уповать на последний момент, ведь прошла целая ночь, а он так и не собрался с мыслями. Со вчерашнего вечера картинка на экране сменилась лишь трижды: первый — когда Юнги включил компьютер, решив, что не сможет уснуть; второй — когда запустил программу; третий — когда тот сам погас из-за долгого бездействия. Монитор темнеет до сих пор, но сосредоточенный взгляд Юнги так и не отрывается от него.       Тем временем стрелка проходит первый круг.       А что ещё Юнги может сделать, если ангел-хранитель отворачивается от него, прогибаясь под волю дьявола. По сравнению с Юнги, всё чаще попадающим в ловушку собственных сомнений, Чимин всегда уверен в своих действиях на все сто, так что пойти против его слова значит допустить очередную ошибку. Юнги не может себе это позволить, поэтому отказ ехать даже не рассматривается. Вопрос в другом.        Стрелка заходит на третий круг.       Что ещё за «проветриться»? Что Чимин собирается делать? Эти вопросы переплетаются в голове со словами Юны, запутывая мысли. Почему «так будет лучше»? Единственное условие, при котором это возможно, — если Чимин в конце концов отстанет от него. Или это лишь очередное заблуждение? Юнги теряется в суждениях.       А стрелка дёргается в последний раз, знаменуя конец отсчёта мерзким писком замка. Он прокатывается по мастерской, влеча за собой волну мурашек.       Он здесь.       До Юнги моментально долетает знакомый, до раздражающего приятный голос, но он не вслушивается в слова — всё внимание на звучании, таком глубоком и неизменно дерзком. Оно становится громче, по мере шустро приближающихся шагов, слишком очевидно выдающих конечную цель.       Не проходит и нескольких секунд, когда Чимин останавливается прямо перед столом Юнги и беспардонно опирается на столешницу. Опущенный взгляд Юнги теперь оказывается направлен чётко на чужие руки. Те самые, с аккуратными, ровными пальцами и гладкой, загорелой кожей, мягко обтягивающей выпирающие вены. Именно те, что нежными и одновременно напористыми касаниями очертили весь торс, без спроса спустившись…       — Ну что, пупс, готов? — с ухмылкой спрашивает Чимин, вовремя прерывая поток мыслей.       — Я же просил не называть меня так, — усталость и осознание бессмысленности подобных препираний искажает голос, лишая его должной ноты возмущения.       Юнги делает над собой усилие и медленно поднимает взгляд, скользя им по струящемуся рукаву шёлковой рубашки, открывающей вид на острые ключицы с почти зажившими синяками, по длинной шее, исполосованной сереющими следами от грубо сдёрнутого чокера, по затянувшимся царапинам на щеке, пока не доходит до глаз. Дыхание застревает в горле, потому что даже жёлтые линзы больших квадратных очков не скрывают привычных дерзких искр.       — Не помню такого, — беззаботно пожимает плечами Чимин, смотря на Юнги поверх очков, словно позволяя заглянуть глубже, в самое пекло разгорающегося на дне зрачков азарта.       В его поведении ничего не меняется: дерзость с упрямством всё так же питают каждое действие, однако Юнги всё равно чувствует себя обманутым. Почему Чимин ведёт себя так, словно ничего не произошло? Словно это не он трясся над Юнги, прижимая к своей груди, в которой не умеющее лгать сердце заполошно билось в неподдельном страхе за чужое состояние. Словно это не он шептал в макушку успокаивающие слова, уверяя, что будет до последнего рядом, что с ним Юнги в безопасности. И словно не он продолжал крепко обнимать его ещё долгих полчаса после того, как паника отступила.       Неужели ему настолько плевать на всё? Почему-то от этого внутри неприятно колет, но Юнги не позволяет этой мысли пустить корни.       — Говори, что хотел, — произносит он, натягивая на себя маску хладнокровия.       — Пойдём, и сам всё увидишь, — с привычной игривостью продолжает Чимин и кивает головой в сторону выхода.       Юнги прищуривает глаза, внимательнее присматриваясь к Чимину, но тот лишь кокетливо разворачивается и направляется к двери. Точнее, не сам Чимин, а та самая модель с обложки журналов, с экранов телефонов в очередном интригующем интервью, где требуется играть на публику, держать образ сияющей звезды, подогревая интерес несмотря ни на что. Да, Юнги обычно и видит лишь эту его сторону, но сейчас непринуждённость кажется лживой. Создаётся ощущение, словно актёра просят сыграть роль самого себя, но всё же роль остаётся ролью со всеми ремарками режиссёра, чтобы картинка была эффектней.       С Чимином что-то происходит. Нечто необычное, ещё совсем неизведанное, что никак не даёт покоя. Поэтому он хватает со стола телефон с ключами от машины и догоняет своего же дьявола.       — Куда мы? — спрашивает Юнги, когда они выходят на парковку.       — Я же победил тебя в гонке, — самодовольно отвечает Чимин, но даже не оборачивается, продолжая идти, не сбавляя шаг, — так что мы едем исполнять моё желание.       Юнги чуть не спотыкается на ровном месте. Юна предупреждала о другом: о разговоре, с которым Юнги как раз и не хотел тянуть. А выходит, он лишь самолично приблизил собственную «казнь». Другого определения не получается подобрать, потому что даже представить страшно, что Чимин может пожелать. Особенно если учитывать, что после случившегося он ведёт себя совершенно спокойно.       Однако долг платежом красен — Юнги знает, поэтому сглатывает тяжесть, подкатывающую к горлу, и следует за Чимином, нервно перебирая в кармане ключи. Феррари стоит рядом с его корветом, так что он уже собирается нажать на кнопку брелока, чтобы разблокировать машину, как Чимин зачем-то обходит собственный автомобиль и открывает пассажирскую дверь.       — Карета подана, — с чересчур яркой ухмылкой говорит он, изображая приглашающий жест дворецкого.       Но Юнги не двигается с места. Он, как самый строгий критик, видевший Чимина во всевозможных амплуа, всё острее ощущает эту искусственность, так старательно скрываемую излишней манерностью. В его действиях становится слишком много отточенности, словно он пытается применить знакомую схему поведения в незнакомой ситуации. Это начинает раздражать.       — Я не сяду к тебе в машину.       Юнги непреклонен: голос твёрд, брови нахмурены, а взгляд направлен прямо на Чимина. И кажется, это верная формула для решения задачи, ведь натянутый образ даёт первую трещину. Всего одну: на лице Чимина так и остаётся дерзкая ухмылка, но в глазах пропадает игривая лёгкость, сменяясь тяжестью, настороженностью. Этого оказывается достаточно, чтобы подтвердить догадку: каждое его действие сейчас — чётко выверенный шаг, чтобы добиться своего.       — Почему? — чуть прищурив глаза, спрашивает Чимин, но дверь так и держит открытой.       — Я знаю, как ты водишь, — не уступает Юнги, продолжая проверять выдержку Чимина неподвижным взглядом.       — Что-то тебя это не остановило в прошлый раз, — с губ Чимина срывается короткий нервный смешок, но он моментально маскирует его, заставляя голос звучать с вызовом, — разве нет?       Он словно провоцирует, намекая на то, как подвозил Юнги до мастерской после того, как тот немного успокоился. Давит на слабые места, защищаясь, ведь чувствует, как теряет преимущество, как его начинают разгадывать.       — Я бы не сел, не доведи ты меня до того состояния своим поцелуем, — Юнги сжимает кулаки и едва держится, чтобы не произнести это сквозь зубы, потому что внутри уже начинает кипеть.       — Но ты же не оттолкнул меня! — выпаливает Чимин, резко опираясь на крышу машины — единственного разделяющего их объекта. Он, словно загнанный в ловушку, первым нарушает зрительный контакт: взгляд совсем несвойственно мечется, будто Чимину впервые приходится подбирать слова. — Тебе было интересно, признай, — в конце концов произносит он, роняя нервный смешок. — Да что там… Ты же сам мне ответил!       Слова прилетают ударом под дых, на миг совершенно обезоруживая. От неожиданности Юнги даже разжимает кулаки, во все глаза смотря на Чимина, который кажется не менее потрясённым.       — Я ответил?.. — неверяще шепчет Юнги. До Чимина моментально доходит масштаб собственной ошибки, и он виновато закусывает губу, опуская голову, но становится уже поздно: ярость овладевает разумом Юнги. — Я ответил?! В какой момент?! Когда сказал, что ненавижу всё это? Или когда не смог дышать от накрывшего приступа, а? Когда, Чимин?! Что твоя блядская задница приняла за ответ? — запальчиво кричит он, не замечая больше ничего и не стесняясь даже охраны. Тормоза срывает, и с языка слетает всё то, что так долго копилось. Без всяких фильтров и прелюдий. — Хотя, о чём это я… Ты же срать хотел на других! В твоём мире существует лишь «я» и «хочу», а люди — просто бесчувственные игрушки, способ развлечь себя. Какого хера ты вообще выбрал именно меня? — не успокаивается Юнги, но в голове мигом всплывает уже когда-то данный ответ. — Ах, точно… Тебе же скучно… Ты же, блять, течёшь, как шавка последняя, когда тебе кто-то не даёт. Готов поспорить, вернулся позавчера домой и был на седьмом небе от счастья. И скажи-ка, сейчас мы поедем к тебе, чтобы ты закончил начатое? Понравилось видеть меня в таком состоянии, да? Отвечай!       — Прости…       — Ты, блять, издеваешься?! — выпаливает Юнги, в гневе хлопая ладонями по крыше феррари.       Чимин вздрагивает от глухого звука, но голову так и не поднимает. Его пальцы только сильнее вжимаются в край крыши автомобиля, едва ли не оставляя царапины. Но Юнги не замечает этого.       Эмоции переполняют: ярость, бешенство, несправедливость, досада — всё смешивается, раздувая внутри пожар. Чимин думает, что Юнги настолько тупой? Что его вот так просто можно обвести вокруг пальца, сначала прикинувшись, что ничего не произошло, а потом, в случае чего, пропищать дежурное «прости», и безнаказанно продолжить издеваться? Юнги — не безвольная кукла, с которой можно играть, как вздумается. Хватит.       Он тяжело дышит, ощущая, что новая волна вот-вот накатит, подтолкнув его продолжить, но слова так и застревают в горле, когда Чимин повторяет:       — Прости меня…        Голос тихий, вынуждающий напрячься, чтобы услышать, что помогает немного прийти в себя. Пелена ярости слегка рассеивается, позволяя анализировать происходящее. Чимин до побеления костяшек сжимает край крыши феррари, так и не поднимая головы, сильно сутулясь и всеми силами пытаясь сдержать дрожь, которая пробирает всё тело, заставляя трепетать как осиновый лист.       — Пожалуйста, просто сядь в машину… — чуть громче произносит Чимин, но голос подводит и совсем не искуственно: он звучит надломленно, так, словно горло сдавливает болезненными спазмами.       Юнги не видит его лица, но внезапный судорожный вздох, ещё больше сотрясающий тело Чимина, раскрывает все карты, лишая дара речи. Юнги стоит, опираясь на крышу феррари, ведь теперь это остаётся единственной опорой, когда он понимает, что именно происходит и что это была за искуственность в чужом поведении.       — Сядь в машину! — срывается Чимин, резко вскидывая голову.       Крик, пропитанный таким отчаянием, что по спине невольно пробегает холодок, растворяется в тишине леса, и чужая маска разбивается вдребезги, являя взору все старательно скрываемые секреты.       Юнги едва ли не отшатывается, стоит ему увидеть лицо Чимина: из старой раны на нижней губе сочится кровь от того, с какой силой её прикусывают, брови заломлены в такой мольбе, словно от прозвучавшей просьбы зависит чья-то жизнь, а глаза настолько красные, будто Чимин рыдал целую ночь. Но поблёскивающих дорожек на щеках нет — они все на жёлтых линзах брендовых очков, где собрались из капелек слёз, сорвавшихся прямо с ресниц под силой притяжения.       Теперь Юнги точно видел Чимина во всех амплуа, и это, насквозь пропитанное стыдом, виной и осознанием, что же он натворил, — самое страшное, ведь абсолютно не идёт Чимину, обнажая истинные чувства. Теперь Юнги верит.       Он, больше не говоря ни слова, обходит злополучное феррари и садится на пассажирское сиденье. Чимин захлопывает за ним дверь, громко шмыгая носом, и небрежно вытирает шёлковым рукавом кровь с подбородка, немного размазывая её. Однако никого это не волнует. Чимин дёргает головой, откидывая со лба прилипшие волосы, и зачёсывает их назад, после чего занимает водительское кресло и заводит машину.       Молчание не прерывается, ни когда феррари выезжает с парковки, ни когда выворачивает на трассу. Чимин не сводит взгляда с дороги, Юнги — с окна. Пункт назначения до сих пор не известен, но теперь вовсе не он занимает мысли. Теперь уже не важно, даже если это будет квартира самого Чимина.       Феррари не мчится по трассе, а спокойно едет, плавно вписываясь в повороты, аккуратно обгоняя чересчур медлительных водил и тормозя на всех светофорах, пока не выезжает на нужную парковку. Они останавливаются у больницы.       От вида этого места в груди начинает неприятно щекотать: Юнги с детства ненавидит их. Он впервые за всю поездку обращает взгляд на Чимина, молча ожидая объяснений.       — Я вчера говорил с Юной, — безэмоционально произносит тот, продолжая сжимать пушистый руль, но так и не поворачивается к Юнги лицом. — Я не знаю, что с тобой произошло, но я вижу, что творится сейчас, и это не норма. Тебе нужна помощь, — говорит он, и Юнги испытывает чувство дежавю, вспоминая, как-то же самое, когда-то сказала ему Юна. — Я лично договорился со своим специалистом, чтобы он оставил время. Тебе осталось только подписать договор, — продолжает Чимин, не сводя взгляда с лобового стекла. — Хватит убегать, Юнги. Пора уже решить эту проблему, — он, наконец, поворачивается к нему, смотря столь же спокойным, лишённым всяких эмоций взглядом, и договаривает. — Давай, тебя ждут на пробную консультацию. Займись своим психическим состоянием — это моё желание.